Отражение

— …и Цветик это дело ведет. Так что должно быть очень здорово: они долго готовили этот концерт, — закончил монолог Тюбик, поудобнее усаживаясь в первом ряду и иногда посматривая на чёрный портал сцены. Занавес был открыт, но темнота на подмостках стояла такая, что толком разглядеть ничего не получилось. Художник поправил волосы, завязанные в хвостик, и достал из кармашка маленькие часики. С минуту на минуту всё должно было начаться. — Красота-то какая…, — Тюбик шлёпнулся на своё место, продолжая вертеть головой по сторонам. — Никогда ничего подобного не видел… — Да, чего врёшь-то? — Гусля сел рядом и недовольно фыркнул. — В Солнечном во время показа обновленной фрески на площади ты тоже самое говорил! — Гусля, — Цветик стукнул музыканта по коленке. — Признай, что тебе просто завидно, и не мешай другим наслаждаться! — Ой, кто бы говорил! Зря я тебя заставил надеть твою рубашку… Лучше бы сидел, как обычно — тише воды, ниже травы… — Гусля обижено замолчал и отвернулся. — Ну… прошу вас, — тихо взмолился художник, — не стоит ссориться. — Дорогие гости, — объявил голос из динамика, — мы готовы начать. Пожалуйста, выключите вспышку на ваших фотоаппаратах и видеокамерах — лишний свет очень мешает артистам. Прозвучал третий звонок. Малыш в нетерпении потёр ручки. Свет в зале медленно потух. Два софита высветили чуть пухленькую малышку в белом платье с маленькой розой в волосах и малыша за роялем, стоящих на самой вершине большой лестницы — или как еще назвать эту конструкцию? Малыш кивнул малышке и заиграл неоторопливую мелодию. Певица вдохнула, и ее хрустальный тембр разнесся по залу. — Это примадонна нашей оперы, — шепнул художник. Малышка ласково-ласково смотрела на публику, иногда наклоняя голову то к одному, то к другому плечу. Не успели зрители присытиться таким тихим пением, как девочка грациозно развела ручки в стороны. Софиты быстрым техничным каноном осветили всю остальную лестницу с музыкантами и взмахнувшего руками дирижера. Оркестр подхватил величавую мелодию, дав зрителям сполна насладиться игрой. Сколько на этой лестнице было коротышек! Все 70! Если, конечно, не 80. Кого там только не было: одних скрипачей было штук 30, а ведь еще флейтисты и трубачи, габотисты и альтисты, гитаристы, валторнисты, домристы, ударники и перкуссионисты всех масштабов, арфисты, контрабасисты. Иными словами, собрали всех тех, кто умел играть. Гусля сидел, раскрыв рот. Вся его обида куда-то разом улетучилась и уступила место всепоглощающему восторгу. — Мне бы столько коротышек в хор… — протянул он и его глаза заблестели. — Точно бы все конкурсы взяли… — Ах… Какой красивый голосок… — Цветик вжался в кресло от распирающего его сердце удивления. — Ни одна малышка нашего города так красиво не поёт… Я уж это знаю… — Музыка — фантастика! — улыбнулся Тюбик и прикрыл глаза, чтобы полностью насладиться этим потрясающим моментом. Все трое гостей альтернативной Цветочки были всецело поглощены волшебством и красотой происходящего на сцене. — Гармоника — наше сокровище, — прошептал художник. Малышка тем временем вновь вступила, но теперь принялась спускаться с лестницы, демонстрируя силу голоса. Подойдя к зрителям, она мягко улыбнулась. Ее настроение подходило к песне: она просила помнить её, любить всем сердцем, остановиться на секунду и подумать о ней. Ария заканчивалась вокализом и самой высокой нотой, которую малышка только могла взять. Зал взорвался в аплодисментах, криках «Браво» и свисте. — Наша несравненная Гармоника! — из-за кулис вышел здешний Цветик в красивом винном пиджаке с любимым золотистым венком в волосах. В одной руке он нес большой букет цветов, в другой — микрофон, под мышкой — красную книгу с текстом. Малыш и малышка привественно поцеловались в щечку, и Гармоника получила свой букет. — Друзья, давайте еще раз поаплодируем обладательнице хрустального тембра. Малышка раскланялась и легко убежала в кулису. Когда голос Гармоники стих, Цветик зааплодировал так, что казалось, вот-вот слетит со своего места. — Браво-о-о-о-о! — кричал он нараспев от восторга. — Цветик… Успокойся… — шикнул на него Гусля, который тоже аплодировал, но менее активно, хотя про себя тоже готов был кричать своим звонким сильным голосом в два раза громче, чем поэт. — Просто замечательно! Это же надо такой талантище иметь! А это ведь только начало. Ещё столько удивительного предстоит увидеть и услышать… — шепнул друзьям Тюбик, тоже громко хлопая в ладоши. — Сегодня для вас выступят мэтры, мастера, те, чьи имена вошли в легенды, те, кто пишут историю искусства сейчас, и чьё имя уже навеки туда вписано. Многие уже отошли от дел, но по нашей просьбе вновь встали на пуанты или надели народные туфли, открыли чехол с чуть пыльным инструментом или вновь сели за нотную бумагу, вновь взяли в руки микрофон или дирижерскую палочку. Ну и маленькую долю внесу я, ваш покорный слуга, Цветик, — малыш обворожительно улыбнулся и поклонился. На задних рядах кто-то судорожно вздохнул. — Но не будем же задерживаться. Встречайте! Обладатель редчайшего голоса, лауреат международных премий, гордо именуемый контратенором, Соловушка! Поэт удалился, а софиты подсветили женственного малыша в белой тунике, белых бриджах с золотыми сандаликами и венком на голове. Его белые волосы, закрученные локонами, еще больше придавали ему вид такого ангела музыки или греческой музы. Дирижер взмахнул руками. Казалось, вместе с певцом вдохнул и весь зал. Вступили арфы. Вступил и сам Соловушка. Это было удивительно, но его голос был не отличим от голоса малышки. Мелодию подхватили скрипки. — Вот тебе и раз… — протянул Гусля, недоверчиво приподнимая бровь. — Малыш, а такой красивый и чистый фальцет, что даже дух захватывает… Малышки некоторые такие высокие нотки не берут, а тут просто птичка. — На то он и Соловушка… — блаженно протянул Тюбик, улетая вместе с голосом певца под самый потолок театра. — Просто… — на глаза Цветика навернулись слёзы. — Это просто бесподобно! Гусля, а ты тоже так можешь? — Цветик искренне захлопал глазами, не имея цели как-то задеть друга. — Не мешай слушать концерт, сам ведь говорил… — отмахнулся от него Гусля и замолчал, вновь утопая в переливах хрустального голоса Соловушки. — Не знаю, может ли так ваш Гусля, — шепнул Цветику на ушко Тюбик, — но у Соловушки такой голос из-за болезни. Он смог ужиться с ней, но голос высокий остался. Малыш, как и его коллега, прошелся по лестнице вниз и на секунду замолчал, мысленно готовясь к финалу. Наконец, ему дали новую величавую мелодию, он вдохнул… прикрыл глаза… ударили в литавры, и голос певца приобрёл академизм и сопранизм, присущий Гармонике. Глаза его блестели от слёз счастья, а лицо светилось необыкновенной радостью. — Ах-х-х-х… — выдохнул Цветик и чуть не повалился в обморок от восторга. Гусля, не поворачивая головы, предотвратил данное нежелательное и ненужное действие. — Жалко малыша, если он болен… Но так красиво… — протянул Тюбик и всхлипнул. Гусля тоже был очень растроган, но влагу из глаз не выпустил. Сдержался. Только бросил осуждающий взгляд на художника. — Красиво… Очень красиво… Но рыдать не стоит… — прошипел он ему на ухо. Наконец повисла тишина, и зал взорвался аплодисментами. Малыш смущенно поклонился и не дожидаясь выхода Цветика, унесся в кулису. — Браво нашему певцу! — провозгласил вышедший ведущий. — Я хочу познакомить вас: для вас играет сборный оркестр из четырех коллективов: филармонический, оркестр театра оперы и балета, консерваторский, наконец, оркестр драматического театра Цветочного города! Аплодисменнты! — оркестр встал и поклонился. — Для вас дирижирует заслуженный деятель искусств Цветочного города, лауреат международных премий, Скрипка! — парень развернулся и поклонился. Это был темноволосый малыш с загорелой кожей. — Скрипка? — удивился Тюбик. — А у нас Скрипка — это малышка из Зелёного города… Очень милая и отлично играет на баяне, да, Гусля? — поддел он музыканта плечом и ухмыльнулся. — Её Скрипочка зовут… И не твоё вообще дело! — порозовел он и опустил взгляд в пол. — О! Оркестр! Это ещё чудеснее! — обрадовался Цветик и зааплодировал в два раза сильнее, чем до этого. — И Скрипочка у нас есть, — поддакнул Тюбик. — Вон в числе первых скрипок худенькая малышка в коротком черном платьице. — А сейчас мы с вами разнообразим наш концерт венецианским танцем. Для вас солирует на трубе Дудочкин! Свет упал на малыша, горделиво стоящего наверху. Тот под аккомпанемент хлопков быстрым шагом спустился вниз и пожал руку Скрипке. Тот взмахнул руками, и оркестранты принялись за вступление. Что творил Дудочкин, надо было видеть и слышать: его пальцы бегали по клапанам, как сумасшедшие, при том с каждой нотой он увеличивал темп. Это было и громко и динамично, как любил Незнайка, и красиво, что обожал Гусля. — Вот это скорости… — присвистнул Гусля и почесал в затылке. — Я, конечно, тоже так могу, но пальцы потом просто отваливаются… Глаза Цветика собрались в кучку от того, что он просто не успевал следить за движениями музыканта. Это выглядело так комично, что Тюбик не выдержал и прыснул. — Настолько большие скорости, что Цветик уже отъехал куда-то… — выдавил он из себя, отсмеявшись, и зааплодировал, засвистев от восторга. Дудочкин ярко окончил своё выступление, упав на колени и взмахнув руками: видимо его пальцы тоже устали и он был несказанно рад это всё закончить. В продолжение вечера выступило еще несколько малышек, повторил выступление (но уже в дуэте с малышкой) Соловушка. Пригласили Глиссандро. Им оказался малыш итальянец, с широкой улыбкой исполнявший трескучим баритоном итальянскую песню, от чего малышки на задних рядах влюбленно вздыхали, наблюдая за красивым брюнетом. — Ооо… Иностранцы тоже есть? — протянул с восхищением Гусля. — Итальянец… Очень люблю их язык! Он такой… Вкусный, что ли — улыбнулся Тюбик и облизнулся. — È semplicemente magico! — воскликнул в упоении Цветик. — Voglio ascoltarla per sempre! — Si! — отозвался художник. Глиссандро получил свои аплодисменты и даже выкрик из зала «женись на мне!». Следом за ним позвали малыша немца, худенького тенора с большими, немного смущенными глазами. Немецкий в исполнении этого малыша был… отрывисто певуч, немного стеснителен, но от того красив до безумия. — О, немец… — с удивлением выпучился Тюбик. — Уж кого не ожидал здесь увидеть и услышать… — Да, дела… — почесал в затылке Гусля. — Этот мир меня всё больше и больше удивляет и восхищает своей непохожестью на наш… — Ich stimme vollkommen zu! — подал голос Цветик и закричал в сторону сцены, надеясь, что его услышат. — Kann ich für immer hier bleiben und in diesem Theater leben? — Цвет! — не выдержал Гусля и грозно взглянул на друга. — Все и так уже поняли, что ты знаешь парочку фраз на нескольких языках! Прекрати эту клоунаду! Поэт лишь презрительно фыркнул и отмахнулся. — I really need to brag… Закончивший арию немец хихикнул и кивнул головой. — Друзья, а теперь давайте дадим отдохнуть нашему Скрипке и пригласим за дирижерский пульт композитора и заслужанного музыканта Цветочного города, Виолончель! Виолончелью оказался высокий, атлетичного телосложения малыш в белой рубашке, белой жилетке и черных брюках. Но самое интересное и необычное в его образе были очки с сиреневыми линзами. Он неторопливо спустился, пожал Скрипке руку и взмахнул руками. — Он исполнит своё собственное произведения: увертюру из призрака оперы! Ведущий удалился. Органистка, сидящая на самом верху на месте пианиста, мысленно приготовилась. Зал замер. Творческая троица из альтер Цветочного тоже замерла, трепетно ожидая новых музыкальных открытий. — У него… Такие необычные очки… — тихонько выдохнул Тюбик. — Имидж, видимо, такой… — откликнулся Гусля. — Сценический образ… Виолончель отдал жест, и синхронно вступила органистка и взвод скрипок. Мелодия получилась мрачной, пафосной, но величавой, а оттого грандиозной. Дирижер оказался эмоциональным, так что в управлении он использовал даже корпус, не говоря уже о жестах, пальцах рук и полной амплитуды кистей. В середине сей пафосной мелодии, когда вступили низкие валторны, заработала машинерия — передняя часть сцены, где находилась лестница, стала подниматься наверх и потихоньку складываться. Зрители, сидящие сбоку, могли видеть, что сзади появляются две большие панели — будущая сцена. Наконец, попадая в такт музыки, музыкантов переместили назад, а новая сцена закрепилась спереди. Медленно и чинно обе пластины начали опускаться, что под звуки органа, скрипок и труб было… сродни магии. Сцены зафиксировались ровно в тот момент, когда музыка закончилась. Объявили антракт. — А… фи… геть… — синхронно выдохнули все трое и замерли, пытаясь осознать, что вообще только что произошло. — Тюб… — наконец смог выдавить из себя Гусля. — Ты был прав… Это САМОЕ красивое, что я видел в своей жизни… Солнечный по сравнению с этим — просто ежедневный просмотр работ в твоей мастерской! Тюбик осмелел и усмехнулся. — О, это вы еще второй акт не видели. Там танцы и наши артисты балета. И Гусля, — он сменил тему. — Не хотите по чашечке чая? У нас есть замечательный буфет для богемы. — Пожалуй, мы отка… — только начал Гусля, как его тут же перебил Цветик, чуть ли не запрыгнув на плечи. — Конечно да!!! Чай — это прекрасно, особенно после такого количества положительных эмоций, которые мы уже ощутили и ещё ощутим! — он запрыгал на месте, чуть пританцовывая. — Пудик! — когда Гусля называл поэта его настоящим именем, это значило, что музыкант находится в крайней стадии раздражения. — Ты не на балу, чтобы демонстрировать свои вальсовые па! Малышки тут за тобой бегать не будут! — Цветик тут же остановился и как-то сник. — Да… Действительно… Чай сейчас не помешает… — решил разрядить обстановку Тюбик и улыбнулся своему «двойнику». — Давайте пройдём в буфет, пока ещё время есть… — Не переживайте, очередей не будет, — улыбнулся малыш и повел кратчайшим путем всю группу. Секретный буфет, он же богемный буфет, отличался красотой, великолепием и умопомрачительным запахом. Здесь уже были не только деятели искусств, но и артисты, выступавшие в первом акте. Та же Гармоника сидела за столиком с малышками и, весело смеясь, пила лимонад. Тюбик попросил для всех облепихового чаю и ассорти пироженок, и народ присел. — Ну, что скажете? — начал художник, предвкушая комплименты. — Это просто бесподобно! — Тюбик в восхищении театрально вскинул руки к верху. — У нас такого нет и в помине не было! — Да… Наш прославленный театр Змеёвки и лучшие сцены Солнечного ни в коей мере не сравнятся с вашим… — скрепя сердцем, признал Гусля, грустно помешивая чай ложечкой. — Даже самые известные и заслуженные актёры, такие как Одуванчик или Канителька — просто любители, на фоне ваших деятелей искусства… — Цветик положил себе на тарелку кусочек шоколадного пирожного, но тут же поймал заинтересованный взгляд Гусли. Он незаметно показал ему вилкой, что будет, если он решится поступить так, как обычно бывало в подобном случае. — А у вас в Цветочном разве нет своего театра? — не понял художник. В зал зашли, переговариваясь, двое: Глиссандро и малыш немец (которого, так-то, звали Тромпетт) и примостились недалеко от барно-кофейно-пироженной зоны. — К сожалению, нет… — грустно протянул Гусля, нехотя отводя взгляд от тарелки поэта. — У нас есть только небольшая сцена в конференц зале, где и проходят все мероприятия — мои выступления, доклады Знайки, постановки приезжих на гастроли артистов. А Цветик, вот, выступает со специальной «шайбочки» во дворе. Других мест для творческих мероприятий у нас нет… — Мдаам… — приуныл Тюбик. — Часто хоть выбираетесь куда-то? В этот момент в зал зашел Виолончель, на которого молниеносно обратили внимание и синхронно заскандировали. — По-здра-вля-ем! — По-здра-вля-ем! — По-здра-вля-ем! — Тюбик тоже быстро подключился и захлопал в ладоши. Дирижер был застигнут впасплох и очень смутился. — Спасибо! Спасибо! Я рад, что моя композиция получила… такие отклики, — он смущенно вытер руки и поправил очки. За ним зашел здешний Цветик. — Виола! Если ты ухитришься не поставить этот шедевр, — налетел он с объятиями, — я тебя на дуэль вызову! Это было шикарно! — Вы меня все засмущали! Цветик, Тюбик и Гусля тоже радостно подхватили всеобщее ликование. Когда шум стих, Гусля продолжил: — Ну… Не то, чтобы часто… Хотелось бы, конечно, систематически это делать… Да и у нас не особо много премьер, прям достойных внимания… Всё больше какая-то вкусовщина. Ещё и специфика городов даёт о себе знать — Змеёвка пропагандирует отличную жизнь без малышек, а Солнечный — инновации науки и технологий, что тоже не всегда интересно смотреть… Но бывает, что ставят прямо шедевры! — Привет дорогим гостям, — к ним подсел ведущий и обнял Тюбика. — Привет, дорогой. Всё в порядке? — Да, всё хорошо. Знакомьтесь, наш Цветик, — поэт кивнул головой, наливая себе чаю. — Приятно познакомиться, — он сделал глоток и мягко оглядел присутствующих. — Гусля, — протянул малыш руку. — Тюбик, — повторил за ним друг. Цветик же как-то замялся и порозовел от смущения. Музыкант толкнул его в бок и зашипел. — Цветик… Ты чего, воды в рот набрал? Поздоровайся, не позорь нас! Поэт лишь натянуто улыбнулся. Гусля закатил глаза и обратился к ведущему. — А это — Цветик… Наш Цветик, — он ткнул друга в спину, чтобы тот протянул руку для приветствия. — Очень приятно, — повторил Цветик, пожав одну. — Рад знакомству, — другую. — Приятно познакомиться, — и третью. Не успел Цветик сказать что-либо, как к нему подлетел Соловушка. — Цветик-Цветик-Цветик!!! — его обычный голос тоже был высоковат, но по нему точно можно было сказать, что он малыш, а не малышка. — А сегодня будет «Чернокнижник»? Пожалуйста, скажи, что будет! — Прости, Соло, но я тебя огорчу: не будет, — увидев, что малыш растроился, Цветик попытался объясниться. — Понимаешь, Гусля очень боиться его исполнять. Особенно финал, всё же перелом может срастись, но воспоминания и фантомная боль никуда не денутся. Гусля навострил уши, услышав о своём «двойнике». — Позвольте узнать… — прокашлялся он, обращаясь к говорившим. — А… Ваш Гусля… он тоже музыкант? — Он — всё! — взмахнув руками, подпрыгнул Соло, и троица, перебивая друг друга, начала зачитывать список регалий. — Композитор. — Пианист. — Скрипач! — Трубач. — Флейтист. — Гитарист. — Артист балета! — Бывший премьер, между прочим. — Хореограф! — Дирижер! — Ректор местного балетного училища. — И головная боль доктора Пилюлькина, — подытожил Цветик. — И что-то из списка мы все равно забыли. — Вот это да! — Гусля прям засветился от радости. — Я, конечно, не танцор и у Пилюлькина редкий гость, но инструменты все те же самые плюс габой, тромбон, ударные и саксофон! Тюбик тронул друга за плечо, призывая к спокойствию. Музыкант тут же стушевался и пробормотал. — Мы поладим, я в этом точно уверен… — Я тоже так думаю, — кивнул местный Тюбик, а потом кое-что вспомнил. — Ой, Соло! Милый! Гости были шокированы твоим тембром! — Ой, спасибо, — стушевался малыш, и его бледные щечки чуть-чуть порозовели. Цветик вышел из некого транса после встречи с «двойником» и тут же подскочил, хватая Соловушку за руку и активно её затряс. — Это было просто бесподобно! Божественно! Космически! Немыслимо!!! — выкрикивал он в эйфории, не выпуская его руки из своей. Бедняжка не знал, куда себя деть. На визги подошли другие гости. — Милый, он абсолютно прав, ты был шедеврален! — восторженно заявила малышка с голубичками на шляпке. — Вы его смущаете! — защищал его здешний Цветик. Соло спрятал лицо в ладошках. — Уже смутили, видите? Давайте дадим ему отдохнуть. Тромпетт, который смотрел на это дело, подал Соловушке чай со сгущенкой. — На[ц]лаждайся, — поправив свои маленькие круглые очки, проговорил он, стараясь выговорить слово без немецкого акцента. — Тромпетт, ты сегодня тоже был на высоте, — кивнул Цветик, с легкостью перейдя на немецкий язык, чем вызвал облегченный выдох со стороны певца. — Благодарю, рад слышать. Будет ли Гусля сегодня танцевать? — Конечно! Он покажет несколько вариаций из «Незнайки». — Ich bewundere auch dein Talent! — переключился на немца Цветик. — Eindrucksvoll! Ich werde eine Ode über dich schreiben!!! Гусля бочком подошёл к месту Цветика, и пока тот был занят общением с Тромпеттом, музыкант под шумок засунул остатки пирожного в рот и поспешил ретироваться на своё изначальное место, состроив самое невинное выражение лица, на которое только был способен. Тюбик уставился на Гуслю, как на идиота. — Ну и зачем? — Oh, Danke! Vielen Dank! — расплывался в благодарности певец, немного смущенно улыбаясь. Раздался легкий колокольчик, и из динамиков донеслось красивым мужским голосом. — Дамы и господа, прозвучал второй звонок. — А когда первый успели дать? — недоуменно спросила малышка. Некоторые гости стали выходить. Цветик распрощался с немцем и довольный вернулся к своему месту, намереваясь доесть свой десерт, но тут же заметил его отсутствие и недовольно простонал. — Гусля… Сладкоежка недоделанный! Ну, почему тебе обязательно нужно брать у меня каждый раз, если и так всего в достатке? Музыкант сделал удивленное выражение и театрально развел руками. — А с чего ты взял, что это я? — Рот научись вытирать, это во-первых, а во-вторых — никто кроме тебя таким не промышляет! — Да потому, что не надо клювом щёлкать и к достопочтенным лицам приставать! — сдался он, облизывая губы от шоколада. — Да, и к тому же — у соседа слаще. Слышал такую поговорку? — Вот тебе Пиль такую поговорку расскажет, когда узнает, что ты опять переедаешь! На месяц без сладкого останешься, ещё и получишь микстуру горькую, а лучше касторки! Гусля миролюбиво замахал руками. — Ну ты, Цветик, и труба горластая! Все самые страшные секреты раструбишь направо и налево! — усмехнулся он. — Так, а ну успокойтесь! — воскликнул здешний поэт. — Нечего впечатление портить! — Кстати… — подал голос Тюбик, обращаясь к местному художнику. — А Пилюлькин у вас тоже всех касторкой поит и такие уколы ставит, что потом неделю сесть не можешь? — Тюбик, который недавно переболел и подвергся подобному лечению, почесал пострадавшее мягкое место, печально вздохнув. — О? — художник скосил взгляд на коллегу. — Нет-нет, касторку он давно не использует. Нет, иногда, конечно, бывает, но редко. Для запугивания у нас есть Знайка и Винтик. А уколы нет, можешь вообще не почувствовать. Вон, Гусле нашему, что не балет, то уколы в колено ставят. Живой, вроде. — Каждое выступление??? — Гусля прям задрожал от страха. — Не… Я бы точно такого не пережил… У нашего Пиля рука тяжёлая… Лишний раз лучше вообще не нарываться… — Эх… — протянул Цветик. — Вот бы нам у вашего прививки ставить — вот была бы просто песня… — Во-первых — так нельзя по правилам, ты же знаешь, а во-вторых — Пиль, если узнает, тебе вместо прививки такую инъекцию витамина «B» поставит, что ты месяц не то, что сидеть — стоять не сможешь! — Гусля тихонько захихикал. — Что, уже и помечтать нельзя? — протянул Цветик и печально вздохнул. — Ну, про каждое выступление ты загнул, — попытался исправить ситуацию Цветик. — Раз в месяц — в полтора только. А то, и вовсе два. По одной инъекции в колено, иначе ходить не сможет. — Говорит, совсем не больно, — протянул Тюбик. — Но выглядит жуть, как страшно! Я всегда думаю, что он ему в кость попадет! Но нет, ухитряется всегда попасть между костей. А вам… сочувствую. Я некоторое время лечился у Зеленки, вот она… — он сглотнул, и писатель положил ему на плечо руку. — Но сейчас уже всё прошло, — напомнил он. — А что, Зелёнка — как наш Пиль? — поинтересовался Тюбик, допивая уже остывший чай. — Не знаю, каков ваш доктор, но Зелёнка… — задумался Цветик, обнимая Тюбика, которому резко ударили в голову воспоминания. — Короче, она ставит во главу угла «стыдотерапию» во всех проявлениях. — Ой-ой-ой… — Гусля сочувственно положил руку на плечо художника. — Не, наш Пилюлькин ещё до такого не опустился… Может только поругать немножко, если ты сам виноват в увечье, да поворчать, если случай — несчастный. А так он и пальцем никого не трогает. — Давайте тему сменим, — попросил Цветик. — Яхонтовый, ну… воспомни, что сейчас мы снова посмотрим ваши больничные приключения. А еще будет твоя любимая вариация. Прозвенел 3 звонок. — Емое, я ж за кулисами должен быть! — вспомнил Цветик, и все побежали коротким путём в зал. Творческая альтернативка вернулась на свои места. Цветик, который немного успокоился, напившись чаю, удовлетворенно растекся на своём кресле. Тюбик в нетерпении подрагивал, а Гусля… Думал… Много думал на тему того, как же они всё-таки похожи со своими «двойниками», но, в тоже время — кардинально различаются. Свет на сцене вновь зажегся, и оркестр заиграл неторопливую народную мелодию. На сцену вышли парочки в русских народных костюмах. Чем дальше шла мелодия, тем быстрее она становилась, и тем больше коротышек появлялось на сцене. Наконец, она замедлилась. Но это было лишь подготовкой для стрельнувшей пружинки — ритм вновь нарастал и по проходам с визгом побежали остатки ансамбля: малышки в красных сарафанчиках и малыши в белых косоворотках. Танец приобрел тот масштаб, который мы с вами, дорогой читатель, окрестили бы моисеевским. Цветик вновь оживился и стал пританцовывать на месте. Если бы не сидящий через место от него Гусля (Тюбик специально разделил этих двоих, чтобы музыкант, который был явно сегодня не в настроении, не покалечил поэта, который как раз-таки наоборот был навеселе), то Цветик бы точно подскочил и пустился в полноценный пляс. — Вы… На них не обижайтесь… — прошептал на ухо местному Тюбику художник. — Они так обычно себя не ведут… Цветик просто сегодня в рубашечке, а у Гусли вчера сломалась его любимая флейта (точнее, кое-кто рыжий ему её расколол напополам, пока пытался пускать мыльные пузыри…), вот он и выплескивает своё горе таким… Кхм… Мягко сказать, своеобразным образом… — Всё в порядке, бывает, — махнул рукой Тюбик. — Всё! — выкрикнули артисты на сцене, подбросив свои платочки. — Неимоверный, динамичный скоростной ансамбль народной пляски под руководством Кадрильки! — объявил вышедший Цветик. Малыши и малышки по-народному поклонились, а руководительница вышла вперед и отдала земной поклон. Именно ей поэт вручил цветы. — Ну что ж, этот акт будет посвящен танцам. В большинстве своём балету, поэтому я не буду тянуть и приглашу сюда двух сестер, ставших легендой примерно сразу после выхода на сцену. Встречайте, Павана и Паванилья! Гости из АльтерЦветочки громко и синхронно зааплодировали. На этот раз, Цветик не стал выкрикивать восторженные фразы, а лишь радостно улыбался, предвкушая ещё большее удовольствие. Скрипки отдали вступление, и чуть стуча носиками пуант, на сцену впорхнули две малышки: постарше и помладше. Обе были одеты в похожие черно-белые костюмчики Коломбины с короткими белыми перчатками и треуголками. Обе девочки были худенькие, от того немного напоминали дюймовочек. Право начать отдали первой скрипке (судя по платью, той самой Скрипочке), а все остальные исполняли этакое пиццикато. Танцовщицы с легкостью вскочили на один носочек. Было некое ощущение, что девочки синхронно дышат. Их белые пачки чуть вздрагивали от движений, но это никому и не мешало. Наконец, девочки в музыку опустились на одно колено и вытянули вторую ножку. Зал на полную грации и сложностей вариацию отрегировал аплолисментами. Без свиста. Но здесь дело вовсе не в отсутствии тнхники, наоборот. Все просто знали, что голос нужно поберечь для того, что вот вот произойдёт. Гусля заворожённо смотрел на балерин, затаив дыхание. Он боялся, что даже самый маленький поток воздуха разрушит этот тонкий и волшебный момент. — Браво девочкам! — огласил Цветик, вышедший для объявления. Малышки сделали книксон и упорхнули со сцены. — Я думаю, этого момента ждут все. Не буду вас томить: встречаем! Больничный акт из балета «Приключения Незнайки»! — Не знаю, выйдет ли Гусленька сейчас или попозже, — шепнул художник. — Но вы его узнаете, как самого перебинтованного. Зал, ожидавший слов о балете, взорвался аплодисментами. На помост аккуратной поступью с одной стороны вышла группа малышей в белых пижамах и телесных балетках, — к слову, все они были перебинтованные, у кого колено, у кого лодыжка — с другой же стороны вышла группка малышек в белых платьях с фартучками. Дирижер взмахнул палочкой, и полилась осторожная мелодия. Из разных кулис вышли высокий малыш-блондин и загорелая малышка в вишневом платьеце с белым фартуком. Малыши, видимо, попросили друга по несчастью сделать хотя бы что-нибудь, на что тот призвал к спокойствию и вышел навстречу малышке. На устах его расцвела улыбка, и он, как бы здороваясь, отдал легкий поклон. Малышка, живо интересуясь новым лицом, ответила книксеном. Артист легко взял коллегу под талию, чуть направляя ее и легко закручивая в пируэт. — Неужели… Это Пилюлькин и Медуница? — тихонько выдохнул Цветик. — Да… В реальности у них всё совершенно по-другому происходило… Больше было похоже, на фламенко… — также тихо отозвался Гусля, не отрывая взгляда от происходящего на сцене волшебства. — Огонь и буря… Вот что это было… — Тюбик слегка поддался вперёд, чтобы лучше разглядеть то, что делали артисты. — Ну, у нас на фламенко было похоже чуть позже, — признался Тюбик, — а в первую попытку вызвалить нас отсюда, он был прям принцем. Меж тем артист легко похватил малышку в поддержку, дав зависнуть в поперечном шпагате. Сама вариация действительно напоминала отношения принца и принцессы, такая же мягкая, нежная. Остановившись, доктор показал на своих друзей и кивнул головой, мол, может, выпустишь? Малышка посмотрела на него, как на идиота, и покачала головой. Ее партнер не растерялся и показал друзьям, чтобы тоже сделали что-то интересное. И прибавил кулак, так сказать для убедительности. Вызвались механики. Их дуэт был очень динамичным и заканчивался цирковым сальто от Шпунтика в руки Винтика. Добились ли они чего-нибудь? Ну… Медуница им похлопала. На сим плюшки заканчивались. Тогда все трое в числе двух механиков и одного доктора попытались вразумить малышку, о чем свидетельствовала очень динамичная и нервная музыка. А с другой стороны несколько коротышек уговаривало кого-то выйти. И этот кто-то… согласился. Под приветственные аплодисменты сохраняя аристократичную грациозность и спокойствие, вышел очень худенький коротышка невысокого роста с перебинтованным, примерно, всем. Кудри его были завязаны в хвостик и отливали медью. Раздался гонг. Спорщики затихли и медленно повернулись на малыша. — Это… Это… — только и выдавил из себя Цветик, задыхаясь от восторга. Гусля и Тюбик не смогли произнести ни звука, предвкушая обещанный взрыв эмоций. Дирижёр развернулся, смотря на малыша и продолжил управлять оркестром вполоборота, сверяясь с мэтром. Малыш чуть присел, сделал пару шажков и на удар литавр выпрыгнул в разножку, продемонстрировав первоклассную растяжку. Приземлялся он на согнутую ногу, оставляя свободную высоко поднятой. И так было несколько раз, при том в лицо исполнитель — а это был Гусля — вообще не поменялся, оставаясь аристократично сдержанным. Наконец наступила небольшая пауза, в которой он смог выдохнуть, а медсестры окружили его восторгом. Как оказалось, девочки дивились его выворотности, и когда музыка брала паузу на литавры, Гусля без зазрения совести давал рассмотреть его идеально натянутые ножки. Наконец пошла вторая часть, в которой малыш исполнял «адскую комбинацию» — двойной тур с приземлением в плие в пятой позиции и из этого выход в прыжок с заносками. Было ли это сложно? Определенно. Поменялся ли он в лице? Нет. Наконец на финал части он сделал пару пируэтов с прыжком в прогиб и схватился за спину. Пилюлькин с Медуницей в два счета оказались у него под боком. Гусля посмотрел на одного, на второго — оба покачали головой, не разрешая продолжить. Тогда Гусля взял все в свои аккуратные ручки, оттолкнул врачей и, смерив зрителей фанатичным взором, пошел на финал — прыжок в шпагат с прогибом, двойной тур, прыжок в шпагат с прогибом — двойной тур. Так он проделал небольшую дугу, зашел на пируэт, центруясь на Тюбике и финишировал, встав на одно колено и грациозно приподняв голову. Зал взорвался, и это мягко сказано. Цветик вскочил с места и зааплодировал так, что на него со всех сторон стали с удивлением и недовольством подглядывать. Гусля не обратил на его действия абсолютно никакого внимания, т.к по его щеке текла слеза от пережитого неимоверного эстетического удовольствия и восторга. Тюбик, заметив это, достал платочек и быстренько подтёр влагу, чтобы не смущать самого музыканта и их нового друга художника. Сам он тоже был в не меньшем восторге, но продолжал быть сдержаннее на эмоции, чем его друзья, хотя внутри просто парил на пике блаженства. Тюбик встал с места и аплодировал стоя. Народ тоже вставал с мест и кричал браво. Многие знали, насколько тяжело даётся Гусле каждая вариация. Он встал, поднял руки и по-балетному аккуратно поклонился. За время этих долгих аплодисментов Скрипку сменил Виолончель. Медуница порыв не оценила, напомнив, что спина малыша болит, а он тут устраивает. Тогда Гусля обиделся и ушел. Зато дальше пошла быстрая вальсовая мелодия, этакая кода, где самым захватывающим моментом был влет балерины в поддержку: она буквально разогналась, сделала прыжок в шпагат и, оттолкнувшись, полетела спиной на руки своего партнера. Закончилось действие высокой поддержкой малышки и попытками отдышаться всех тех, кто был на сцене. Зал вновь взорвался и не отпускал группу ребят добрых 5 минут. Цветик все также эмоционально реагировал, но менее активно, чем после выступления Гусли, т.к немножко устал. Тюбик и Гусля же наоборот, хлопали и восхищались намного сильнее и ярче, чем до этого. Произошла некая рокировка. Следом в программе шло еще несколько номеров с участием местных корифеев балета, вариация самого Гусли, которая была прочитана бесконечной любовь б к музыке, где он уже был во фраке и белых бриджах, и несколько песен. В финале вышел петь малыш по имени Дуоль. Ему дали итальянскую арию. Пел он красиво, нежно и даже чуть устало. Ударили литавры. Поддерживая солиста вступили все те, кто сегодня выступал. Дружной командой они спустились к нему, положив руки на плечи. Так, с размахом, грандиозно и триумфально закончился гала-концерт. Зал аплодировал стоя, не желая садиться, свистел, не желая быть тише, скандировал браво, не желая останавливаться. Хлопали и артисты, радуясь, что всё закончилось. Цветик сорвал голос окончательно, стоя на сидении своего кресла и размахивая в воздухе лентой от своего атласного белого банта. Гусля тщетно пытался стащить его на пол, но вскоре бросил эту затею и делал вид, что он его не знает. Тюбик тоже радостно и восторженно скандировал, подстраиваясь под звуковую волну зала. Желая отпраздновать сие событие, местный Цветик предложил отправиться к нему на квартиру, аргументировав это тем, что у него там творческая мастерская, комнаты с мягкими кроватями, и вообще он хорошо готовит. Гуслю ждать не стали.

***

Дом, а точнее усадьба Цветика, стоял у реки. Это был сравнительно тихий участок города, что позволяло сосредоточиться на творчестве. — Так, поднимайтесь на монсарду, я займусь ужином, — отсалютовал малыш и ушел в направлении кухни. Ребята же поднялись на самый верх. Пространство здесь было поделено на три зоны: уголок с мольбертом и художественными материалами, уголочек с печатной машинкой, маленький рояль и огромное количество места для репетиций танцев. — Ух, ты! Практически, как у нас в Творческой беседке! — Тюбик с умилением рассматривая каждую из зон. — Да… Только мы с вами там совсем рядышком находимся, ведь места немного… — подхватил Гусля. — Но это нам нисколько не мешает, а даже иногда помогает. Особенно, при кризисах… — прохрипел Цветик и замолчал, сглатывая и чуть прокашливаясь. — Вот здесь мы и придумали весь балет по нашим приключениям, — мечтательно произнес художник, развалившись на диванчике и посматривая на станок, прикрученный к стенке. — Кроме либретто. Либретто Цветик писал карандашом у себя в кровати. — Как здорово! — захлопал в ладоши Гусля, с интересом поглядывая на музыкальный инструмент в углу. — А мы так вместе «Кузнечика» сочинили… И ещё много других красивых песенок. На полках стояли духовые инструменты, где-то грифом вверх висели струнные. — На вот ту штуку не облокачивайтесь, — он показал на станок. — Гусля очень щепетильно к ней относиться. Он вообще у нас очень дисциплинированный — уже в 7 утра разминается и растягивается. — А… У нас таких ранних пташек нет — улыбнулся Тюбик. — Все любим поспать подольше, особенно, если ночью настигло вдохновение… — Да мы тоже. Но Гусля у нас особенный, — хихикнул малыш. — Как вам он кстати? Правда, великолепно танцует? — Это — космически великолепно! — попытался предать эмоциональную окраску голосу поэт, но тут же закашлялся. — Пудик! Прекрати горло драть! И так теперь тебя к Пилюлькину вести и объясняться, как можно было на светском мероприятии голос сорвать — осадил его Гусля и закатил глаза, цокнув. — Это, действительно, было очень красиво и масштабно — дал свою оценку Тюбик. — Даже вдохновение появилось для нового полотна… — Я попрошу Цветика сделать какао, это поможет горло успокоить, — заверил Тюбик и задумался. — А как на светском мероприятии голос сорвать… что ж, у меня есть фотографии из балетов и опер, можем вам выдать, а вы ему покажете, — он хитро улыбнулся. — Специально поищу побольше фотографий с его персонажем. — Он не одобрит… — прыснул Гусля. — Вообще все творческое воспринимает в штыки. Считает, что это занятие для легких душой и телом… А он у нас — тяжел и этим, и другим! Но все равно, спасибо — улыбнулся он. — Ну… — протянул Тюбик и отошел к столу. Порывшись, он выудил картинки. Немного поперебирав их, он выудил одну, где был изображен Кабриоль в белых бриджак, белых гольфах и белом жакете с нашивкой красного креста. Вместе с Медуницей они синхронно прыгали в боковой поперечный шпагат, что выглядело очень красиво. — О, нет… — Тюбик печально вздохнул, любуясь красотой фотографии. — Он как только увидит такое положение ног — точно в обморок упадёт… Скажет: «Тут же сто процентов надрыв двуглавой мышцы бедра с вывихом тазобедренного сустава! Как можно так пренебрежительно относиться к своему здоровью, а ещё, ведь врач!!!» — все трое прыснули со смеху от того, как похоже у Тюбика получилось спародировать голос и интонацию их любимого доктора. Тюбик тоже присоединился, а потом заговорщически потер ручки и принес фотографию Гусли, где он тоже сидел на поперечном шпагате. Только со спинки стула. И при этом, он касался пола. И при всем при этом он преспокойно читал книжку. — Как очнется, добейте его этим. Тут уже чуть в обморок не повалились все трое гостей. — А… Ему не больно? — шокировано протянул Гусля, почёсывая затылок. — Это ведь… Неправильно чисто физиологически… — Тюбик вспомнил всю теорию анатомии коротышек, которую им преподавали в Академии высоких искусств. И там говорилось, что нормальный угол разведения ног и связок коротышки составляет 30 градусов… — Ну, он очень давно занимается балетом, так что нет. Да и сам частенько растягивается, — пожал плечами малыш. — Да, и тем более он когда в продольном шпагате сидит частенько нос об ногу чешет. Хотите, он придет, и я попрошу его продемонстрировать? — Нет, спасибо… — вздрогнул Гусля, представив такую картину. — Тем более, если ты говоришь, у него проблема с коленом… Мы и так верим, на словах — все трое одновременно закивали. — Нет, колено только в прыжке, — отозвался Гусля, поднимающийся по лестнице. — Извините, случайно услышал ваш разговор. Тем более я весь перевязан и единственное, что мне нельзя делать, так это гнуть спину — у меня там штифты и пластины. — Привет, Гусленька! — художник и балерун крепко обнялись. Гусля замер, раскрыв рот от восторга. Вот он… Его «двойник» собственной персоной… Он так величественно порхал над сценой сегодня, а теперь стоит прямо перед ним и улыбается. — Гу… Гусля… — протянул он ему руку, завороженно глядя в глаза. — Очень приятно, — спокойно пожал руку артист. Его ручка отличалась худобой, длинными пальчиками, так же, как и его астеничная фигура. Стоял он гордо, по-танцевальному, высоко поднимая шею, опустив плечи и соединив пятки по третьей позиции. — Тюбик, Цветик, — познакомил художник. Музыкант кивнул и тому, и другому. — Очень приятно. — Ты… Просто великолепен был сегодня… Цветик даже голос сорвал, так восторженно кричал и аплодировал… — все еще пребывая в некотором трансе, протянул музыкант. — Это правда… — прохрипел поэт и вновь замолчал. — Просто невероятное зрелище! — подытожил Тюбик. — Благодарю, очень признателен за такую высокую оценку. — Мы тут уже ухитрились всех напугать твоими уколами в колено. — Этими то? Напугали ежа иголкой! По сравнению со всем остальным, это — цветочки. — А есть ещё что-то хуже? — Тюбик побледнел и сел на стул. — Что может быть хуже уколов? — озадачено почесал затылок Гусля. — Разве что… Клизма… Но это уже просто за гранью добра и зла… Можно сразу ложиться и прощаться с солнышком, травкой, цветочками, братцами, нотками, песенками… — Садитесь, — ответил Гусля, примостившись на подушки. — Вам рассказали, как я закончил карьеру артиста? — Ну, мы не хотели пугать, — тихо сказал Тюбик. Гусля вздохнул и начал. — Есть такой балет… «Чернокнижник» называется… точнее был, сейчас он несчастливым считается. Но не суть. Финал там такой: чернокнижник, не желая мириться с захватчиками, прыгает с обрыва. Так вот, постановщик не рассчитал нагрузку на спину для главной роли, которую я и исполнял. И вот на 7 показе я сначала, делая прыжки в шпагат с прогибом, получил компрессионный перелом позвоночника, а в финале, исполняя прыжок в кольцо, я приземлился на мат так, что получил еще один перелом, только со сдавливанием спинного мозга. Я ног не чувствовал. Ног. Меня на скорой везли на экстренную операцию, а потом вертолетом переправляли в Водяной город, чтобы там сделали еще три. Мне позвоночник собрали по частям на пластины и штифты, — глаза музыканта наполнились чем-то невысказанным, но он сжал губы, вздохнул и расплылся в спокойной улыбке, силой подавив неприятный порыв. — Меня… заново учили ходить. А потом самостоятельно, через боль, пришлось восстанавливать всё то, что я сейчас делаю. После такого как-то… по-другому относишься ко всему. Тюбик помолчал и аккуратно добавил. — Но всё же клизма это, действительно, не хорошо. — Пожалуй, — нехотя признал Гусля. Все трое пребывали в полнейшем шоке. Цветик даже шмыгнул пару раз, вытирая глаза платочком. — Это… Просто ужасно… — наконец подал голос Гусля. — Мы… Не знали… Прости, пожалуйста, что тебе вновь пришлось это переживать в своих воспоминаниях сейчас… Тюбик сочувственно взглянул на малыша и грустно вздохнул. — Да… Наши проблемы с уколами и клизмами просто меркнут на фоне подобных ситуаций… Мы должны быть благодарны, что такое нас не коснулось и, надеюсь, никогда не коснётся… — Да бросьте, — отмахнулся Гусля. — Что было, то прошло. Я уже сто раз это переварил. Да и все бывает. Нежная кожа, и всё такое. — Не, там у местного Пилюлькина рука тяжелая. — А, тогда сочувствую. Наш доктор в плане уколов мастер. Немного неприятно, но он может заболтать так, что очнешься, когда ватку приложат к месту прокола. — Ооо… Наш не такой… — вздрогнул Тюбик, вспоминая свой недавний опыт. — Он не то, что отвлекать не будет, ещё и как будто специально долго прицеливается… Нервы сдают уже на 5 секунде, а дальше… Слёзы, крики, вопли… Больно… Очень больно… Особенно, когда он на колени к себе кладёт и бёдрами зажимает так, что ни вперёд, ни назад, ни влево, ни вправо не сдвинуться… Но, зато после процедуры даёт аскорбинку… Хоть какая-то радость! Они у него вкусные. Только ради них и стоит терпеть. — Наш так не издевается, — вздрогнул его коллега. — Да и на колени к себе никогда не кладет. — Даже Незнайку, — покачал головой Гусля и хотел было встать, но быстро шлепнулся обратно. — Опа… — Что случилось? — переполошился художник. — Сходи к Цветику, попроси пусть позвонит Пилюлькину, а то у меня колено… — Да когда ж ты ухитрился? — малыш вскочил и ринулся по лестнице вниз. Гусля тут же подскочил к «двойнику» и с выпученными глазами защебетал: — Что случилось? Тебе больно? Но… Почему? Почему сейчас??? Тюбик подлетел к товарищу и стал его успокаивающе поглаживать по голове. — Гус, всё хорошо… Успокойся, пожалуйста, ты же слышал, за Пилюлькиным послали… Не переживай ты так. Цветик тоже весь побледнел и только открывал и закрывал рот, как рыбка. — Он прав, успокойся, — попросил артист. — Для меня это частая история. Минут через 20 уже всё будет хорошо. По лестнице взошел Цветик. Он был не в пример спокоен. — Дурень, ты когда успел?! — он подхватил его на руки и перенес в ближайшую гостиную. — Я ж тебя недавно видел, всё нормально было… Вся компания перешла за ним. Колени он накрыл шарфом, чтобы чуть облегчить боль. Раздался звонок в дверь. Поэт убежал встречать. В прихожей послышались голоса: высокий обеспокоенный тенор Цветика и успокаивающий баритон доктора. Хотя успокаивающим его в общем-то сложно было назвать, скорее очень специфический. Доктор говорил то тише, то громче, то экспрессивнее, то спокойнее. Половина слов вообще не была понятной из-за разговора на другом языке. Но мы дорогому читателю все же предоставим нормально переведённый текст. — Что этот сумасшедший опять сделал? — Ну сам же понимаешь, концерт, потом пришёл домой поднялся по лестнице, а потом не смог встать с дивана… — далее от доктора следовала череда непереводимых фольклорных высказываний. — Я его придушу когда-нибудь. Где он? — Чай тебе сделать? — попытался сгладить ситуацию Цветик. — Какой чай, ты чего? Знайке с его туманно-альбионными замашками предложишь, — проворчал доктор, но смилостивился. — Ристретто. И не вздумай лить туда молока или, чего хуже, переварить! — Понял-понял! Гусля, Тюбик и Цветик с интересом уставились на дверной проём. Голос им показался очень приятным и располагающим к себе с первых же секунд. Без их внимания не осталась и особенность речи врача, но все трое прекрасно знали итальянский язык, поэтому понять всё то, что время от времени восклицал врач на своём родном языке, для них не составило особого труда. — Добрый вечер, синьоры, — хмыкнул зашедший малыш с сумкой на плече. Помимо голоса у него была располагающая внешность: достаточно красиво подобраная голубая рубашка с подкатанными рукавами со светло-коричневыми брюками; очень темно-каштановые кудрявистые волосы были хорошо уложены; на загорелом лице держались круглые очки в золотистой оправе. Он улыбнулся, и на щеках появились ямочки. Доктор посмотрел на пациента. Гусля в ответ игриво помахал ему ручкой. — Ну? И что ты скажешь в своё оправдание? — Привет, давно не виделись, — на одном дыхании выдал музыкант, используя все силы, чтобы не засмеяться. Доктор тоже едва сдержал смех. — А я уж было решил, что отдохну от тебя, — хмыкнул он, подходя к пациенту и присаживаясь рядом. — Мечтать не вредно, — с той же интонацией ответил артист, наблюдая, как врач надевает белые перчатки, как латекс обтягивает его руки, которые в тот момент казались произведением искусства. — Сейчас подзатыльник получишь. — Лежачего не бьют! — доктор отвлекся от колена и выразительно уставился на пациента, который старательно сдерживал смех. — Madonna, это ты лежачий? Сейчас доиграешься! Гусля побледнел, Тюбик покраснел, а Цветик тихонько ухнул. Все трое приблизительно осознавали, что же сейчас будет происходить, но до конца верили, что их ожидания не оправдываются… — Так, оно больше где локализовано? — уточнил доктор, снимая шарф с коленок. — Тут. — Мгм… ну садись, чего лежишь-то? — он открыл сумочку, выудил оттуда одноразовый шприц, ампулу, спиртовые салфетки и небольшой маркер. Гусля, не съязвив, уселся и стал ждать. Пилюлькин слез с дивана и опустился на одно колено. Одной рукой он принялся прощупывать сустав, второй — корректировать положение. При этом фломастер он держал в зубах. Поскольку искал нужное положение он долго, музыкант не удержался и хихикнул. — Тебе транспортир дать? — за что получил звонкий подзатыльник. Справедливости ради доктор тоже чуть прыснул. Правда до этого вновь медленно перевел взгляд из-под лобья, оглядел своего больного и прямо с фломастером в зубах выдал всё, что он думает о нём и о вызове в 8 вечера, дополнительно сопроводив это тирадой из жестов. Местный Тюбик, сосредоточенно изображавший сострадальца времён эпохи Возрождения и даже прижимавший ко рту платочек, прижал его с удвоенной силой. Цветик, стоявший на лестнице с чашкой кофе и тоже видивший эту комедию дель арте, подозрительно закашлялся. Троица все это время завороженно наблюдала за действиями доктора, мелко трясясь всем телом от подкатившего откуда-то страха. Собственно, а чего они хотели? Привычка никуда не девается, даже, если манипуляции проводят не над тобой… — «Гусля так спокойно реагирует… У него даже есть смелость шутить…» — сглотнул про себя Тюбик. Доктору принесли чашечку кофе. Наконец крестик был поставлен, и доктор, пару раз протерев салфеточкой, отчего разнесся запах спирта. — Ногой не двигаем, дышим спокойно. Глубокий вдох! — предупредил доктор и через секунду всё было кончено. Медик неторопливо вводил лекарство. — Ecco, fatto… Все в порядке? — Да, всё отлично. Процедура закончилась быстро. — Так, ну всё, — шприц был отложен, а ваточка закреплена обычным мотковым белым пластырем. Перчатки были сняты. — Подожди, а есть какие-нибудь более интересные пластыри? — встрял Гусля, так что доктор аж поперхнулся кофе. — Тебе пять? Ну… смотри… есть с сердечками, конфетками, с бабочками, с рыбами. — Хочу с рыбами! — доктор, тихо посмеиваясь, переклеил пластырь и аккуратно покачал колено. — Всё, отдыхай. — А поцеловать любимое рабочее место? — тут доктор не выдержал и громко расхохотался. Гусля не выдержал следом. Не отходя от хохота, доктор поцеловал кончики пальцев и аккуратно припечатал место пластыря рукой. Тут уже не выдержал ни Тюбик, ни Цветик. А вот другой Цветик, когда увидел шприц, по классике с грохотом полетел на пол в обморок, Тюбик побледнел и осел на стул, а Гусля отвернулся, подавляя рвотные позывы. Доктор всё ещё посмеивался, но, увидев такую оказию, посерьезнел, подбежал к пострадавшему, поднял его на руки и перенес на диван, положив под ноги подушку. Тюбик открыл окно рядом. Пилюлькин присел рядом, достал маленькую стеклянную бутылочку с холодной водой и сбрызнул лицо пострадавшего. Цветик открыл глаза, подскочил и слетел как ошпаренный с дивана, прямо в руки его Гусли. — Цвет! Ну чего ты такой неблагодарный то? — чуть подрагивающим голосом, натянуто улыбнулся музыкант. — Да… Да… Да… Нехорошо посту… паешь… — отозвался чуть оклемавшийся Тюбик. — Ну… Вы же знаете про мою особенность… Я ничего с этим поделать не могу… — просипел Цветик, вновь разразившись кашлем. — Piano-piano, — примирительно выставил руки доктор от нежиданности перейдя на родной язык. Его темно-карие магнетические глаза зацепились за широкий зрачок поэта, и он специально чуть опустил голос, как он делал с малышками, которые переживали, и детками. С обоими работало безотказно. — Тише. Я ничего не делаю. Тюбик, милый, сходи к Цветику, попроси плиточку горького шоколада, надо уровень глюкозы восстановить. А лучше сладкий чай с чабрецом, — он вновь перевел взгляд на пострадавшего. — Вам сейчас, радость моя, лучше полежать, все же обморок, слабость большая. Да и судя по голосу вы охрипли, так что дайте организму отдохнуть, — он вновь улыбнулся, и на его щеках появились ямочки. — И дайте вашу ручку, я пульс померяю. Обещаю ничем не пользоваться и ничего страшного не делать. Цветик как под гипнозом беспрекословно выполнил указания врача и протянул свою тонкую бледную руку. Гусля с удивлением приподнял бровь, смотря на своего друга, который обычно не то, чтобы Пиля хоть раз послушал, а без толчков старшего товарища вообще ничего сделать самостоятельно не мог, на столько сильно боялся. — Спасибо большое, — медик чуть кивнул и аккуратно нажал на ручку, чувствуя пульс. Одним глазом он посматривал на часы. — Да, низковат, — он, как и обещал, убрал руку, и очень спокойно, почти осторожно уточнил. — Испугались? Только не говорите, лучше ответьте жестом, давайте побережем ваши голосовые связки. — Он всегда так… Как только шприц увидит — сразу в обморок… — ответил за него Гусля. — Наш Пилюлькин этим часто пользуется, когда ему нужно нашего поэта осмотреть или какую процедуру провести. Мне такой метод не нравится, т.ч когда мы вместе приходим — он шприцы подальше прячет. Но я уверен, когда Цветя один приходит — то он на кушетке без сознания весь приём проводит… — Варварски! — фыркнул медик. — С одной стороны. Но объяснимо — вазовагальный обморок. На нервной почве давление падает, в глазах мутнеет, пульс замедляется, в ушах звенит — и дальше темнота, — покачал головой доктор. Тюбик принес чай, и Пилюлькин, капнув туда лекарство из небольшого флакона, пододвинул его к пострадавшему. — Пейте и приходите в себя. И помните, — здесь он снова перешел на вкрадчивый, похрустывающий баритон, — ничего страшного не случилось. Ах, да, — он обернулся к гостям, — кормите его лучше, а то через него скоро можно будет шторы увидеть. Цветик как по команде взял чашку и стал медленно пить ароматный напиток. На вкус он оказался сладким и приятным, что было удивительно, если брать во внимание, с каким вкусом были микстуры и таблетки их Пиля… — Гусля, как колено? — Все в порядке, готов танцевать в присядку! — Можно хотя бы не при мне? — хмыкнул доктор. — Давай вот я выйду, и делай что хочешь. Только по вызову уже приедет Гербера. — С ней сложнее… — Поэтому побереги себя, пожалуйста. Гусля и Тюбик сидели в полнейшем шоке, глядя на резкое изменение в поведении Цветика, который предпочёл бы месяц не сочинять стихов, лишь бы не посещать белый блок с красным крестом, именуемый медпунктом с его вечно хмурым и жестким хозяином… — А… Как это… — неожиданно вслух выдал Гусля и тут же прикрыл рот, заливаясь краской от стыда. — Что именно? — осведомились одновременно Тюбик, Гусля и доктор и посмотрели друг на друга. — Кхм… Гусля имел ввиду, что как так у Вас получилось нашего самого рьяного ятрофоба так быстро успокоить и уговорить лечиться? — пришёл на помощь Тюбик. — Гусля его чуть ли не на руках обычно приносит в кабинет нашего доктора, и он там так трясётся, что чуть стены не рушатся… А тут — без единого препирательства… — Во-первых, взгляните на состояние вашего друга и поставьте себя на его место, — спокойно объяснил доктор. — Во-вторых, годы работы с малышками не могут просто так пройти. Ну и в-третьих, здесь нет ничего сложного: немного терпения, немного внимания, хорошая реакция и всё, — доктор обворожительно улыбнулся и чуть горделиво поднял нос. — И самое главное, в-пятых, я итальянец, у нас это в крови! — Признайся, ты заранее приготовил эту речь, — разрушил идиллию музыкант. — Я тебе сейчас чистого спирту на язык брызну, — парировал доктор. — Эй! А с чего это я — самый рьяный ятрофоб? А Незнайка, по вашему, не считается??? — подал свой слабый возглас Цветик и обиженно засопел. Он уже допил лекарство и действительно чувствовал себя немного лучше, хотя голова все еще немного кружилась. — Ну ладно… Один из… — уступил Гусля и тут спохватился, что они так и не познакомились с доктором лично. — Прошу прощения за мои манеры… Гусля… — он протянул доктору руку. — Тюбик — последовал его примеру художник. — Цветик… — прохрипел поэт. — Нет-нет, не стоит повышать голос, отдохните, — попросил доктор, переведя карий взор на пациента. — Мы же с вами хотим как можно скорее вернуть голос. Тюбик, сбегай за еще одной чашкой чая, — отдав указания, доктор перевел взор на троицу. — Пилюлькин. Доктор, — и пожал всем троим руки. — Очень приятно — отозвались Гусля и Тюбик и улыбнулись. Цветик лишь кивнул. — Очень рады знакомству. Много о Вас слышали хорошего. — музыкант чуть откинулся на спинку стула и положил ладони на колени. — Да. Тюбик о Вас много рассказывал. Да и Гусля тоже — художник поправил выбившийся из-под берета локон волос и с интересом посмотрел на доктора. — Приятно слышать, — улыбнулся врач, попивая кофе. — Однако ж даже интересно, что Тюбик мог обо мне рассказать. Каждая наша профессиональная встреча достаточно… скажем так, сложная и тернистая. — Не бойся, он не Незнайка, фигни не скажет, — добавил Гусля. — А что? У него такая же история, как и у Цвети? — уточнил Гусля, бросая взгляд на теперь помалкивающего поэта. — Тоже ятрофоб? Хотя, с Вами это звучало бы крайне странно… — Не совсем ятрофоб, даже скорее им не является, — доктор положил ногу на ногу. — Просто сильно стеснительный, что вызывает некоторые трудности. Но он молодец, справляется. Ему главное о Зелёнке не напоминать. — Зеленка вообще какая-то странная, — подал голос Гусля. — Согласен. — И чего она так над пациентами издевается?.. — Вероятно ради собственного извращенного удовольствия, — врач пожал плечами. — У нас Тюб тоже, кхм, стеснительный. Я, прав? — Гусля многозначительно посмотрел на художника. Тот потупил взор, но решил рассказать, раз уж подняли вопрос. — Я считаю, что медицинский осмотр и процедуры — это личное дело каждого и они должны проходить в интимной обстановке… Наедине… Доктор-пациент… Без свидетелей… — Поэтому он, либо, вообще не ходит Цветика поддерживать, либо сидит в коридоре, либо не смотрит, что там вообще происходит — закончил за него музыкант. — Здравая позиция, — кивнул врач, сделав последний глоток кофе и подавив откуда-то взявшийся акцент. Поднялся Тюбик с порцией чая для поэта. — Хотя касаемо ятрофобии есть случаи посерьезнее. Соловушку того же взять. — Да… Мы слышали, что у него голос именно из-за какого-то случая, связанного с врачами, такой высокий… Но красивый… — протянул Гусля, вспоминая великолепный тембр малыша и его высокие нотки, с которыми хотелось порхать, как мотылёк летними вечерами. — Нет, случай с врачами это следствие. В реальности у него генетическое заболевание, которое и не позволяет голосу ломаться. И это заболевание не могли поставить 7 раз. А поскольку в Солнечном, — он глубоко вздохнул, — врачи такие себе, это мягко скажем, то и результат такой. Только заходит в больницу — обморок. Так что всё запланированное с ним лучше делать дома, сидя у его постели. — Какой ужас… — поднёс руку ко рту Тюбик, округляя глаза. — Ну хоть не до конца все запущено, раз он все равно к себе подпускает, пусть и дома. В знакомой и привычной обстановке как-то поспокойнее, конечно, будет… — Что-то это тебя в последний раз не воодушевило и ты все равно пошёл лично к Пилю с температурой 39.8, вместо того, чтобы его на дом вызвать… — приподнял бровь Гусля. — Да там… Особый случай был… Ты не поймёшь… — замялся художник и отвел взгляд. — Я в бреду это делал… Даже не помню, как вообще добрался и никуда не врезался и не обо что не споткнулся, а то бы пришлось мне ещё и гипс куда-нибудь накладывать… — Грипп? — предположил доктор, прикинув симптомы. — Да и с Соло там не то, чтобы просто «дома подпускает». Мне пришлось почти из кожи вон вылезть, или как там у вас это звучит, чтобы завоевать его доверие. Ухитрились как-то ведь. — Да уж, никогда не забуду, как я его к тебе с ангиной притащил. — Madonna, не говори об этом. — Не… Там просто простуда была… Это я не вовремя обратился, вот температура и подскочила знатно… — отозвался Тюбик. — А так, Вы — герой, конечно. Таких сложных пациентов в порядок приводите и без слёз и истерик… — За комплимент спасибо, — кивнул врач. — Работа такая, привыкаешь: сначала кто-то боится, зато потом намного легче с какой-нибудь малышкой работать. Он посмотрел на часы. — Гусля, вставай, аккуратно пройдись, — музыкант послушно выпрямился и аккуратно походил. — Ну как? — Все супер, не болит. — Ну вот и здорово. — Но наш Пилюлькин не такой уж и скверный, как может показаться по нашим рассказам… — сказал Гусля более миролюбиво. — Он никогда не повышает голос на тех, кто сильно боится. С малышками у него вообще отдельный подход (хотя Фиалковую улицу это не волнует от слова совсем). Он прям жёстко только с Незнайкой и Знайкой общается (первый — потому что нарывается, а второй — лучший друг, которого он очень хорошо знает, поэтому может временами и подколоть или что-нибудь лишнее ляпнуть). Успокаивать, правда, не очень хорошо умеет, но старается изо всех сил, ведь переживает за каждого из нас, как за родных… Ну и ещё отпечаток трудной юности, конечно, играет тут не мало важную роль. — Я и не виню его, — пожал плечами доктор. По проеме показался Цветик. — Док, у нас ужин готов, останешься? — Уже ужинал, благодарю, — отказался врач, собирая лекарства и инструменты. — Так, Гусля, на днях, будет время, зайди на МРТ и осмотр, скорректируем лечение. Вам, дорогой Цветик, поменьше говорить. В случае вопросов от вашего доктора… — он подумал и, достав фирменную бумажку с ручкой, написал пару предложенией. Потом еще подумал и сделал всё по фэншую: на строке «врач» оставил свою размашистую роспись, поставил печать с расшифровкой и должностью и печать с символикой больницы. И вообще всё на латыни написал. Ну, чтоб красиво было. — Передайте ему это. Врач врача поймет. Цветик с благодарностью кивнул и положил бумажку в карман. — А у него они будут… И очень большие — вздохнул Гусля. — Как бы Цветик из-за этих вопросов потом на стуле ровно сидеть мог… — Тюбик с сомнением посмотрел на друга и покачал головой. — Не должно возникнуть, на самом деле, — доктор закрыл сумку. — Я расписал всё, что мог: и причину обморока, и лекарства, и что с голосом. Захочет пообщаться: адрес больницы есть на печати, я все повторю лично. — Мы еще хотели предложить показать фотку Гусли на шпагате, — хихикнул подошедший художник. — Ну, давайте тоже без излишеств, а то их врача seccone хватит. Я то привык к вашим выкрутасам. — Кто хватит…? — Неважно. — Да нет… Там другого характера будет вопрос. Почему мы обращаемся за помощью не к своему врачу, как это по правилам предписано, а к медицинскому работнику другого мира… Он нас и так с большой неохотой отпустил на концерт — пришлось долго уговаривать. А тут ещё и Цветик так отличился… Попадёт всем троим, тут даже нет никаких сомнений. Пациенту — за глупость, а нам — за то, что недоглядели… — Гусля почесал в затылке и цыкнул с досады. — По-моему, это бред, — скривился врач. — А, если бы это было что-то серьезное? Это уже будет, как минимум, неэтично со стороны врача, дававшего клятву помощи. Ну… — он медленно покачал головой, раздумывая. — Давайте я напишу, что это была моя инициатива. — Но тут был не экстренный случай, на который по инструкции любой врач обязан среагировать, хоть с какого города или мира, но в остальном — нарушение правил… Но, возможно, это действительно немного смягчит наше наказание. Благодарю — Тюбик протянул руку, чтобы пожать её доктору в знак признательности и уважения. Доктор пожал ее, быстро достал новую бымажку, поставил те же печати и переписал текст. Инициативу переложил полностью на себя, мол шёл-шёл, а тут такая оказия, не помочь не мог. Даже очень аккуратно и по-врачебному попросил не трогать пациента, сославшись на тот самый вазовагальный обморок и низкое давление, мол, стукнет же когда-нибудь. И расписался. — Сделал всё, что мог и даже больше, — он отдал бумажку. — Спасибо Вам большое, доктор — Гусля тоже встал и протянул руку. Цветик молча кивнул и с благодарностью улыбнулся. Вторую чашку чая он давно определил внутрь себя и совсем уже хорошо себя чувствовал, даже немного вроде бы как голос вернулся в норму. — Будьте здоровы, — улыбнулся доктор, пожимая руки. Когда пациенты вот так его благодарили, улыбались и прибавляли заветное «доктор», он готов был плакать от счастья и благодарить мир за то, что пошел учиться на такую профессию. Пилюлькин встал и накинул сумку на плечо. — Что ж, я пойду. Не болейте, — он кивнул и удалился за Цветиком, вызвавшимся его провожать. — Эх… Жаль, наш Пилюлькин не такой… — грустно вздохнул Тюбик. — Но довольствуемся тем, который есть. Все же он наш друг и товарищ, каким бы строгим он не был и он о нас заботится, за что мы должны быть благодарны, а не вздыхать тут по другому специалисту — Гусля подошёл к Цветику и приобнял его за плечи, наклоняясь к уху. — Нормально чувствуешь себя? Кивни, если да. Не надо голосовые связки напрягать — Цветик кивнул и улыбнулся. — Я несказанно этому рад — музыкант потрепал его по макушке и отошёл. — И всё же, если будут проблемы, покажите ему незаметно вот это, — хихикнул Тюбик и подал фотографию Гусли из больницы Зеленого города, где он, от нечего делать сидел с двух кроватей на шпагате. — Потом расскажете реакцию — и засмеялся. Гусля подхватил следом. Альтер троица тоже рассмеялась (Цветик про себя, понятное дело). Тюбик взял фотографию и положил к себе в скрытый карман балахона, где он обычно хранил небольшие листы для быстрых набросков. — Это будет на крайний случай, если уж он совсем не в духе будет… — кивнул Гусля и заговорщицки подмигнул Цветику и Тюбику.