Одеяло

Сборщик прибыл на вокзал через две недели. Его «Мерседес» цвета мокрого асфальта тихо остановился у выхода, и из него вышел он, поправляя галстук, с планшетом в руке. Ему предстояло собрать дань за месяц. Он не знал, что деньги уже ушли Тьяго. Он подошел к марокканцу. Тот пожал плечами: «Нет денег, сеньор. Дела плохи». Сборщик нахмурился. Затем – к румыну. Тот же ответ. К португальцу. Снова то же. Сборщик достал телефон. Набрал номер Жуана. Но не успел вызвать – из-за колонны вышел Тьяго. — Не тревожь старика по пустякам, — сказал он. — Здесь теперь я решаю, кто платит, а кто нет. Сборщик посмотрел на него. Увидел шрам, золотую цепь, глаза. И вдруг понял: мальчишка не блефует. — Ты понимаешь, кто такой Жуан? — спросил сборщик, пряча телефон в карман. — А ты понимаешь, кто такой я? — ответил Тьяго. — Нет? Тогда передай своему хозяину: вокзал — моя территория. Его люди пусть ищут сдачу под дверями своих церквей. А теперь уезжай. Ты мешаешь моим клиентам дышать. Сборщик уехал. Жуану он доложил все как есть. Жуан выслушал, кивнул и сказал: «Интересно». Это было опаснее, чем крик. Тьяго не был так наивен, чтобы ждать чего-то другого. Ответ пришел в виде трех его парней, которых нашли на мосту Луиша I. Они были живы, но почти без сознания. Руки сломаны — аккуратно, в двух местах, чтобы не срослись правильно. Зубы выбиты — не все, а передние, чтобы было стыдно улыбаться. На груди у каждого ножом была вырезана буква «J». Жуан не оставлял автографов. Значит, это были люди Жуана, действовавшие по собственной инициативе. Или проверка. Или приглашение к диалогу. Тьяго не собирался гадать. Он нашел бар, которым владел человек Жуана. Бар носил название «Adega do Sapo» — «Погребок Жабы». Неприметное место на улице 31 de Janeiro, с обшарпанной вывеской и вечно влажным полом. Там собирались мелкие сборщики, исполнители и просто шестерки, которым не хватало на нормальный ужин. Тьяго приехал в час ночи. Один. Машину оставил за углом. В зубах — сигарета, которую он не зажигал. В правой руке — монтировка длиной сантиметров шестьдесят, тяжелая, купленная в магазине инструментов за двадцать евро днем ранее. Он вошел без стука. Внутри было пять человек. Четверо сидели за столом, пили вино, играли в карты. Пятый стоял за стойкой, протирая стаканы. Все — мужчины от двадцати пяти до сорока. Все — с руками, привыкшими ломать кости. Все — с глазами, в которых не возникло удивления, потому что в их мире в любой момент мог войти любой. Они не вскочили. Они посмотрели на парня с монтировкой и не поняли, что происходит. Ведь нормальные люди приходят с пистолетами. А этот пришел с инструментом, которым открывают ящики. Тьяго не стал объяснять. Первый удар – по столу. Монтировка пробила деревянную столешницу насквозь, зависла на секунду, но он выдернул ее, взметнув карты и вино. Осколки стакана полетели в лица. Второй удар – по плечу ближайшего игрока. Хруст, который услышали все. Игрок закричал и упал, прижимая руку к груди. Третьего удара не произошло – двое за столом рванули к стойке, где за баром лежали стволы. Тьяго не бросился за ними. Он сделал два быстрых шага к стойке, перепрыгнул через нее, приземлился рядом с пятым, который так и стоял с полотенцем в руке, и ударил его монтировкой по ногам – несильно, чтобы не ломать, а чтоб сбить с ног. Мужчина рухнул, как мешок. Четверо у стойки уже открывали сейф. Тьяго не дал им времени. Он схватил с барной стойки тяжелую пепельницу – стекло, килограмма на два – и запустил в голову тому, кто копошился в сейфе. Пепельница попала в затылок. Мужчина обмяк, уронив пистолет на пол. Двое других обернулись. Один успел схватить нож. Второй – так и не достал оружие. Тьяго шагнул к ножу. Это было опасно – монтировка против ножа в замкнутом пространстве. Но Тьяго не играл по правилам. Он бросил монтировку на пол – звон металла о кафель – и в ту же секунду, пока противник отвлекся на звук, ударил его ногой в пах. Мужчина согнулся. Тьяго схватил его за волосы и впечатал лицом в край стойки. Раз. Второй раз. На третий мужчина перестал сопротивляться. Последний – тот, у кого не было оружия – стоял у стены с поднятыми руками. Тьяго посмотрел на него. Узнал. Это был тот самый сборщик, что приезжал на вокзал. — Ты, — сказал Тьяго, тяжело дыша, но не от усталости – от адреналина. — Ты жив, потому что нужен мне как почтальон. Он подошел к сейфу. Выгреб деньги – около трех тысяч евро. Потом поднял монтировку, вытер ее об одежду лежащего без сознания мужчины и вышел в ночь, не закрыв за собой дверь. Снаружи он наконец зажег сигарету. Руки не дрожали. Только горели ладони – стер в кровь, когда бил монтировкой. «Жуан, — подумал Тьяго, выдыхая дым. — Я не хочу с тобой воевать. Я хочу занять твое место. И ты сам это скоро поймешь». Он сел в машину и уехал. В баре остались пятеро – кто без сознания, кто без руки, кто без достоинства. И один сборщик, который дрожащими пальцами набирал номер Жуана. На следующее утро весь криминальный Порту знал: на вокзале Сан-Бенту появился новый игрок. И он не спрашивает разрешения. У Тьяго не было правил в том смысле, как у Жуана. Его кодекс умещался в четыре пункта, и он никогда их не оговаривал вслух. Бей первым. Не жди, пока тебя ударят. Не анализируй. Не ищи правых и виноватых. Удар – это аргумент. Все остальное – болтовня. Никогда не бей слабого ради удовольствия. Слабый не делает тебя сильнее. Унижать легкую мишень – это для тех, кто боится настоящей драки. Если начал – иди до конца. Полумера хуже поражения. Поражение можно объяснить. Полумеру – нет. Твои люди – твоя семья. Предательство карается болью, которая запоминается на всю жизнь. Но предателя не убивают – убитый ничему не учится. Предателя калечат так, чтобы он каждый день помнил, почему не стоило этого делать. И еще одно, негласное: Тьяго никогда не приказывал делать то, чего не мог сделать сам. Он пошел в бар один, потому что не хотел рисковать своими людьми. Он взял монтировку, а не пистолет, потому что хотел, чтобы Жуан понял: Тьяго не прячется за стволом. Тьяго – это сам ствол.