Do You See the Stars?

Тоска — она везде. В повседневном кофе, которое со временем становится самым обычным, хотя раньше в нём казался вкус его губ — горьковатый, терпкий, с той самой сладостью, которая остаётся на языке после долгого поцелуя. Тоска — она в пустой половине кровати. Сначала замечаешь это каждую ночь: холод простыни с другой стороны, непомнящая чужого запаха подушка, одеяло, которое некому стягивать на себя во сне. Потом привыкаешь. Ты начинаешь спать ровно посередине, уверяя себя в том, что так даже удобнее, но наутро ты всё равно просыпаешься на том месте, которое когда-то было твоим, потому что тело помнит границы, которые вы установили вместе. Потому что ты даже в бессознательном состоянии не решаешься занять место, которое когда-то принадлежало ему. Оно пустует, но оно всё ещё не твоё. Тоска — она в случайных лицах на улице. Ты идёшь по городу, смотришь на прохожих, и вдруг, на долю удара сердца — чей-то поворот головы, чья-то походка, чей-то смех за спиной заставляет замереть. Сердце пропускает удар, в груди становится тесно. Ты разворачиваешься, чтобы окликнуть, уже веришь, что это он. Что он вернулся. Что все эти годы, месяцы и расстояния были ошибкой и недоразумением. А потом этот человек оборачивается, и это совсем не он. Это никогда не он. У него другой цвет глаз, другой разрез губ, другой цвет волос. Ты извиняешься перед незнакомцем, который смотрит на тебя с недоумением, и идёшь дальше с мыслью: «Сколько ещё? Сколько ещё раз я буду видеть его в каждом встречном?». А ответа нет. Тоска не даёт ответов. Только задаёт нелепые вопросы. Она встречается и во сне. Это самое страшное. Днём ты можешь себя контролировать — не смотреть его фотографии, не заходит на его страничку, не думать о нём. Ну, почти. А ночью ты беззащитен. Ты закрываешь глаза, проваливаешься в темноту, а он там. Всегда там. Он идёт рядом по набережной, его рука касается твоей. Он смеётся, запрокинув голову, и ты видишь его ямочки на щёках, которые вечно так и хочется поцеловать. Он говорит тебе что-то, но ты его не слышишь, хоть и понимаешь, что это важно. А потом ты просыпаешься в пустой комнате и холодной постели. И несколько тех самых жестоких секунд ты не помнишь, что его нет. Ты ищешь его руку под одеялом. Ты поворачиваешь голову, чтобы сказать «С добрым утром». И только тогда, когда рука находит пустоту, а слова застревают в горле, ты вспоминаешь. День уже испорчен. Он испорчен ещё до того, как встал с кровати. Первые минуты бодрствования подарили тебе надежды, а суровая реальность их украла. Снова. Как делала уже множество раз. И она продолжает это делать. Тоска бывает в привычках, которые ты перенял у него. Замечаешь ты это внезапно. Ты начинаешь пить чай с мёдом, хотя до этого ты ненавидел сладкое. Ты складываешь вещи определённым способом, как делал и научил тебя он. Ты говоришь «Спасибо» так, как делал это он — с лёгким наклоном головы и улыбкой кончиками губ. Ты смеёшься над его шутками, которые раньше не понимал. Ты стал им. По кусочкам, по привычкам, по маленьким жестам, которые когда-то принадлежали только ему. И каждый раз ты ловишь себя на этом, но не понимаешь, что чувствовать в такие моменты. Гордость? Он оставил в тебе частичку себя, а значит, вы были настоящими. Или боль? Он ушёл, а ты продолжаешь его играть, как самый дешёвый актёр, который не может выйти из роли. Ты смотришь в зеркало, и иногда видишь не себя. Его. Его улыбку, его взгляд, его манеру поправлять волосы. Отводишь взгляд, ведь на это смотреть слишком больно. Тоска бывает и в датах. В календаре, который стал полем битвы. День первой встречи. День первого поцелуя. День, когда вы сказали друг другу «Я люблю тебя» впервые. День, когда он ушёл. День, когда ты ушёл сам. Ты помнишь их все. Ты не можешь их забыть, даже если очень хочешь. Они выжжены в памяти, словно клеймо. В эти дни ты становишься невыносимым. Для себя. Для окружающих. Для мира. Ты не выходишь из дома, не отвечаешь на сообщения, лежишь на диване и безжизненно смотришь в потолок. Или наоборот — идёшь в бар, напиваешься там, а после плачешь в кабинке туалета, уткнувшись лицом в колени. В эти дни ты ненавидешь себя. Ненавидешь его. Ненавидешь Вселенную, которая позволила этому случится. А на следующий день ты просыпаешься, делая вид, что ничего не было. Что дата — просто глупая цифра. Что ты не считал дни, часы, минуты с того, как вы расстались. Но ты же считал. Считаешь до сих пор. И будешь считать до тех пор, пока не перестанешь дышать, а твоё тело не опустят в холодную землю. Тоска — она везде. Она не кричит. Она не стучится в дверь. Она просто становится фоном. Становится тихим серым небом, которое висит над тобой так долго, что ты уже перестаёшь ждать солнца. Ты привыкаешь к ней, как привыкают к хронической боли. Она есть, она никуда не делась, но ты научился с ней жить. Ты встаёшь, умываешься, идёшь на работу, улыбаешься коллегам, смеёшься, дышишь, живёшь. Со стороны кажется, что ты, вроде как справился с этим. Что ты живёшь дальше. Что тоска осталась в прошлом, вместе с ним. Но это же не так. Она просто научилась прятаться. Она живёт в синяках под глазами, которых не было три года назад с ним. В седых волосках, которые появились слишком рано. Она изменила твоё тело, твои привычки, твою душу. Ты стал другим человеком. Ты смотришь на старые фотографии и не узнаёшь себя — того человека, который улыбался не наигранно. Тот человек умер. Или же не умер, а спрятался так глубоко, под слоями одиночества и невысказанных слов. Иногда ты думаешь, что бы было, если бы вы не разошлись. Если бы ты не испугался. Если бы он тогда догнал тебя в тот день и сказал «Не уходи. Останься». Если бы ты обернулся. Ты прокручиваешь в голове сотни вариантов, тысячи сценариев и моментов, милионны «А что, если». Но ни один из них не становится реальностью. Ты здесь, чуть ли не на краю Земли, смотришь на звёзды, которых в городе не видно. Ждёшь. А чего? Не понятно. Может, чуда. Может, знака. Может, просто того, чтобы тоска перестала быть фоном и стала чем-то иным. Чем-то, что можно потрогать. Чем-то, что можно позвать по имени. Она не перестанет. Тоска не перестаёт, она лишь меняет форму. Как вода, которая превращается в лёд, в пар, в облака, но никогда не исчезает полностью. Она всегда возвращается. Дождём. Снегом. Туманным утром, когда ты выходишь на крыльцо и не видишь океана — только белую пелену, в которой тонут все ориентиры. И ты стоишь на пороге, смотришь в эту бесконечную белизну и думаешь: «Может, это и есть тоска. Белое, пустое, бесконечное. То, в чему нет ни начала, ни конца». А потом ты делаешь шаг. Потому что другого выхода нет. Потому что ты не можешь оставаться на пороге вечно. Потому что где-то в этой белизне — или за ней, или внутри неё — есть ответ. Или хотя бы вопрос, который стоит задать. Ты идёшь. И тоска идёт с тобой. Как тень. Как дыхание. Как вторая кожа. Ты уже не пытаешься от неё избавиться. Ты просто учишься с ней жить. Пить кофе, который стал обычным. Спать на своей половине кровати. Проходить мимо незнакомцев, которые похожи на него. И ждать. Ждать того, что однажды — может быть, сегодня, может быть, завтра, может быть, никогда — тоска перестанет быть пустотой. И станет чем-то другим. Чем-то, что имеет имя. Его имя.

***

Феликс вообще не думал, что когда-то окажется в Исландии. Он вообще не думал, что окажется где-то, кроме того города, где они гуляли под фонарями и придумывали свою личную историю. Это был их текст. Их тайный язык. Их способ сказать друг другу то, для чего у обычных людей не хватает слов. Он писал, его парень читал, и между строк возникало что-то такое, что невозможно было удержать в реальности. Слишком яркое, слишком хрупкое, слишком похожее на звёзды, которые видишь только в безлунную ночь, далеко от города. Феликс был писателем. Не тем, кто пишет для славы или денег. Тем, кто не может не писать. Слова приходили к нему сами, как дыхание, как сны, как то самое чувство, когда воздух становится слишком плотным и единственный способ выдохнуть — это выплеснуть всё на бумагу. Он мог писать всю ночь. Часами, не поднимая головы, не замечая, как за окном гаснет свет в соседних домах, как луна переползает через небо, как первые птицы начинают свою утреннюю перекличку. В такие моменты он забывал о времени, о теле, о мире. Были только он и слова. Бесконечный поток, который нужно успеть поймать, записать, сохранить, пока он не исчез. Но с тех пор, как ушёл его человек, этот поток изменился. Он стал опасным. Он садился за стол после полуночи, когда дом затихал, когда океан за окном переставал казаться чужим, когда тишина становилась достаточно плотной, чтобы в ней можно было раствориться. Он открывал ноутбук, смотрел на мигающий курсор и ждал. Иногда слова приходили сразу. Быстрые. Жадные. Нетерпеливые. Он печатал, не останавливаясь, не перечитывая, не думая. Просто позволял рукам делать то, что они умеют лучше всего. Страницы складывались одна за другой. Главы рождались из ниоткуда. Герои начинали говорить — сначала робко, потом увереннее, а потом так громко, что парню казалось, будто он слышит их голоса в шуме прибоя. Но всегда, абсолютно всегда, в какой-то момент — на десятой странице, на двадцатой, на той, где герои наконец оставались вдвоём и между ними повисало то самое напряжение, он замечал это. Поцелуй. Он всегда писал поцелуи одинаково. Не потому, что у него не хватало фантазии. А потому, что для него существовал только один поцелуй. Тот самый. Первый. Тот, который случился на крыше его старой квартиры, когда его парень вдруг замолчал на полуслове, наклонился и коснулся его губ так осторожно, будто пробовал что-то бесконечно ценное, боясь разбить. Феликс описывал этот поцелуй снова и снова. В разных сценах, с разными героями, в разных мирах. В космической опере, где двое пилотов целовались перед последним прыжком через гиперпространство. В детективе, где напарники наконец признавались друг другу в любви после того, как едва не погибли. В сказке, где принц целовал принца в заброшенной башне, и это была просто любовь. В каждом тексте был этот поцелуй. Тот же самый. Та же лёгкая заминка перед тем, как губы встречаются. Тот же выдох, которым прерывается поцелуй, когда один из них открывает глаза, чтобы убедиться, что это не сон. Та же дрожь в пальцах, которые сжимают чужую рубашку, будто от этого зависит жизнь. И каждый раз, когда он перечитывал написанное под утро, когда глаза уже слипались, а кофе в кружке давно остыл, он понимал. Это не про героев. Это про них. Это про того человека. Про его губы, которые помнили вкус кофе с корицей. Про его пальцы, которые всегда оказывались там же, где и собственные. Про его смех, которым он разбивал тишину после поцелуя, потому что не умел быть серьёзным даже в самые важные моменты. И тогда в груди начинало щемить. Сначала тихо, едва заметно, как ноющая боль в старом шраме перед дождём. Потом сильнее. Сильнее. До тех пор, пока Феликс не переставал дышать. Пока не забывал, как делать вдох, потому что каждый вдох напоминал о том, как пахло от парня — мятой и чем-то неуловимо родным. Пока боль не становилась физической. Острой, режущей, такой, что хотелось согнуться пополам и зажать рот рукой, чтобы не закричать. Он вставал из-за стола, брал распечатанные страницы, которые ещё час назад казались ему гениальными, живыми и настоящими. Шёл к выходу. В Исландии, в его доме на краю скалы, не было мусорного ведра, способного вместить то, что он нёс. Поэтому он выходил на улицу, в холодный и солёный ветер, который дул с океана и пах водорослями, мокрыми камнями и свободой. Он подходил к краю обрыва — не слишком близко, но достаточно, чтобы слышать, как внизу бьётся о скалы вода. И выбрасывал свою работу. Страницы летели в темноту. Белые листы на фоне чёрного неба, звёздного и бесконечного кружились, как мотыльки и как последние слова, которые не захотели быть сказанными. Некоторые падали на камни внизу, другие уносило ветром в океан, третьи растворялись в темноте прежде, чем парень успевал проследить их путь. Он смотрел, как исчезают часы его жизни, как тонут в ночи персонажи, которых он успел полюбить, как слова, рождённые болью, становятся добычей стихии. И он чувствовал облегчение. Короткое, острое, похожее на тот миг, когда выдёргиваешь занозу. Вслед за ним приходила пустота. А потом снова боль. Потому что избавиться от слов оказалось легко. Избавиться от памяти — невозможно. Он стоял на краю скалы, сжимая в кармане куртки последний лист. Тот, который не решился выбросить. Тот, где был написан поцелуй. Самый точный, самый болезненный, самый настоящий. Феликс перечитывал его в сотый раз, и каждый раз его пальцы дрожали, а в груди щемило так сильно, что он забывал, как дышать. «Он наклонился, и мир перестал существовать. Были только его глаза. Тёмные, глубокие, как ночное небо над океаном. Только его дыхание. Тёплое, прерывистое, почти неслышное. Только этот момент, когда время замерло, когда все звёзды сошлись в одной точке, когда воздух стал слишком сладким, чтобы быть настоящим. А потом он коснулся моих губ. И я понял, что всё, что было до — черновик. А всё, что будет после — эпилог. Потому что настоящее только здесь, в этом поцелуе, в этой секунде, когда два человека забывают, что они разные, и становятся одним целым». Он закрыл глаза. Ветер трепал светлые волосы, океан шумел внизу, где-то далеко мигал огонёк корабля. Он знал, что завтра снова сядет за стол. Снова будет писать всю ночь. Снова выбросит всё на рассвете. И так каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда тоска становилась слишком громкой, чтобы её можно было игнорировать. Он был писателем. Он не мог не писать. Но он также не мог писать ни о чём, кроме любимого человека, которого потерял. И это было его проклятием. И это было его единственной правдой. Иногда он думал о том, чтобы опубликовать то, что написал. Не выдуманные истории с чужими именами, а настоящую — их историю. Без прикрас, без вымысла, без трусливого «а что, если». Просто то, что было. То, что он чувствовал. То, что потерял. Он представлял, как тот человек на другом конце Земли открывает эту книгу. Случайно, намеренно, по чьей-то рекомендации, и читает. Узнаёт себя в каждой строчке. Понимает, что тот не забыл. Ничего. Ни одного прикосновения. Ни одного слова. Ни одного обещания. Но каждый раз, когда открывал ноутбук, чтобы начать эту книгу, его пальцы замирали над клавиатурой. Потому что начать — значит признать, что конец наступил. Что они не вернутся. Что история закончена, и всё, что ему остаётся — так это зафиксировать её для потомков, как засушенный цветок между страницами. Он не был готов признавать конец. Поэтому он писал другое. И выбрасывал. И писал снова. И снова выбрасывал. Бесконечный цикл, который не приближал его к ответу, но хотя бы не давал сойти с ума.

***

Он писал недолго в ту ночь. Всего несколько страниц. Не сорок семь, не повесть, а просто набросок, сцену, которая никак не выходила из головы. Двое на краю земли. Один смотрит на звёзды и не может забыть. Второй идёт к нему через весь мир, не зная, застанет ли. Они встречаются у воды, и первый говорит: «Я искал тебя в каждой звезде». А второй молчит. Потому что слов нет. Потому что несколько лет — это слишком долго для слов. Феликс перечитал написанное. Потом ещё раз. Потом свернул листы в трубку, сунул в карман куртки и вышел на крыльцо подышать. Ветер налетел внезапно. Такой сильный и злой. Он хлестнул по лицу, а потом выхватил бумагу из незащищённого кармана. Два, три листа. Парень даже не успел среагировать. Они взлетели в воздух, покружились в свете луны и понеслись в сторону скал, к океану. — Вот чёрт, — выдохнул он и даже не сделал шага. Он смотрел, как белые прямоугольники исчезают в темноте, и чувствовал странное равнодушие. Всего несколько страниц. Не роман, не повесть и даже не рассказ. Просто кусок, обрывок, который он всё равно переписал бы завтра. Не такие вещи он терял в этой жизни. Не такие потери заставляли его просыпаться по ночам. Он вернулся в дом, заварил чай, сел у окна. Океан шумел где-то внизу, луна дрожала на воде, и он думал о том, как странно: три года он держался за каждое слово, написанное о нём, а теперь позволил ветру унести их, даже не попытавшись поймать. Может, это знак? Может, пора перестать писать о прошлом и начать жить настоящим? Может, завтра он проснётся другим человеком — тем, кто не сворачивается в клубок при мысли о неотправленном письме, тем, кто смотрит на звёзды и не ищет в них чужое лицо? Он не спал до полуночи. А потом встал, натянул куртку, взял фонарик и вышел, сам не зная зачем. Не потому, что эти несколько страниц были важны. Не потому, что он надеялся их найти. А потому, что тишина в доме стала слишком громкой. Потому что нужно было куда-то пойти. Подышать. Почувствовать холодный ветер на лице. Побыть где-то, где нет стен, где небо бесконечное, а океан ещё бесконечнее. Он спустился по тропе к камням. Фонарик выхватывал из темноты куски скал, мокрые водоросли, песок, который ветер гнал по берегу, как живого. Листов нигде не было. Феликс и не надеялся их найти. Их давно унесло в море или забило под камни, в щели, куда не пролезть. Он просто брёл вдоль воды, бормотая себе что-то под нос, слушал прибой и думал. О том, как оказался здесь, на краю Европы, в Исландии, в доме старого маяка. О том, что три года — это много или мало. О том, что он так и не научился прощать себя за тот день, когда ушёл. А потом фонарик выхватил из темноты фигуру. Кто-то сидел на большом валуне у самой воды, где волны лизали камень, отступали и снова набрасывались. Человек был в тёмной куртке, капюшон откинут, ветер трепал волосы. В руках он держал что-то белое. Похоже на несколько листов бумаги, которые не унесло в море, которые застряли между камней, которые кто-то нашёл и подобрал. Парень остановился. Сердце стукнуло раз, второй, третий. Слишком громко, слишком тяжело. Он не видел лица. Но что-то в том, как сидел этот человек — чуть ссутулившись, положив локти на колени, склонив голову к бумаге, — показалось ему смутно знакомым. Нет. Не может быть. Три года. Десять тысяч километров. Он здесь, а тот там. В городе, где световое загрязнение скрывает все звёзды. Он сделал ещё шаг вперёд. Камень скрипнул под ногой. Человек поднял голову, и Феликс забыл, как дышать. Это он. Хёнджин. Не галлюцинация. Не сон. Не лицо случайного прохожего, которое кажется знакомым только в свете фонаря. Это был он. Те же глаза. Тёмные, глубокие, в которых когда-то утонул он, сам того не заметив. Те же скулы. Те же губы, которые он помнил так хорошо, что мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Только старше. Только уставшее. Тот смотрел на него. Одна секунда. Другая. Ветер выл между камнями, волны бились о скалы, луна дрожала на воде. Он улыбнулся. Это была не та улыбка, которую Феликс помнил по старым фотографиям — широкая, мальчишеская, с ямочкой на подбородке. Другая. Тихая, почти грустная, но тёплая — такая, от которой в груди перестаёт щемить и начинает жечь. Улыбка человека, который искал несколько лет и наконец нашёл. Хёнджин медленно поднялся с камня. В руках он держал несколько мятых листов. Те самые, которые ветер вырвал из кармана того несколько часов назад. Он протянул их вперёд. Не спрашивая. Не сомневаясь. Он знал. Он уже знал, что эти бумаги принадлежат тому, кого он приехал искать за десять тысяч километров. Потому что на полях был набросок — звезда, которую раньше они рисовали только вдвоём. Потому что почерк на этих страницах он узнал бы из тысячи. Потому что он летел сюда несколько дней, пересаживаясь с рейса на рейс, и на каждом перелёте думал: «А вдруг его уже нет? А вдруг он уехал? А вдруг я опоздал?» И вот он здесь. И Феликс здесь. И бумаги в его руках — это не просто бумаги. Это доказательство. Он существует. Он писал о них. Он помнил. Тот не мог говорить. Он открыл рот, но ни звука не вырвалось. Только холодный ветер наполнил лёгкие, только сердце колотилось где-то в горле, только мир сузился до одного человека, стоящего в нескольких шагах от него. Парень сделал шаг навстречу. Протянул листы ближе. — Ты потерял, — сказал он. Голос был хриплым — то ли от долгой дороги, то ли от ветра, то ли от того, что он не говорил несколько часов, сидя на камне и перечитывая чужие слова. — Я не читал всё, только первую страницу. Там было… — он запнулся на секунду, будто проверял, имеет ли право это произносить, — «Я искал тебя в каждой звезде». Феликс молчал. Он смотрел на Хёнджина, на мятые листы в его руках, на звёзды в небе у него над головой и не мог поверить. Это не могло быть правдой. Слишком красиво для правды. Слишком похоже на то, что он писал в своих историях, на те сцены, которые вырезал и выбрасывал, потому что они казались ему неправдоподобными. Он ждал. Ветер трепал его волосы, и в темноте парень видел, как он дрожит. От холода, от волнения, от того, что годы молчания висели между ними, и сейчас кто-то должен был сделать первый шаг. — Это про меня? — спросил Хёнджин тихо. Феликс не ответил. Потому что ответа не требовалось. Потому что тот уже знал. Потому что иначе он не приехал бы. Не преодолел бы такое огромное расстояние, чтобы сидеть на холодных камнях и ждать, пока какой-то незнакомец выйдет искать потерянные листы. Он улыбнулся снова — на этот раз шире, увереннее, почти как раньше. — Тогда, может, хватит искать? — сказал он. — Теперь я здесь. Тот сделал вдох. Самый глубокий за три года. И шаг. Один шаг. Потом второй. Потом он уже не считал, потому что расстояние между ними наконец-то стало меньше, чем три года и одна глупая гордость. Он взял листы из рук Хёнджина. Пальцы дрожали у обоих. Холодных, замёрзших и чужих друг другу после стольких лет. — Ты приехал, — наконец сказал Феликс. Голос прозвучал хрипло, будто он не пользовался им несколько месяцев. — Ты правда приехал. — Ты писал про меня, — последовал ответ. — Ты писал про нас. Я думал, ты забыл. — Я пытался, — признался он. — У меня не получилось. Парень посмотрел на него. В свете фонарика и луны его глаза блестели — то ли от ветра, то ли от слёз. Не стал спрашивать. Он и так знал. Они стояли друг напротив друга на холодных камнях, ветер дул с океана, забирался под куртки, напоминал, что они не во сне, а на самом деле. Феликс сжимал в руке свои листы, Хёнджин засунул ладони в карманы и чуть повёл плечами. Замёрз. Но никто из них не предложил уйти. Никто не сделал шага назад. Словно если они сейчас разомкнут эту невидимую связь, натянутую между ними, то всё исчезнет. Окажется выдумкой. Сном, который приснился после трёх бессонных ночей. — Садись, — сказал вдруг младший и опустился на ближайший валун — плоский, холодный, влажный от брызг. — Мы же оба не знаем, что говорить. Так давай хотя бы сидеть. Тот секунду колебался. Потом кивнул и сел рядом. Не слишком близко, но и не на другом конце камня. Так, чтобы слышать друг друга сквозь шум прибоя. Так, чтобы при желании можно было коснуться плечом. Так, чтобы три года расстояния не казались такими огромными. Какое-то время они молчали. Феликс смотрел на океан. Чёрный, бесконечный, живой. Луна дрожала на волнах, разбивалась на тысячи осколков и собиралась снова. Где-то на горизонте мигал огонёк — корабль, который шёл в темноту, в никуда, в то же самое место, куда уходят все корабли, когда их провожают взглядом с берега. Другой молчал тоже. Но молчание было другим. Не тем тяжёлым, давящим, которое висело между ними всё это время в неотправленных сообщениях, в несделанных звонках, в словах, которые застревали в горле. Это молчание было… тихим. Как будто оба понимали: не обязательно говорить всё сразу. Можно просто сидеть. Дышать. Привыкать заново. Феликс первым нарушил тишину. Он нагнулся, подобрал с камней мелкую гальку — гладкую, отполированную морем и холодную, как лёд. Взвесил на ладони. Потом размахнулся и кинул в воду. Камень упал где-то в темноте — парень не услышал всплеска, только шум волн, которые съели звук. Ещё один. Ещё. Он кидал их бездумно, механически, будто это помогало выпустить то, что копилось внутри. Хёнджин смотрел на него, потом тоже нагнулся и подобрал несколько камешков. Кинул. Не так далеко, как тот, но старательно. — Ты всегда кидал камни, когда нервничал, — заметил он. — Помнишь? На набережной. После наших первых ссор. Ты кидал их в воду и делал вид, что тебе всё равно. — А ты делал вид, что верил, — ответил Феликс, не оборачиваясь. — Хотя видел, что я трясусь. — Я и сейчас вижу. Он замер. Посмотрел на свои руки — пальцы действительно дрожали. Но от холода или от него — уже не различал. — Я не думал, что ты приедешь, — сказал он тихо. — Я эти годы думал, что если ты не пришёл, то не придёшь никогда. — Я три года ждал, что ты напишешь, — ответил старший. — Не книгу, а просто: «Привет, как ты?». Неужели ты не знаешь, как легко нажать «Отправить»? — Знаю, — Феликс кинул ещё один камень. — Я набирал это сообщение сто раз. Сотни. Тысячу. Каждый раз стирал. — Почему? — Потому что боялся, что ты не ответишь. Или ответишь. Я не знал, что хуже. Хёнджин молчал долго. Кинул свой камень. Потом ещё один. Океан принимал их всех так равнодушно и величественно, не задавая вопросов. — Я бы ответил, — наконец сказал он. — Всегда бы ответил. Даже если бы ты написал «Привет» в три часа ночи. Даже если бы ты написал просто точку. Я бы ответил. Потому что я ждал. Каждый день. Каждую ночь… Ты не представляешь, как я ждал. — Я представляю, — тот повернулся к нему. В темноте лицо парня рядом было бледным, уставшим, с тенями под глазами — такими глубокими, будто он не спал несколько суток. — Потому что я ждал так же. Их взгляды встретились. Ветер на секунду затих, будто тоже задержал дыхание. Волны бились о скалы внизу. Ритмично, бесконечно, как сердце, которое не умеет останавливаться. — Ты изменился, — сказал Хёнджин. — Ты тоже. — Я не про лицо. Я про… — он запнулся, подбирая слова. — Ты стал тише. Раньше ты говорил много. Слишком много. Текст лился из тебя, а теперь… ты молчишь. И когда ты молчишь, кажется, что ты где-то далеко. — Я и был далеко, — Феликс кинул камень — последний, который держал в руке. — Я был здесь с самого начала. Думал, что если уехать достаточно далеко, то можно перестать чувствовать. — Помогло? — Нет. Тот усмехнулся — тихо, беззлобно, скорее себе, чем парню — Я тоже пробовал уехать. В другой город. Устроиться на другую работу. Думал, что если сменить всё — улицы, лица, запахи, — то забуду, как ты пахнешь. Не вышло. Ты повсюду. В кофе по утрам. В песнях, которые играют в супермаркете. В дурацких фильмах, которые я смотрю один. — Ты смотришь фильмы один? — А ты думал, я хожу в кино с кем-то ещё? — он посмотрел на него с притворным удивлением. — Ты меня бросил, Ликс. Ты ушёл. Не я. А я… я так и не научился смотреть кино без тебя. Потому что ты всегда комментировал всё. Потому что без твоего голоса в ухе фильм кажется пустым. Парень опустил голову. Он смотрел на свои руки — пустые теперь, без камней, без бумаг, без ничего. Только холод и ветер. — Прости, — сказал он. — Я знаю, что «Прости» — это мало. Знаю, что этот грёбанный перерыв нельзя закрыть одним словом. Но я правда… прости. Я был дураком. Я испугался. Не тебя, а себя. Своей любви. Она была такой огромной, что я не знал, куда её деть. Я думал, что если останусь, то задохнусь. А оказалось, что я задохнулся без тебя. Хёнджин не ответил. Он смотрел на океан, на чёрную воду, на лунную дорожку, которая тянулась от горизонта до самого берега, как приглашение. Потом нагнулся, подобрал плоский камешек и с силой запустил его в воду так, что тот проскакал по поверхности три, четыре, пять раз, прежде чем утонуть. — Я не держу зла, — наконец сказал он. — Давно уже. Первый год держал. Ненавидел тебя. Думал, что ты предал нас. Что ты трус. Что ты не заслуживаешь того, чтобы я по тебе скучал. А потом понял… любовь не спрашивает, заслуживаешь ты или нет. Она просто есть. Она просто болит. Она просто не уходит, даже когда ты кричишь ей «Убирайся». — Она ушла? — спросил Феликс тихо. Он повернулся к нему. Глаза у него были мокрые — младший видел это даже в темноте. — Нет. Она сидела на камнях и ждала, пока я перестану быть идиотом и приеду. Тот хотел что-то сказать, но не смог. Горло сжалось, слова застряли где-то между сердцем и голосовыми связками. Он просто смотрел на него — на его замёрзшее лицо, на растрёпанные ветром волосы, на руки, которые он снова спрятал в карманы, потому что перчатки, видимо, забыл дома, в том городе, где никогда не бывает так холодно, как здесь. — Ты замёрз. Сильно замёрз. — Я замёрз три года назад. С тех пор не могу согреться. Феликс подвинулся ближе. Всего на несколько сантиметров, но теперь их плечи почти касались. Он чувствовал тепло Хёнджина — слабое, сквозь толстую куртку, но настоящее. Не придуманное. Не написанное на бумаге. Живое. — Расскажи мне, — попросил он, — как ты жил. Что делал. Кем стал. Я знаю тебя из прошлого. А из настоящего — совершенно нет. Расскажи. Он вздохнул. Кинул ещё один камень — наугад, не глядя. — Жил, — начал он. — Работал. Спал. Иногда. Ел, когда было время. Завёл кота, представляешь? Я, который когда-то говорил, что кошки — это несерьёзно. — Кота? — Его зовут Звездочёт. Он чёрный и наглый. Он спит на моей подушке и считает, что весь мир вращается вокруг него. Я думаю, он прав. Тот улыбнулся. Впервые за этот вечер. Не широко, не до конца, но уголки губ дрогнули, и старший заметил это. Улыбнулся в ответ. — А ты? Как ты жил на этом краю земли? Не сошёл с ума от одиночества? — Почти, — признался он. — Первые месяцы я разговаривал с чайками. Они меня слушали внимательнее, чем люди. — Получается, что чайки — хорошие слушатели? — Лучшие. Не перебивают. Не дают советов. Просто сидят и смотрят. Как будто понимают всё, что ты говоришь, но слишком мудры, чтобы комментировать. Хёнджин засмеялся — тихо, почти беззвучно, но тепло разлилось по груди парня, как глоток горячего чая в промозглый день. — Я скучал по твоему смеху. Ты не представляешь, как я скучал. — Представляю, потому что я скучал по твоему голосу. По тому, как ты читаешь вслух то, что написал. По тому, как замолкаешь на полуслове, потому что ищешь идеальное слово. По тому, как ругаешься, когда не находишь. — Я до сих пор ругаюсь. — Я знаю. Я слышал, когда ты искал свои листы. Феликс усмехнулся. Нагнулся, подобрал горсть гальки и кинул всю сразу — камни разлетелись веером, упали в воду кто куда. — Я не хотел их искать, — признался он. — Их было всего несколько. Я подумал: «Чёрт с ними, напишу новые». А потом не смог уснуть. Сидел, смотрел в потолок и чувствовал, что они там, на скалах. Ждут меня. Или не они. Что-то другое. — Меня, — сказал парень. — Ты чувствовал меня. Он посмотрел на него. В лунном свете лицо старшего казалось почти прозрачным. Уставшим, красивым, слишком реальным для сна. — Да. Я чувствовал тебя. Наверное, поэтому и пошёл. Они снова замолчали. Он положил ладонь на камень — устало, расслабленно, будто наконец позволил себе просто быть здесь. Камень был холодным, влажным, с мелкими ракушками, впившимися в поверхность. Ветер дул с океана, и пальцы быстро замёрзли, побелели на суставах, но он не убирал руку. Словно этот холод помогал ему оставаться в реальности и не провалиться в сон, не проснуться и не понять, что всё было выдумкой. Хёнджин смотрел на его руку. Долго. Пристально. На побелевшие костяшки, на тонкие пальцы, которые когда-то перебирали его волосы, держали кружку с кофе, сжимали его ладонь в темноте кинозала. Он помнил каждую линию на этих пальцах. Каждую царапину. Каждую веснушку на тыльной стороне ладони. Три года он хранил это воспоминание — тепло руки Феликса в своей. И сейчас, глядя на замёрзшую, почти синюю кожу, он понял, что не может больше смотреть со стороны. Он подвинулся. Совсем чуть-чуть. Так, что теперь их бёдра почти соприкасались, так, что он чувствовал чужое дыхание на своей щеке. А потом медленно, осторожно, будто боясь спугнуть дикое животное, он протянул руку и накрыл ладонь парня своей. Рука его была тёплой. Не просто тёплой — горячей. После долгого полёта, после того как он всю дорогу держал их в карманах, сжимая в кулаки, после того как три года ждал этого момента, она была почти обжигающей. Контраст с ледяным камнем и холодными пальцами того был таким резким, что он даже вздрогнул. Хёнджин не убрал руку. Он сжал пальцы Феликса осторожно, не сильно, просто чтобы тот почувствовал, что он рядом. Тот посмотрел на их руки. Свою — бледную, замёрзшую, почти неживую, и того — большую, живую, накрывшую его ладонь, как защита и как обещание. Он не знал, что сказать. Слова застряли где-то глубоко, и единственное, что он мог, — это медленно, осторожно разжать пальцы, переплести их с пальцами Хвана и сжать в ответ. Тепло пошло вверх по руке. По запястью. По венам. Он чувствовал, как оно растекается по телу, как оттаивает то, что было замёрзшим несколько лет. Как слёзы подступают к глазам — не от боли. Нет, от чего-то другого. От облегчения. От того, что он наконец может дышать полной грудью, не боясь, что каждый вдох будет последним. — Ты дрожишь, — тихо сказал Хёнджин. — Я знаю, — последовал ответ. Голос у него сел, стал почти шёпотом. — Это от холода? Феликс покачал головой. Не от холода. От него. От того, что его рука в руке любимого. И это так правильно, что больно. И это так больно, что правильно. Хёнджин понял. Он всегда понимал. Он сжал пальцы чуть сильнее и подвинулся ещё ближе. Теперь их плечи касались плотно, не оставляя между собой места ни для ветра, ни для океана, ни для трёх лет разлуки. — Ты очень холодный. Я согрею тебя. Хорошо? Феликс лишь кивнул. Он не мог говорить. Он боялся, что если откроет рот, то из него вырвется не слово, а звук. Тот самый, который он сдерживал с момента расставания. Тот, который рождается где-то в солнечном сплетении и не имеет имени. Просто тоска. Просто любовь. Просто наконец. Они сидели так долго. Волны бились о скалы, луна плыла по небу, где-то далеко уходили в море корабли. Феликс смотрел на их переплетённые пальцы. На то, как его белая кожа постепенно розовела, согреваясь теплом Хёнджина и чувствовал, как что-то внутри него встаёт на место. Медленно. Болезненно. Но неотвратимо. — Слушай, — сказал он негромко. — Тут недалеко маяк. Я там живу. Там тепло, есть чай, пледы. И оттуда видно звёзды. Тот повернул голову. Посмотрел на парня долгим и изучающим взглядом — будто проверял, не шутит ли. — Ты зовёшь меня к себе? — спросил он. — После трёх лет молчания? — Зову. — Почему? Феликс подумал. Потом ответил — так тихо, что Хёнджину пришлось наклониться, чтобы услышать сквозь шум прибоя: — Потому что я устал смотреть на них один. На звёзды. Я три года смотрел на них и думал: «А видит ли он то же самое?» Теперь я могу спросить. В ответ он улыбнулся. Не той улыбкой — усталой, грустной, тёплой. А другой — той самой мальчишеской, с ямочкой на щеках, от которой у того всегда перехватывало дыхание. — Хорошо. Покажи мне свои звёзды.

***

Они поднялись на смотровую площадку маяка. Старая каменная башня. Здесь была тишина — та особенная, которая бывает только на высоте, когда ветер дует ровно и непрерывно, а шум океана внизу превращается в далёкий, почти нереальный гул. Феликс открыл тяжёлую деревянную дверь, и они вышли наружу, на узкий балкон с каменными перилами, открытый всем ветрам и всем звёздам. Он не включал фонарик. Свет был не нужен. Луна и звёзды освещали всё вокруг так ярко, что камни отбрасывали чёткие тени, а океан внизу мерцал, как живое серебро. Хёнджин сделал шаг вперёд и замер. Небо над ними было бесконечным. Не просто чистым, а огромным, как будто кто-то снял все крыши мира и позволил космосу заглянуть в самую душу земли. Млечный Путь прорезал темноту широкой светящейся полосой — такой плотной и такой яркой, что казалось, будто по ней можно идти. Тысячи, миллионы звёзд, большие и маленькие, одинокие и собранные в созвездия, белые, голубые, чуть золотистые на самом краю горизонта. Он никогда не видел такого неба. В Сеуле, где он жил, звёзды были редкими гостями — три, четыре, пять самых ярких, которые ещё могли пробиться сквозь световое загрязнение. А здесь… здесь было всё. Все звёзды, которые когда-либо существовали. Все обещания, которые они когда-то давали друг другу. — Боже, — выдохнул он так тихо, что ветер почти унёс его голос. — Ликс, это… — Ты видишь звёзды? Голос его был тихим, почти шёпотом, но в нём звучало что-то большее, чем простой вопрос. Тот повернулся к нему. В свете луны и бесчисленных звёзд лицо Феликса было бледным, уставшим и таким красивым, что у старшего перехватывало дыхание. Не так, как раньше. По-другому. Взрослее. С морщинками у глаз, которых не было три года назад. С тенью под скулами, которой раньше не было. И с глазами, которые смотрели на него так, будто он был единственной звездой, которую парень хотел видеть. — Вижу… Я их вижу. Все до одной. А потом началось северное сияние. Сначала он подумал, что ему показалось — лёгкое зелёное мерцание на северном краю неба, едва заметное, как отсвет далёкой грозы. Но оно становилось ярче. Разгоралось. Зелёные ленты потянулись по темноте, переливались, изгибались, распускались, как цветы в ускоренной съёмке. К ним добавился синий, потом фиолетовый, потом розовый. И вот уже всё небо над ними танцевало, дышало, жило своей нечеловеческой жизнью. — Это… — Хёнджин мог найти слов. — Феликс, это самое красивое, что я видел в своей жизни. — Ты уверен? — спросил он с лёгкой, едва заметной улыбкой в уголках губ. — Уверен. — Тогда ты не смотрел на себя в зеркало. В ответ он засмеялся. Тихо, почти беззвучно, но тепло разлилось по груди того, как глоток горячего чая в промозглый день. Ветер трепал их волосы, бросал пряди на лоб, в глаза, заставлял щуриться. Северное сияние окрашивало их в самые разные цвета, которых не бывает в обычной жизни. Где-то далеко, на линии горизонта, медленно плыл корабль. Огонёк, такой крошечный и такой одинокий, оставляющий за собой серебряный след на чёрной воде. — Здесь всегда так красиво? — голос дрожал. Может, от ветра. Может, от холода. Может, от того, что сердце билось слишком громко. — Я никогда такого не видел, Ликс. Никогда. Даже на картинках. Даже во сне. Младший покачал головой. — Не всегда, — ответил он. — Часто идут дожди. Или туман. Или просто облачно. Но когда ясно… когда повезёт… — он замолчал, глядя на сияние, которое пульсировало на горизонте. — Тогда кажется, что весь мир замер, чтобы посмотреть. — Ты часто сюда поднимаешься? — Почти каждую ночь. Когда не спится. — А когда спится? Феликс усмехнулся. Грустно. Безрадостно. — В последние три года-то? Почти никогда. Хёнджин смотрел на него долго, пристально, изучающе. На его лицо, освещённое звёздами и сиянием. На веснушки, которые танцевали на скулах и переносице, как маленькие созвездия. На губы, которые он не целовал тысячу дней. На глаза, в которых отражалось всё небо. Не всё сразу, целиком, без остатка. — Ты очень изменился… Я уже говорил. Но сейчас… сейчас я вижу это особенно сильно. — В плохую сторону? — спросил он с неуверенностью, которой старший не помнил в нём. — В лучшую, — твёрдо ответил тот. — Ты стал собой. Настоящим. Без масок. Без историй, в которые ты прятался. Просто ты. Он открыл рот, чтобы ответить, но ему не дали сделать этого. Хёнджин поднял руку. Медленно, осторожно, будто приближался к чему-то бесконечно ценному и хрупкому. Коснулся пальцами щеки парня. Кожа была холодной после долгого сидения на камнях, после ветра на маяке. Он провёл большим пальцем по скуле, потом по щеке — туда, где в свете луны и сияния были видны веснушки. Феликс замер. Он знал этот жест. Помнил его. Несколько лет назад тот делал так каждое утро — водил пальцем по его лицу, пересчитывал веснушки, улыбался и говорил какую-нибудь глупость. А потом целовал их. Все до одной. — Знаешь, — сказал он шёпотом, почти беззвучно, касаясь губами веснушек на щеках, — я скучал по ним. Ты не представляешь, как я скучал. Каждую ночь. Каждый раз, когда смотрел на звёзды и не видел их из-за городских огней. Я закрывал глаза и вспоминал твоё лицо. Твои веснушки. Феликс вздрогнул. Не от холода. — Помнишь? — спросил он хрипло. — Ты называл моё лицо звёздным небом. Говорил, что каждая веснушка — это звезда, и что у меня их больше, чем на небе, и что ты готов изучать их всю жизнь. — Я помню, — он поцеловал ещё одну веснушку, у уголка губ. — Я помню каждую. У Феликса задрожали губы. Глаза наполнились слезами тёплыми и долгожданными. Он не плакал три года. Ни разу. Даже когда было совсем невмоготу, даже когда тоска сжимала горло так, что он не мог дышать. Он запретил себе плакать. Решил, что слёзы — это слабость, что он не имеет права, что он сам выбрал этот путь и должен идти по нему с гордо поднятой головой. Но сейчас, когда любимый снова целовал его веснушки, когда его тёплые губы касались холодной кожи, когда в его голосе была такая нежность, что сердце разрывалось, он не мог больше держать. Слеза скатилась по щеке. Потом ещё одна. Потом они потекли ручьём — беззвучно, тяжело, как дождь, который копился столько времени и наконец прорвал плотину. — Ликс, — прошептал Хёнджин и поцеловал мокрую щёку. — Не плачь. Пожалуйста. — Я не… Я не могу… Я так скучал… — Я знаю, — обхватывает его лицо обеими ладонями, большими пальцами вытирая слёзы. — Я тоже. Я тоже скучал. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду. Они стояли друг напротив друга на смотровой площадке маяка. Северное сияние танцевало над ними, окрашивая небо в зелёный, синий, фиолетовый. Млечный Путь тянулся от горизонта до горизонта, как бесконечная дорога из света. Вдалеке плыл корабль, маленький огонёк на чёрной воде, упрямо идущий к своей цели. Ветер трепал их волосы, бросал пряди на лица, заставлял щуриться и прижиматься друг к другу ближе. Именно тогда Хёнджин сделал то, ради чего летел десять тысяч километров, ради чего не спал несколько суток, ради чего три года хранил в сердце надежду, которая почти угасла, но всё же не погасла до конца. Он целует его губы. Это был не тот поцелуй, который Феликс помнил по старым временам — нетерпеливый, жадный, сбивчивый, как будто они боялись, что время закончится раньше, чем они успеют надышаться друг другом. Этот был другим. Медленным. Осторожным. Нежным до боли, до слёз, до того, как мир перестаёт существовать за пределами двоих. Он чувствовал его дыхание на своих губах — тёплое, чуть солёное от морского ветра и такое живое, что голова шла кругом. Он видел его глаза — закрывающиеся за секунду до касания, с ресницами, которые дрожали, как крылья бабочки. Он слышал его сердце. Оно билось тяжело, в унисон со своим. Мир взрывался звёздами. Не теми, что на небе. Те были далёкими, холодными и равнодушными. Другими — живыми, которые рождались где-то в груди и разлетались по всему телу, заставляя кожу гореть, а сердце биться так сильно, что, казалось, оно пробьёт рёбра. Поцелуй был долгим. Хёнджин целовал его так, будто учил заново. Вспоминал вкус, форму, температуру. Будто хотел запомнить каждую секунду, каждый миллиметр, каждое движение. Его губы скользили по губам Феликса мягко, почти невесомо, как северное сияние скользило по небу — плавно, текуче, бесконечно красиво. И он отвечал. Сделал он это не сразу — на секунду замер, не веря, что это происходит на самом деле, боясь спугнуть. Боясь, что это сон, что он сейчас проснётся в своей холодной постели, опять один, и слёзы снова зальют подушку. Но губы парня были настоящими. Тёплыми. Живыми. Они двигались в такт его собственным, и это был самый прекрасный танец, в котором Феликс когда-либо участвовал. Поцелуй углублялся. То, что начиналось как осторожное «Здравствуй», превращалось в жадное «Наконец-то». Хван обхватил того за талию — крепко и прижимая к себе так, что между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений, ни той разлуки. Его пальцы вцепились в ткань его куртки, притягивая его ближе, ещё ближе, будто он хотел, чтобы они стали одним целым — одним телом, одним дыханием, одним сердцем на двоих. А Феликс вцепился в его воротник куртки с такой силой, что костяшки побелели. Пальцы дрожали. Да, он боялся. Боялся, что если отпустит, то Хёнджин исчезнет. Растворится в сиянии. Станет одной из этих звёзд — далёких, холодных, недосягаемых. И он снова останется один смотреть на небо и шептать в пустоту вопросы, на которые нет ответов. — Ты здесь, — прошептал он в его губы, на секунду размыкая поцелуя. — Ты правда здесь. — Я здесь, — ответил он так же тихо. — Я не уйду. Никогда. Поцелуй закончился не сразу. Они отстранились на миллиметр. Лбы соприкасались. Дыхание смешалось в одно. Глаза закрыты. Ресницы влажные. Феликс не выдержал первым. Он уткнулся лицом в грудь Хёнджина, спрятался в его куртке. В запахе, который помнил три года — дорога, самолёты, чужой город, и сквозь всё это — родное, настоящее, его. Разрыдался. Не тихо, как раньше. В этот раз судорожно, взахлёб, всем телом, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Плечи дрожали, пальцы вцепились в куртку парня с такой силой, что ткань, казалось, вот-вот порвётся. Всё, что копилось. Всё, что он запрещал себе. Всё, что сжимало грудь по ночам. Всё это вырывалось наружу ручьями, мокрыми пятнами на чужой одежде, хриплыми звуками, в которых не было слов. Хёнджин обнимал его. Крепко. Так, чтобы Феликс чувствовал, что он не один, его держат, его не отпустят. Одной рукой он прижимал его к себе, другой гладил по волосам — успокаивающе, как делал когда-то, когда тот просыпался от кошмаров и не мог уснуть. — Тише, — шептал он в его макушку. — Тише, малыш. Я здесь. Я не уйду. Он поцеловал его в затылок — туда, где волосы были мягкими и пахли морем. Потом ещё раз. Потом прижался губами к его виску. Феликс плакал долго. Минуту. Пять. Десять. Он не считал, сколько. Он не торопил его. Он просто стоял, держал, гладил, целовал и ждал. Потому что три года — это слишком долго, чтобы плакать в одиночку. Потому что теперь можно было вместе. Всхлипы становились реже, а дыхание глубже. Он всё ещё не поднимал головы. Боялся, что Хёнджин увидит его красные глаза, распухший нос, мокрое лицо. Боялся показаться слабым. Боялся, что он разочаруется. Парень мягко взял его за подбородок и поднял голову. Посмотрел в заплаканные глаза. Провёл большим пальцем по мокрой щеке, стирая слезу. — Всё нормально, — сказал Феликс дрожащим голосом. — Правда. Всё хорошо. Хёнджин посмотрел на него долгим и понимающим взглядом. В свете разноцветного сияния его глаза блестели — и от слёз, и от звёзд, и от той нежности, которая не помещается в слова. — Ты врёшь, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ты всегда так делаешь. Говоришь «Всё нормально», когда всё разрывается внутри. Не надо. Не надо врать. Ни мне, ни себе. Он сломался. Снова. Слёзы хлынули с новой силой — горькие, облегчающие, освобождающие. Он снова уткнулся в грудь любимого, зарыдал, сжимая его куртку так, будто боялся, что тот исчезнет в следующую секунду. Но теперь он не молчал. Теперь слова рвались наружу. Они были сбивчивыми, хриплыми, почти неразборчивыми сквозь плач. — Я люблю тебя, — бормотал он в чужую грудь. — Ты слышишь? Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, что у меня сердце болит. Три года. Три года оно болело. Каждый день. Каждую ночь. Я думал, я умру без тебя. Я не хотел жить. Я не хотел писать. Я не хотел ничего. Только тебя. Хёнджин гладил его по спине — медленно, успокаивающе, не перебивая. — Я больше никогда, — он всхлипнул, сглотнул, попытался взять себя в руки, но голос всё равно дрожал, — никогда тебя не отпущу. Слышишь? Никогда. Даже если ты захочешь уйти. Даже если я буду думать, что так лучше. Я не отпущу. Я не могу больше. Я не переживу ещё один раз. — И не надо, — сказал старший в его волосы. — Я никуда не уйду. Ты меня слышишь, малыш? Никуда. Я приехал сюда ради тебя. Я не спал, не ел, не пил — только думал о тебе. Я не для того это сделал, чтобы уйти через час. Феликс поднял голову. Лицо у него было мокрым, красным, опухшим — и таким прекрасным, что у того снова защипало в глазах. Веснушки блестели от слёз, как звёзды под дождём. — Обещаешь? — спросил он шёпотом, как ребёнок, который боится, что ему снова не поверят. — Обещаю, — ответил Хёнджин и поцеловал его в лоб, оставив мокрый след. — Обещаю. Ли выдохнул. Дрожь понемногу уходила, дыхание выравнивалось. Он всё ещё прижимался к парню, всё ещё держался за его куртку, но плечи уже не сотрясались в рыданиях. Просто был. Был рядом. Чувствовал тепло, слышал сердцебиение, вдыхал знакомый запах. Северное сияние тем временем разгоралось всё ярче. Зелёные, синие, фиолетовые ленты висели над океаном, отражались в воде внизу, создавая иллюзию, что они стоят не на маяке, а где-то между небом и землёй, в том месте, где время течёт иначе. Млечный Путь был над ними, как огромная арка, как мост, соединяющий все точки Вселенной. Они стояли, обнявшись, на смотровой площадке маяка. — Хён, — сказал он негромко. Голос всё ещё был хриплым после плача, но в нём появилось что-то новое. Спокойствие. Или принятие. Или просто усталость, которая наконец-то стала мягкой. — М? — парень не убирал руку с его спины, продолжал гладить, медленно, лениво, как кота. — Посмотри на них, — Феликс кивнул вверх. Он поднял голову. Звёзды смотрели на них — тысячи, миллионы, бесконечность. Они были такими же, как три года назад. И совсем другими. — Красиво, — сказал Хёнджин. Это было слишком слабое слово для того, что он видел, но других у него не было. Не находилось слов для такой красоты. Тот помолчал. Потом, всё ещё глядя на небо, сказал тихо-тихо, почти шёпотом, но так, что каждое слово было слышно сквозь ветер: — Давай запомним эти звёзды навсегда, до конца нашей жизни? Хёнджин узнал это. Это было в той книге — в той самой, которую он перечитывал десятки раз, которую знал почти наизусть, которую привёз с собой в Исландию. Но на это он не сказал ничего. Не улыбнулся понимающе. Не прокомментировал. Он просто посмотрел на парня, на его лицо, освещённое звёздами, на его веснушки, на его губы, которые ещё хранили вкус их поцелуя, и лишь сказал: — Хорошо. Давай. Потому что неважно, откуда эти слова. Важно, что они правда. И что теперь у них есть вся жизнь, чтобы запоминать звёзды. Каждую ночь. Каждую ясную ночь, когда небо будет таким же щедрым, как сегодня. А если небо будет хмурым — что ж. Они запомнят эту ночь. Самую первую. Ту, с которой началось всё остальное. Феликс улыбнулся — впервые за три года по-настоящему, не сдерживаясь, не пряча уголки губ. Улыбнулся, и слёзы снова покатились по щекам, но теперь это были другие слёзы. Светлые. Тихие. Похожие на дождь, после которого обязательно выглянет солнце. Хёнджин притянул его ближе, поцеловал в макушку, прошептал: — Я их уже запомнил. Все. Каждую. Младший закрыл глаза. Ветер трепал волосы, северное сияние танцевало над океаном, где-то вдалеке уходил корабль, а они стояли на маяке — на самом краю земли, в самом сердце ночи, и держались друг за друга так, будто от этого зависела жизнь Вселенной. Может быть, так оно и было. Сколько бы лет ни прошло. Сколько бы слёз ни было пролито. Сколько бы раз вы расставались. Сколько бы вы ни теряли друг друга, думая, что всё кончено и это конец, — если вам суждено быть вместе, то вы встретитесь. На камнях у маяка. На смотровой площадке под звёздами. Под северным сиянием или проливным дождём. В этой жизни или следующей. Встреча будет. Любовь — это не то, что можно потерять. Это то, что можно только отложить на некоторое время. Как книгу, которая остаётся недочитанной долгие годы. Как неотправленное письмо, которое так и не попало в адресат. Как звезду, которая погасла, но свет которой всё ещё идёт через тысячи лет. Они встретились. Не смотря на годы разлуки, на огромное расстояние, на все страхи и сомнения, на все «А что, если…» и «Наверное, поздно». Они встретились, потому что в конечном итоге должны были. Потому что никогда не было поздно. Потому что любовь сильнее времени, расстояния и самой смерти. Потому что сколько бы лет ни прошло — вы всё равно встретитесь, потому что вам суждено быть вместе. Обязательно.