Terra Incognita

***

Sigur Rós – Varúð MONO – Ashes in the Snow The American Dollar – Anything You Synthesize Спор начинается за час до полуночи. Как всегда. Как в любой вечер, когда двое остаются в комнате, а третий уходит, забрав с собой шум, смех, необходимость быть кем-то, кроме самих себя. — Ты ошибаешься, — говорит Намджун. Он сидит на полу, прислонившись спиной к кровати. Очки сползли на кончик носа. В руке — книга, но он не читает. Он смотрит. На Сокджина. — Искусство не должно быть понятным. Оно должно быть честным. Сокджин стоит у окна. За его спиной — город, рассыпанный огнями, как бисер. Свет падает на его плечи, на шею, на губы, которые чуть кривятся в улыбке. — Честным? — он поворачивается. Медленно. Так, будто весь мир — сцена, а он — единственный актер. — Честность — это когда ты показываешь рану. А понятность — когда даешь бинт. Что выбирает зритель? Бинт. Всегда бинт. Намджун закрывает книгу. Кладёт на пол. Жест — спокойный, но Сокджин видит: пальцы сжаты чуть сильнее, чем нужно. — Ты путаешь искусство с развлечением. Развлечение даёт бинт. Искусство показывает рану и говорит: смотри, как она красиво гноится. Это твоя жизнь. Твоя. Не моя. В комнате тихо. Только часы на стене — тик-так, тик-так — и дыхание двоих, которые говорят не о том. Никогда о том. Сокджин отходит от окна. Делает шаг. Потом второй. Пол скрипит — жалобно, по-старчески. — А ты, — говорит он, останавливаясь в полуметре от Намджуна, — ты кто? Ты показываешь рану или даёшь бинт? Намджун смотрит снизу вверх. Свет лампы падает на его лицо, высвечивает ямочки на щеках, которые появляются, только когда он зол. — Я показываю, что бинт — тоже рана. Завёрнутая. Упакованная. Готовая к продаже. Сокджин смеётся. Тихо, грудью. Опускается на корточки — так, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Ты красивый, когда споришь. Знаешь? Намджун не отводит взгляд. Смотрит прямо — в зрачки, в душу, в туда, куда другие боятся смотреть. — Не пытайся перевести стрелки. Мы говорим об искусстве. — А я говорю о тебе, — Сокджин касается пальцем подбородка Намджуна. Легко, почти невесомо. — О том, как ты сидишь на полу, потому что кровать — слишком удобно. О том, как ты сжимаешь книгу, когда я прав. О том, как ты дышишь. Намджун хватает его за запястье. Не сильно. Просто держит. — Не надо. — Чего? — Этого. Игры. Я знаю, что ты делаешь. — И что же я делаю? Намджун молчит. Долго. Так долго, что часы успевают пробить десять раз. Или одиннадцать. Сокджин не считает. — Ты пытаешься меня поцеловать, — говорит Намджун наконец. Голос тихий, ровный. — Ты всегда так делаешь, когда проигрываешь в споре. — Я не проигрываю. — Проигрываешь. Потому что искусство — это не бинт и не рана. Искусство — это вопрос. А ты даёшь ответы. Всегда. Тебе страшно остаться без ответа. Сокджин выдёргивает запястье. Но не уходит. Остаётся на корточках, смотрит в глаза, и в его взгляде — что-то новое. Не игра. Не привычная улыбка, за которой пустота. — А ты не боишься? — Чего? — Остаться без меня. Намджун сглатывает. Кадык ходит под кожей — резко, заметно. — Ты не уйдёшь, — говорит он. — Ты слишком любишь спорить. — С тобой — да. С тобой — люблю. Они замирают. Между ними — воздух, тяжёлый, как перед грозой. Сокджин чувствует запах — бумага, пыль, и что-то ещё. Что-то, что пахнет Намждуном. Тёплое, живое, уязвимое. — Можно я тебя поцелую? — спрашивает Сокджин. Без игры. Без подкола. Просто спрашивает. Намджун смотрит. Долго. Слишком долго. — А если я скажу нет? — Скажешь нет — значит нет. — Ты не отступишь. — Отступлю. Я умею ждать. Я уже жду два года. Намджун закрывает глаза. Открывает. И в этом движении — всё. Вся правда, которую он прятал за книгами, за спорами, за ямочками на щеках, которые появляются, когда он зол. — Поцелуй, — выдыхает он. — Но тихо. Без слов. Сокджин наклоняется. Губы встречаются — сухие, горячие, чуть солёные. Намджун не отвечает сначала. Стоит столбом, как дерево, в которое ударила молния. А потом — ломается. Тянется навстречу. Хватает за плечи, притягивает, впускает языком. Поцелуй — глубокий, медленный. Сокджин ведёт, но Намджун не уступает. Они борются даже здесь. Даже языками. — Упрямый, — шепчет Сокджин в губы. — Сам такой, — выдыхает Намджун. Сокджин отстраняется. Встаёт. Тянет Намджуна за собой — за обе руки, вверх, на кровать. Тот подчиняется — неохотно, с сопротивлением, которое чувствуется в каждом движении. Но идёт. — Ложись, — говорит Сокджин. — На живот. — Зачем? — Увидишь. Намджун ложится. Медленно, будто каждое движение — уступка, которую он делает нехотя. Щекой в подушку, руками обхватывает край одеяла. Сокджин смотрит на его спину — широкую, сильную. На то, как свет падает на позвонки. На то, как талия сужается к пояснице. — Ты знаешь, — говорит Сокджин, садясь рядом, — я всегда хотел тебя вот так. Лежащим. Молчащим. Не спорющим. — Я всегда спорю, — голос Намджуна приглушён подушкой. — Даже лёжа. — Не сегодня, — Сокджин проводит ладонью по спине. От затылка до копчика. Медленно. С нажимом. — Сегодня ты будешь молчать. И слушать. Слушать меня. Он наклоняется. Губы касаются шеи — там, где волосы переходят в кожу. Целует — легко, едва касаясь. Потом ниже — между лопаток. Потом ещё ниже — вдоль позвоночника, считая позвонки губами. Намджун вздрагивает, когда Сокджин добирается до поясницы. Выдыхает что-то нечленораздельное. — Тише, — Сокджин гладит ягодицы сквозь ткань штанов. Круговыми движениями, медленно, как разминают глину. — Я же сказал: тихо. — Это нечестно, — шепчет Намджун. — Ты знаешь, что я... — Что ты? Чувствительный? Отзывчивый? Красивый, когда не думаешь? Сокджин стягивает штаны. Медленно — за пояс, потом вниз, открывая ягодицы. Кожа бледная, почти светящаяся в полутьме. Сокджин смотрит. Проводит пальцами по изгибу — от бедра до бедра, как по краю чаши. — Знаешь, — говорит он, — я думал, что у тебя всё — интеллект. Голова. Мысли. А тут — тело. Настоящее. Живое. Такое, которое хочет. Намджун молчит. Сжимает край одеяла так, что костяшки белеют. Сокджин наклоняется. Губы касаются шеи — там, где волосы переходят в кожу. Целует — легко, едва касаясь. Потом ниже — между лопаток. Потом ещё ниже — вдоль позвоночника, считая позвонки губами. Намджун пахнет — книжной пылью, потом, чем-то глубоким и тёплым, как земля после дождя. — Ты думаешь, — говорит Сокджин в кожу, — что я с тобой спорю, потому что мне нужна правда? — А зачем ещё? — голос Намджуна глухой, придавленный подушкой. — Я с тобой спорю, чтобы ты смотрел на меня. Чтобы ты злился. Чтобы твои щёки розовели, а глаза становились тёмными, как вишня. Намджун молчит. Сокджин чувствует, как под его губами напрягаются мышцы — мелкая дрожь, которую нельзя подделать. — Ты всегда так делаешь, — говорит Намджун тихо. — Любое чувство превращаешь в игру. — А ты — в мысль. И то, и другое — защита. Сокджин добирается до поясницы. Останавливается. Дышит на кожу — горячо, нарочито медленно. Намджун вздрагивает, и этот взгляд — со стороны, украдкой — Сокджин ловит. Краем глаза, краем сознания. Намджун смотрит через плечо. И в этом взгляде — всё, о чем он никогда не скажет вслух. — Ложись ровно, — говорит Сокджин. — И не двигайся. Он садится на ягодицы Намджуна — сверху, тяжело. Проводит ладонями по спине — от лопаток до копчика, широко, с нажимом. Ткань футболки мешает. Сокджин тянет её вверх, открывая кожу, позволяя воздуху коснуться горячей спины. — Подними руки, — командует он. Намджун подчиняется. Медленно, будто каждое движение стоит ему усилия. Сокджин стягивает футболку через голову, бросает на пол. Теперь Намджун голый до пояса. Свет падает на его лопатки — острые, как крылья. На позвоночник — глубокую борозду, которую хочется целовать снова и снова. — Красивый, — выдыхает Сокджин. — Даже когда злишься. Особенно когда злишься. — Я не злюсь, — голос Намджуна глухой, приглушённый подушкой. — Я боюсь. — Чего? — Что после этого мы не сможем спорить. Что ты посмотришь на меня и увидишь не соперника. А… это. — А что — это? Намджун молчит. Так долго, что Сокджин перестаёт дышать. А потом — тихо, почти беззвучно: — Своё. Сокджин наклоняется. Губами — между лопаток, прямо на позвоночник. Целует долго, с языком, с нажимом. Намджун выгибается — совсем чуть-чуть, но Сокджин чувствует. — Ты уже моё, — шепчет он в кожу. — Давно. Ты просто не знал. Он спускается ниже. Губы скользят по рёбрам, по бокам, по пояснице. Останавливается на границе штанов. Пальцами цепляет резинку — тянет вниз, медленно, так медленно, что Намджун начинает стонать от одного ожидания. — Не спеши, — говорит Сокджин, хотя Намджун не сказал ни слова. — Я хочу тебя раздеть. Хочу видеть, как ты открываешься. Слой за слоем. — Ты говоришь, как поэт, — выдыхает Намджун. — Я говорю как тот, кто смотрел на твою задницу два года и молчал. Два года, Намджун. Ты представляешь, что это такое — молчать два года? Штаны сползают до колен. Сокджин стягивает их полностью — вместе с бельём, одним движением. Намджун остаётся голым — от шеи до пят. Лежит на животе, и свет падает на его ягодицы — круглые, твёрдые, бледные в полутьме. Сокджин смотрит. Долго. Так долго, что Намджун начинает ёрзать, пытается прикрыться рукой. — Не смей, — Сокджин перехватывает его запястье. — Не смей прятаться. Я ждал этого момента. Ты не имеешь права прятаться. Он разводит ягодицы пальцами — большими, сильными. Смотрит туда, куда не смотрел никто. Где кожа темнее, нежнее, где уже блестит — от пота, от ожидания, от всего. — Ты уже влажный, — говорит Сокджин. Голос низкий, хриплый. — Ты знал, что я сделаю это? Знал. И ждал. Намджун не отвечает. Зарывается лицом в подушку, сжимает край одеяла так, что костяшки начинают болеть. Сокджин наклоняется. Дышит — туда, горячо, нарочито медленно. Намджун вздрагивает, дёргается бёдрами. — Не двигайся, — Сокджин кладёт ладонь ему на поясницу, прижимает к кровати. — Я сказал — не двигайся. И касается языком. Первый раз — легко, кончиком, пробующе. Намджун выдыхает — резко, со свистом. Сокджин чувствует вкус — солёный, чуть горьковатый, живой. Вкус человека, которого он хотел так долго, что это желание стало частью его скелета. — Ты вкусный, — говорит он, отрываясь на секунду. — Как море. Как соль на коже после плавания. — Не говори так, — шепчет Намджун. — Не говори. Я не выдержу. — Выдержишь. Ты сильный. Ты споришь со мной годами. А это — просто язык. Просто я. Просто мы. Сокджин работает медленно. Лижет от входа вверх, по промежности, до мошонки. Потом возвращается — круговыми движениями, глубоко, проталкиваясь внутрь. Намджун стонет — впервые по-настоящему, не сдерживаясь. Звук глухой, горловой, как у зверя, которого поймали в капкан. — Тихо, — напоминает Сокджин, но сам ускоряется. Язык входит глубже, насколько возможно. Сокджин закрывает глаза, сосредоточивается на вкусе, на текстуре, на том, как Намджун сжимается вокруг его языка, как дрожит, как хватает ртом воздух. — Я… — начинает Намджун. — Молчи. Я не закончил. Сокджин отрывается. Смотрит на дело своих губ — влажное, открытое, пульсирующее. Проводит пальцем — просто чтобы посмотреть, как Намджун дёргается. Вводит один палец — легко, потому что смазки уже достаточно. Потом второй. Растягивает, разводит в стороны, слушает, как дышит Намджун — часто, прерывисто. — Сколько можно? — выдыхает Намджун. Голос чужой, сломанный. — Столько, сколько я захочу. Сокджин наклоняется снова. Теперь он чередует — палец, язык, палец, язык. Намджун уже не лежит — он выгибается, подаётся назад, насаживается сам. Сокджин шлёпает его по ягодице — не больно, внятно. — Я сказал — не двигайся. — Я не могу, — всхлипывает Намджун. — Я больше не могу. Сокджин убирает пальцы. Садится на колени. Смотрит на Намджуна — всего, от мокрых волос до дрожащих ног. На ягодицах — отпечатки его пальцев. Кожа красная, разгорячённая. — Переворачивайся, — говорит он. Намджун переворачивается. Лицо красное, глаза блестят, губы припухшие. Член стоит твёрдо, прижат к животу, влажный на головке. — Посмотри на меня, — просит Сокджин. Намджун смотрит. В глазах — темнота, страх, надежда. — Я войду в тебя сейчас, — Сокджин расстёгивает свои штаны. Член выскакивает — твёрдый, пульсирующий. Он проводит рукой по стволу, собирая влагу. — Без защиты. Кожа к коже. Ты хочешь? — Хочу, — выдыхает Намджун. — Боже, как я хочу. Сокджин нависает сверху. Раздвигает бёдра Намджуна коленями, укладывает его ноги себе на талию. Член упирается во вход — горячий, влажный. — Смотри, — говорит Сокджин. — Смотри, как я в тебя вхожу. Он давит. Головка проскальзывает внутрь — легко, потому что Намджун готов, открыт, ждёт. Сокджин входит на дюйм. Останавливается. Смотрит в глаза. — Чувствуешь? Намджун кивает. Дышит ртом. Сокджин входит ещё. Медленно, по миллиметру. Намджун чувствует каждый сантиметр — как раздвигаются стенки, как наполняется пустота, как член касается того места внутри, о существовании которого он не знал. — Весь, — выдыхает Сокджин, когда упирается в самое основание. — Я весь в тебе. Он замирает. Даёт Намджуну привыкнуть. Гладит его лицо — скулы, подбородок, губы. — Ты как дом, — шепчет Сокджин. — Как комната, в которой тепло и темно. Я хочу там жить. — Живи, — выдыхает Намджун. — Только двигайся. Пожалуйста. Сокджин начинает. Медленно. Глубоко. Каждый толчок — от бедра, от всего тела. Он чувствует, как Намджун сжимается вокруг него, как стонет, как царапает спину. — Тише, — напоминает Сокджин, хотя сам дышит тяжело, сбито. — Тише. — Не могу, — Намджун кусает губу до крови. — Ты слишком глубоко. — Это хорошо? — Это… — Намджун закрывает глаза, выгибается. — Это больше, чем хорошо. Сокджин ускоряется. Ритм сбивается, становится глубже, острее. Он чувствует, как внутри нарастает волна — не оргазм, что-то другое. Освобождение. Он перестаёт быть собой. Он становится просто телом, просто точкой, где встречаются двое. — Я сейчас, — шепчет Намджун. — Жди. — Не могу. — Можешь. Я с тобой. Сокджин кладёт ладонь на пах Намджуна. Не двигает. Просто держит. Давит чуть-чуть, чтобы сбить волну. Намджун всхлипывает. Выгибается. — Жестокий. — Нежный, — поправляет Сокджин. — Я просто хочу, чтобы мы вместе. Он убирает руку. Ускоряется. Толчки становятся короче, чаще. Намджун под ним — весь мокрый, весь открытый, весь его. — Сейчас, — говорит Сокджин. — Сейчас. Они кончают вместе. Намджун — между их животами, горячо, сильно. Сокджин — внутри, толчками, наполняя, заливая. Намджун чувствует, как член пульсирует в нём, как разливается тепло. Они замирают. Дышат — в унисон, как один организм. Сокджин утыкается лицом в шею Намджуна, чувствует пульс — быстрый, сбитый. — Я люблю тебя, — говорит он в кожу. Тихо. Почти беззвучно. Намджун гладит его по волосам. Пальцы путаются, тянут, успокаивают. — Я знаю, — шепчет он. — Я тоже. Они лежат так долго. Сокджин выходит не сразу. Не хочет размыкать то, что держит их вместе. Но тело слушается само — член скользит наружу, и вместе с ним вытекает что-то теплое, жидкое. Намджун смеётся — тихо, грудью. — Теперь простыню стирать. — Не надо, — Сокджин целует его в плечо. — Пусть лежит. Как доказательство. — Доказательство чего? — Что мы были. Что мы есть. Что искусство — это не бинт и не рана. А это. Вот это. Мы. — Завтра, — говорит Намджун, уже засыпая, — завтра я снова буду спорить. И ты будешь неправ. — Знаю, — Сокджин улыбается в его плечо. — Не могу дождаться. Они лежат в темноте. За окном — город, который не знает, что здесь, на полу, на кровати, в этой комнате — родилась карта. Карта без границ. Земля неизведанная. Их земля.

***