Ремиссия

«Дотторе – один из Предвестников Фатуи. Он обожает ковыряться во всяком старье, такое у него хобби.» В своё время так откровенно и по-глупому просто высказался один из коллег, один из предвестников. Услышь такое сам второй предвестник, своими собственными ушами, глядишь и не миновать беды. Удар мог прийти не сколько со стороны старшего и основного предвестника, а столько с юной спеси, особенно от молодых, куда более амбициозных и эгоистичных срезов. «Ковыряться во всяком старье…» Учёный, инженер и еретик в одном флаконе возвышался над кушеткой, хмурился сквозь очки с множеством увеличительных линз. Разумеется до него дошли слова рыжего мальчишки, что так неосторожно высказывался о своих товарищах в присутствии чужаков. А чужакам свойственно разносить неряшливые фразы, даже целые реплики, намного дальше, чем хотелось бы молодому одиннадцатому. Не сказать, что второй оскорбился. В конце концов, сейчас он действительно ковырялся в одном очень важном, крайне ценном старье. – Расслабьтесь. Вам не напугать врача ранами и разложением, многоуважаемый первый. * Голос мужчины звучал отстранённо, с ноткой профессиональной циничности. Действительно, чем можно удивить такого человека как он? Человека, готового заглянуть за саму ширму мироздания из одного лишь любопытства? А «подопытный» – пациентом такую личность язык не повернётся назвать – всем своим видом старательно показывал расслабленность. Как врачу с многолетним опытом не различить подобное напряжение? В конце концов, вопреки собственным словам, доктор сохранял такую же остроту во всём теле. Не стоило шутить с созданием, что томится на этой земле не одно столетие, и способное победить боевую машину автоматон простым карандашом, да рывком запястья. Вот доктор и не шутил. Но у напряжения была и другая причина. – Я долго думал над вашим предложением, господин Зандик,– Собеседник не скривил лица, но губы поджались в сплюснутую линию, на подбородке образовались ямки от мышц, а брови съехали ниже обычного. От знакомого имени воротило. Первый всегда начинал издалека, изъясняясь чётко, зачастую кратко. Но если того требовал момент, вполне мог позволить себе красноречие, затягивая повествование неприлично долго. Доктор ценил это, особенно когда дело касалось подробного изъяснения ощущений до, во время, и после экспериментов. Редко когда удаётся найти человека, готового терпеть боль, а затем ещё и красочно описать весь спектр эмоций с ощущениями. Крепкое на вид тело, раздетое до пояса, сохраняло внутреннюю силу, за которой таилась истинная уязвимость. Сбросив свои доспехи, парадный фрак с мечом, и, в конце концов, обнажив лицо из-под тени маски, воин сохранял статный образ. Всё ещё пышет силой, опасностью и мертвецким холодом, так хорошо маскируя невыносимую агонию под кожей. Каждая тёмная венка, прожилка, капилляр, мясо и кости, всё это пропиталось проклятьем, разлагаясь и собираясь заново, возрождая, лишь чтобы погубить организм вновь. Замкнутый круг без возможности выйти, взять передышку и ощутить пару минут блаженной тишины, спокойствия, без пульсирующей, острой боли в сердце, суставах и венах, стоило болезни обостриться в моменте, пробираясь всё глубже в тело. Он гнил, пугающе медленно для древнего существа. Чьи пальцы, кисти рук и до самых локтей почернели от концентрации пакости. Живой яд, как ни посмотри. Ярко-пурпурные трещины и полосы вен с чёрными фрагментами струились даже там, где их быть не должно. Всё тянулось к сердцу, к груди и лицу. Мужчина собирал всю дрянь в одном месте. Глядишь, в один чудесный день воин не выдержит и вытащит кровоточащее сердце прямиком из груди, лишь бы прекратить страдания. Если такое случится, Доктор в обязательном порядке пронаблюдает за тем, как сердце врастёт обратно в тело. Он не сомневался, что так будет. Никто из них не сомневался. А бледное лицо, в обрамлении на редкость прекрасных, длинных волос цвета угля, приняло серьёзный вид. Возможно, Доктор взаправду не от мира сего, раз его не пугает эта серьёзность, эта нерасторопность коллеги в собственных решениях, обрамлённая множеством трещин. Ровный тон кожи расходился, трескался глубокими линиями, а меж ними проступало вовсе не мясо, а тёмный цвет проклятья. На редкость завораживающий узор. Остальные коллеги предпочитали хранить и чтить великую тайну воина, не видеть истинное лицо предвестника. Что же, по мнению Второго, они многое теряли. Только такое существо как Капитано, редко называло товарищей по именам. От этого низкого голоса волоски на затылке вставали дыбом, а душа предчувствовала что-то плохое. – Мой вердикт – отказ. Ваше предложение отклонено. В этой гнетущей, пахнущей стерильностью и морозной свежестью комнате… помещении для опытов, экспертиз, анализов, никто не собирался юлить или распинаться. Это Доктор тоже ценил в своём подопытном. Искренне стараясь соответствовать званию врача, чья краткость с честностью зачастую стояли под вопросом. В отличие от воина, врач мог юлить и изворачиваться вокруг одного термина достаточно долго, лишь бы добиться своего. – Зачем вы занимаетесь самоистязанием? Вы же знаете, стоит вам только пожелать…– Рука доктора тянется к солнечному сплетению коллеги, туда, где находилось сердце и душа каэнри'ахца. Туда, где яд скапливался тёмным пятном, но смешивался с чем-то странно бледным, сильным и светлым, как душа младенца. И тут же получает лёгкий шлепок по пальцам. Движение и не грубое, и не изящное – соответствует закалённой военной фигуре капитана. Физически кажется, что сухая огрубевшая кожа режет прикосновением тонкую, бледную и лишённую витаминов кожу лаборанта. Так кажется, а из-под длинного рукава халата слышится едва уловимый треск. Брови учёного хмурятся чуть сильнее. – Это мой долг. Это то, что не обсуждается,– Голос ответил категорично, а грубые, бледные с фиолетовым и зелёным пальцы вернулись на койку. – Долг… как самоотверженно. И глупо. Это просто страдание. Излишняя ноша, от которой вы не желаете избавиться. А я, в свою очередь, предлагаю вам выгодные условия. – Не путайте физический недуг – кару небесного порядка с душевной ношей и верностью товарищам. У каждого из нас здесь свои цели, и вы это знаете,– Пугающе насыщенные голубые глаза впиваются в худощавую фигуру напротив. Как бы длинный халат не старался скрыть истощение человеческой натуры, ему удавалось плохо,– К тому же. Если у вас всё же получится вылечить недуг, моё бренное тело может рассыпаться в прах, или в скором времени умереть от старости, как и полагается любому живому существу. Что же станет с вами, Доктор? Что вы будете делать с – – Эксперимент должен быть закончен,– Доктор перебил с высокой нотой, почти истеричной. В руках его читалась слабость, а под глазами залегали тёмные мешки усталости,– Первостепенную важность имеет лишь то, согласны вы на его проведение или нет. Ваш ответ сам по себе имеет малое значение. Будь то лад или отказ, в мои планы не входит покидать Фатуи, и предавать её величество Царицу, даже по биологическим и принудительным причинам,– Доктор деловито отвернулся к медицинскому столику, перебирая инструменты. Не сказать, что они понадобятся. Но это напряжение, сковывающие сухие плечи не уходило, сжимая фигуру в халате тисками. Чуть выше запястий, ближе к краю рукавов виднелись знакомые тёмные пятна – чешуйки. Должно быть больно гудящие, приводящие к онемению пальцев и всей кисти. – Я отказываюсь,– Повторил Первый предвестник, внимательно следя за младшим коллегой. От пристального взора не скрыть облегчения в худощавых плечах, в напряжённых пальцах,– Поскольку вы, кажется, собираетесь отрицать очевидное, озвучу вам это вслух. Я отказываюсь, поскольку моим долгом по-прежнему остаётся вернуть и упокоить души падших товарищей, подарить им новую жизнь в будущем, если это будет возможно. И я постараюсь, чтобы так и случилось. А ваши методы в свою очередь крайне агрессивны, и желание понять, вылечить или подчинить себе болезнь приведёт к тому, что души с большей вероятностью пострадают, рассыплются из-за своей хрупкости, а я умру. Пускай собственная смерть меня не пугает, но пока моё тело способно нести эту ношу, так тому и быть. Но я так же отказываюсь от вашего эксперимента, поскольку в данный момент вы нуждаетесь в нашем сотрудничестве, Доктор. В моей помощи. Ровно так же, как и я в вашей. И как рыцарь, как товарищ по оружию, я не посмею оставить вас без должной поддержки, не до тех пор, пока вы не сможете поддерживать своё состояние, и состояние болезни самостоятельно,– Зрачки формы четырёхконечной звёзды впиваются в коротко стриженный затылок. Капитано не ослаблял давления взглядом до тех пор, пока не убедился, что коллега определённо точно чувствует и его присутствие, и его упрямость. Это каменное намерение способное двигать горы, а еретик умудрялся противиться. Трусливый, напуганный, застрявший в своём собственном порочном круге. Лекарство временного действия давно уже было создано и док регулярно его принимал. Были неприятные побочные эффекты, но он трясся не совсем из-за этого. Головные боли, температура, озноб, пока что умелый человек работал над улучшением формулы. Только никакая искусственно созданная версия сыворотки не работала лучше, чем живой исходный образец… – И сейчас я отчётливо вижу, как вам плохо от возвратившейся болезни. Как я уже говорил вам в наши предыдущие встречи, вы можете брать неограниченное количество моей крови для изучения и личного пользования. С тем условием, что вы не будете отрицать ухудшение симптомов, а если такое случится, то уведомите меня. До начала длительной экспедиции в Натлан,– Что удивительно, этот хмурый, казалось бы, страдающий и вечно пребывающий в режиме распада человек, будто бы никогда не злился, не обвинял, не предъявлял претензий. Он просто решал саму проблему вместе с корнем этой проблемы. Если предоставлялась такая возможность. Коль же нет – создавал для этого условия и всё равно вырывал ядовитый корень. Что он делал прямо сейчас. Господина Второго подобная решительность радовала и смущала одновременно. И смущала отнюдь не в понимании неловкости, лести или любвеобилия, а по причине непонимания, как один из его коллег может быть столь силён, щедр, как его гнилое сердце не обозлилось на весь мир под натиском распада? Был ли где-то там некий подвох? Который наверняка всплывёт только после того, как Доктор с некоторым подозрением, но сблизится с этим человеком? Как можно помогать, не ища чего-то взамен? Бартер, взаимная выгода – вот она, истинная основа здравых и правильных взаимоотношений в понимании Дотторе. Щедрость же губит. А благотворительностью занимаются глупые люди или те, кому интересно наблюдать за отчаяньем нуждающихся. Док не был ни тем, ни другим. Он воздержался от ответа в первые секунды молчания. Никого из них не смущало молчание. Это означало лишь обдумывание. Дело было в крови… в этом яде, в гнилой, приторно сладкой, и в то же время прогорклой крови, способной выбить из колеи обыденного страдания. Вместе с тем «клин клином вышибить». Обрабатывая или принимая дозы крови – плазмы, если быть точнее, вовнутрь организма, элеазар отступал на некоторое время. Чешуя врастала обратно в кожу, словно её никогда и не было. Усталость уходила следом, забирая с собой спазмы с онемением. Проблема заключалась в побочном эффекте и его неотвратимом появлении. Зависимость, желание кусать, глотать и упиваться этой гнилью, которой рыцарь так добродушно разбрасывался, стоило лишь попросить. Доктор не боялся просить. Ему претило даже мыслить о том, что он будет зависим. От крови, от существа, способного ему её дать. Самое же страшное – доктор уже зависим. Он борется с собственным телом, с болезнью, чтобы не упасть лицом в грязь. Стоит ли освящать те сотни, почти тысячи пробных версий лекарства, разработанных им в кратчайшие сроки? Стоит ли упоминать и объяснять, насколько второй предвестник был осторожен в собственных словах, чтобы не оттолкнуть от себя коллегу и не сгинуть в одночасье? Уважаемому доктору крайне не хотелось повторения ситуации с Субреткой. Когда он мог так легко оступиться, сделать ошибку. Он до сих пор не понимал, чем оскорбил лунную богиню, считая это очередной усмешкой судьбы, ведь теперь не только мир, но и очередная богиня отказалась, отвернулась от него. Как на зло, лунная богиня хороша в прятках, и ужасна в диалогах, сохраняя ответ на животрепещущий вопрос врача до сих пор. Доктор не стал настаивать. Они почти стали семьёй, по скромному мнению еретика. А подобное мнение от Доктора многое значило. Что может сблизить сильнее, чем эксперименты, бартер и терпимость к друг другу? Вот именно, ничто. И сейчас, стоя перед бессмертным существом, прожившим не один век, одним из немногих, кто относился к Доктору с уважением, даже с той самой молчаливой терпимостью, во многих смыслах, второй предвестник колебался. Пускай на его лице сохранялась хмурость, меж бровей залегла складка, а взгляд бегал по чертежам. Здравомыслие боролось с желанием сердца, с настоящей нуждой, не только зависимостью, но и стремлением найти кого-то похожего на себя. Такого же больного, не обязательно даже физически. Кто же знал, что этим человеком окажется выходец прошлых эпох? – Оу… Кажется, я начинаю куда лучше понимать ваши суждения, дорогой коллега,– С глубоким вздохом, Второй предвестник двинулся ближе к койке. Подопытный, как и было велено, оставался в лежачем положении, но это нисколько не уменьшало значимость его фигуры среди пустой комнаты, забитой металлическим оборудованием, лекарствами, образцами и чертежами. Везде царил творческий порядок,– Тем не менее, у меня нет желания уподобляться низшим существам без самосознания. Если только вы не хотите, чтобы я разобрал вас на крупицы, может быть, обглодал медленно, по кусочку. Чтобы вы чувствовали каждый неспешный укус?– Он остановился подле жёсткой постели, напротив лица военачальника, но не присел, а продолжал возвышаться, словно истинный бог, решающий, стоит ли даровать милость. На лице отображалось бледное безразличие. Если бы не дрожащие пальцы, если бы не стоящие дыбом волоски на затылке,– Ведь в конце концов, эта боль будет столь мелочной в вашем нынешнем состоянии, что принесёт некоторый покой и облегчение. Не так ли? Многоуважаемый Второй,– Алые зрачки впивались в голубую кайму радужки. И оба бледные, выжатые досуха самой жизнью, болезнью и истязанием собственного тела. Но это не значило, что они являлись слабыми, отнюдь. Наоборот. – Да, вы понимаете верно. В то же время, именно вы будете компенсировать моё отсутствие среди рядов Фатуи, до тех пор, пока гнилое тело не восстановится. Именно поэтому вы не решитесь на подобный шаг. Как бы вы не льстили себе, Зандик, вы лучше всех понимаете расстановку сил и действуете крайне прагматично,– Впервые за долгое время эти тёмные, чёрные брови цвета горелого угля нахмурились, отражая Второму предвестнику его собственное выражение лица. С той лишь разницей, что это бледное, с высокими скулами и царскими чертами лицо, покрывалось множеством тёмных прожилок. Само проклятье небес имело цвет бездны, истинный цвет разложения и вечности… так завораживающе красиво. – Признайте вслух. Это то, чего я прошу. Не требуя обозначения причин, по которым вы колеблетесь. Если только вы не нуждаетесь в необходимости давления для признания и их в том числе,– Звучит чуть мягче. Как ни глянь, но старший в их рядах по-прежнему Первый. И едва ли на Северных землях найдётся такой же долгожитель. Разве что сам Цыплёнок домовой, да Пьеро с самой Царицей. Доктор так и не смог подобраться к коллегам ближе, достаточно близко, для исследований. По большей части это касалось именно альвов, слишком умело прячущихся на Северных землях, а может и вовсе ушедших в спячку. Это кардинально отличалось от охоты на аранар. И всё же, Доктор задумался. Он смотрел в эти глаза долго, привыкший лицезреть своих собеседников, противников и соратников через призму собственной маски. Странное ощущение безнаказанности быстро поглощало, стоит осознать, что за этой маской нормы морали отходят на задний план. Это как защитные очки, никто и никогда не сможет сказать куда именно ты смотришь. И доктор, вопреки собственным желаниям, привык к этому чувству. Хотя, когда шальная мысль об этом напомнила о себе, мужчина не стал отводить взгляд. Он продолжал смотреть. Не с целью игры, сколько для собственных рассуждений. И смотрел он сквозь своего старшего соратника. – Хмф… господин Траин желает слышать правду. Но разве я когда-нибудь лгал вам?– Неспешно заговорил Второй, привычно убирая одну из рук за спину и наклоняясь ниже. Кто бы что не говорил, но у запаха смерти было своё особенное обаяние. К нему привыкают, а после, он ощущается как нечто родное. От воина не пахло разложением, не той привычной приторно сладкой гнилью или металлом. Сам еретик назвал бы этот запах чем-то, что ближе к пыли и песку, чем к настоящему запаху кожи. – Я говорил вам правду, и я, в то же время, недоговаривал, умалчивал, увиливал, но лжи в полной мере как таковой никогда не было. Это не одно и то же,– Мужчина предпочитал сохранять некоторую конфиденциальность. Да, лично он может и не врал, но кто мог бы поручиться за десятилетнего мальчишку? Кто мог бы поклясться, что подростковая, бунтарская версия его самого не плела настоящие тугие канаты из лжи? Хороший вопрос. Доктор знал на него вопрос, от того решил не отвечать на него. Капитано так и не отводит взгляд, буравит своим присутствием. Он подождёт, если это то, что требуется для получения полноценного ответа. Воин знает, что коллега не станет играть дальше, если не дать ему соответствующей реакции, стимула продолжать. Без зрителя не будет и самой игры. Через тягостные минуты Доктор смягчает хмурое выражение лица, но не отстраняется. Он продолжает давить своим присутствием в ответ. Не ради победы. Но вполне может быть для проверки силы воли оппонента, очередной эксперимент, как мужчина позже назовёт это действо. И это совершенно точно не попытка вызвать отвращение, или может быть даже агрессию. Кто-нибудь из коллег вообще видел Первого предвестника в ярости? Почему бы Доктору не проверить свои теории лично. Доктор не касается руками стола, предпочитая сгорбиться над подтянутой, жилистой фигурой воина настоящим стервятником. Первый никогда этого не пугался. Это интриговало, и в то же время раздражало. Как можно напугать человека, желающего и стремящегося к смерти? – Иногда, мне приходит на ум, что возможно вы специально стараетесь разозлить меня. Чтобы я побыстрее придумал способ избавиться от вас раз и навсегда,– Длинные, худощавые пальцы пианиста, без капли изящества, а с дрожью, прижимаются к челюсти подопытного. Доктор делал так, когда желал получить внимание собеседника. Зачастую, такого же подопытного или пациента. Разница была не велика. Сейчас же эти пальцы обхватывали нижнюю челюсть коллеги, сжимая скулы, не то играясь, не то намекая разжать зубы, открыть рот. Вторая рука неспешно тянется ниже, к обезображенной груди выходца прошлых эпох. – Возможно это то, чего вы истинно желаете, но сами не решаетесь произнести вслух?– Продолжил мужчина, обводя пальцем ключицу лежащего, спускаясь по большой грудной мышце ниже, к солнечному сплетению, ниже, к началу мечевидного отростка. Туда, где этот воин хранит и теплит десятки, сотни душ павших товарищей. Может быть там найдется ещё одно местечко? – Это не ответ на мой вопрос,– Руку Доктора перехватывают, в этот раз не отталкивая, но легко сжимая хрупкое запястье. Хрупкое не по причине старости или болезни, хотя Элеазар прятался под рукавами, под высоким воротом водолазки, за всем этим толстым стерильным халатом и свитерами. Просто любая человеческая кость в руках древнего воина будет хрупкой. И уж сильно не любил этот человек, когда просекались на святое. Как же иронично то, что именно в центре груди, почти над самым сердцем был один из крупных очагов разложения и проклятия небес. Именно к нему Доктору всегда был запрещён доступ и этот факт до одури манил. – С чего бы вам так упрямиться? В первую очередь именно доктор должен задавать вопросы и получать ответы. Вам моя истина ни к чему. Так почему бы вам не уступить? Есть множество других экспериментов и путей для исследований,– Второй убирает руку с челюсти воина, стараясь привычным образом отшутиться, прежде чем вернуть напущенную серьёзность. Должно быть, Траин отлично чувствовал, как дрожит рука Доктора в его хватке. Как бледна кожа. И как жадно-алые глаза впиваются в тёмно-фиолетовые жилы на жилистом теле. Удобно разлагаться изнутри, сохраняя визуальную целостность, даже привлекательность. Без сомнений, тренировки капитана приносили свои плоды, например, хорошая физическая форма и терпеливость. Ведь как иначе ещё можно назвать того мазохиста, что заглушает боль от разложения физической болью от тренировок? В том числе от порванных мышц, от сломанных костей и порванных связок. – Вы не собираетесь отвечать. – Верно. – Хорошо, в таком случае прошу меня простить за грубость,– У Доктора не было и шанса извернуться, а затем выскользнуть из цепкой, крепкой хватки Первого. Рукав врачебного халата отодвинули к локтю одним движением, обнажая грубые чешуйки, растущие прямо из кожи. Они уже покрылись засохшей кровью и трескались ближе к основанию. Болезнь прогрессировала. Доктор нахмурился сильнее. В этом не было ничего необычного, Капитано и до этого видел проявление болезни, мужчине просто не нравится сам факт демонстрации, это выделение так и говорило «смотри, я всё вижу». – Вы прямо как глупый ребёнок. Что вы пытаетесь мне доказать? Давайте перейдём к другим методам и не будем тратить время на ваши игры. Ваши принципы с гордостью не должны быть задеты данным предложением,– Учёный неохотно двинул рукой, не совсем пытаясь выбраться, а как бы намекая на то, чтобы его отпустили. Должен же этот воин прислушаться к голосу разума? – То, что вы отказываетесь от помощи. Которая вам, очевидно, нужна. – Нонсенс. – Хмф. Периодически мужчина забывал про истинную суть и натуру этого монстра. Ту причину, по которой прекрасный рыцарь с длинными, блестящими волосами носил маску, показывающую лишь его «человеческий» силуэт, показательный образ, но не само лицо. В лике как таковом тоже не было ничего ужасного. До тех пор, пока оно сохраняло человеческий вид, а глаза со звёздами не начинали сверкать чем-то нездоровым в затемнении шлема. Может простого человека этот трюк и напугает, в купе с твёрдыми, как кровяная корочка на ране, отметинами на всём теле. Иногда кажется, что из Первого предвестника начинают расти кристаллы, а вместо крови капает сама порча бездны. Возможно так оно и есть, Доктор запамятовал, какие результаты принесло исследование. Но сейчас эти тёмные, как смоль и зала прожилки становились ярче, заметнее, крупнее. Должно быть помимо вечной боли, истязающей тело, Капитано испытывал ту же слабость и скованность в суставах, мелкой моторике? Тогда, он на редкость ловко справляется с мелкой, кропотливой работой. Прежде чем распустить лицо на нечто далёкое от людских черт и мышц под кожей. Линия рта расходилась в неизвестно что, напоминающее стекающие лоскуты ткани, пурпурные, отравленные, живые и болезненные. Господин Траин делал так единожды, в качестве демонстрации, а в остальном отказывался повторять это «отвратительное действие». Зандик получал очередной отказ и недоумевал, чего же в этом ужасного. Кладезь информации, сакральных тем для изучения. Момент совершенно будоражащий, опасный и редкий. Челюсть воина становится мощнее, рот, разрывая ткани, раскрывается шире, заместо простых зубов оттуда виднелись игловидные отростки. Вот что на самом деле видят люди за маской воина. Истинный облик Первого предвестника, что давно уже прогнил с ног и до головы. Доктор наблюдает без содрогания или ужаса, только лишь с одним ожиданием – когда же его уже соизволит отпустить. На эти эксперименты был выделен неплохой бюджет, а терять и без того скромное время до экспедиции не хотелось. Было в этом что-то неправильное, толкающее в спину более ярыми пинками. А потом запястье облизывают. Таким же широким и неспешным движением, с которым ранее отодвинули рукав халата. Только язык был ещё дальше от понимания человеческого, чем тот же рот коллеги. В этом не было ничего человеческого – длинный, чёрный, смоляной, истекающий неизвестной жидкостью, что пачкает кожу серыми разводами. Что ещё хуже – язык становится всё тоньше к кончику, покрытый теми же выступами, что и пасть капитана, только мягче, покладистее. Они всё равно могут ранить, Доктор знал наверняка. Отросток обводит всё запястье, от пальцев до самого локтя, покрывая чёрной полупрозрачной массой всю конечность. Это было нечто между чувством прохлады и щекотки. Нечто на грани любопытства с отвращением от скользкого вещества, от интимности происходящего и абсурда. То, от чего по спине бегут мурашки, а кожа гудит всё меньше и меньше. – Что вы делаете?– Мужчина не двигается, даже не пытается вырваться – знает, это бесполезное занятие. Вырваться можно, у него может быть даже получится, просто останется без кисти руки. – То же, что и вы. Проявляю сопротивление, упрямство. – Вы ведёте себя как ребёнок. – А вы? Теперь вы готовы обозначить свои нужды? Или мне обозначить это как образцы?– Звучало до мерзкого спокойно, благотворительно. Нужда… столь жалкое, низменное слово. Будто бы Доктор должен вымолить милостыню. Затем, на месте облизывания стало зудеть сильнее. Рука напряглась ещё больше. Обманчивое наваждение облегчения спало за несколько секунд. Язык обводил своей слюной следы болезни – глубоко сидящие в коже чешуйки или наросты. В том числе и те, потревоженные ранее. Они отозвались сильной пульсирующей болью, передавая её в пальцы, и без того скованные онемением. Язык обводит фаланги с незатейливой лёгкостью, каждый палец по очереди, между ними, спускаясь на ладонь, но не отпуская. Доктор пялится то на руку, то на отросток, то в эти непроницаемые синие глаза и морщит свой нос от того, как кожа начинает пульсировать, разгораться. Умный воин, как оказалось, был куда более внимательным на предыдущих сеансах. – Неужели моё упрямство действительно обидело вас? Это ваша маленькая месть?– Сквозь зуд, боль и ощущение лёгкого горения с покалыванием, Доктор ухмыльнулся уголками губ, но вышло кривовато. Мученически. – Нет. Проверяю, насколько сильны границы вашей упрямой терпимости. Капитано продолжал облизывать конечность коллеги с видом знатока. Словно бы воин знал, что именно он делает – какой зуд, боль и пульсацию приносит в руку каждым новым движением языка. Будто бы он отлично знает, что чем больше, сильнее и чаще касается отростком грубых чешуек, тем больнее становится Доктору. Не смертельно, но колко, невыносимо, так, что вторая рука за спиной таки дрожит, сжимается, желая расчесать всё до состояния мяса. – Как грубо и неэтично. – Верно. – Вы собираетесь продолжать до тех пор, пока не добьётесь своего? – Верно. Так же верно, как и знание Доктора о том, что пожелай Капитано выбить из него правду, хватило бы пары ударов, лёгких, таких смехотворно мелочных, что мужчине становилось гнусно в душе от собственной немощности. Так же просто как сломать зубочистку пальцами. Потому что в руках Первого, доктор ощущал себя именно той самой хрупкой зубочисткой. Неужели Третья предвестница ощущала себя точно так же каждый раз, когда он выпытывал из неё ответы? Когда требовал сказать правду, использовать свою силу, а затем проявляться терпимость к завышенным требованиям? Это было ради её собственного блага, она могла лучше. Ведь именно так и поступают в семьях, терпят друг друга. В чём же проблема? – Почему бы вам просто не прекратить тратить наше время? Это единственная вещь, которую мы не в силах вернуть назад, на данный момент. Мы могли бы использовать его более продуктивно,– И всё же, коротко стриженные ногти учёного впиваются в его мякоть ладони, кожа натягивается в сочленениях пальцев, напряжение становится только сильнее. Такой промах должен остаться за пределами глаз коллеги. За спиной. Разница не велика. Ощущение от пронзительного взгляда никуда не уходит. Он преследует худощавую спину из-под халата, из стен и с потолка. Отовсюду чувствуется давление. Доктор проявит терпимость, как это делал и продолжает делать сам Первый, но учёный не станет открыто демонстрировать это. – Потому что вы не ответили на вопрос. Я не могу быть уверен в человеке, что врёт сам себе. Как я могу верить вашим словам, если вы не решаетесь озвучить нечто столь важное?– Капитано облизывал руку Доктора с неприлично невозмутимым видом, пока кожу учёного пекло, а пальцы норовили сжаться сильнее, в кулак, но не выходило, они не слушались. Реакция становилась сильнее, чешуйки резали кожу больше, больнее, текла кровь, эпидермис трескался. Зандик морщился и старался дышать ровно. Выходило тяжело. Стоило откровенно позавидовать собранности этого кровожадного монстра, которому должно быть в сотни раз хуже, а тот… продолжает давить, сохраняя серьёзное выражение лица. Того, что должно быть его лицом. – Важное? Я спасаю вас от смерти не из чувства долга. Не относитесь к этому как к благотворительности! Я бы позволил выразиться себе куда более грубо, но меня сдерживает любопытство и манеры. В конце концов вы добровольно пошли на этот эксперимент, и я вас здесь не держу,– Дотторе никогда не принуждал подопытных участвовать в экспериментах. – И мне вас совсем не жаль, дорогой Доктор. Я не могу умереть, в отличие от вас, не так ли? Играть в Бога с элеазаром, как привычно высокомерно с вашей стороны,– Язык, туго стягивающий запястье учёного, ничуть не мешал существу говорить. А рука, так и не перестала удерживать коллегу вблизи. – Вы несёте полную чушь. Да и потом, разве взаимная неприязнь не является позитивным чувством между теми, кто не может ужиться друг с другом?– Доктор усмехнулся, горестно, с толикой хитрости и той прогорклой ноткой, когда не сомневался в собственных словах, понимании происходящего, но задумывался, понимает ли его собеседник чужое восприятие. – Неприязнь? Это то, что вы истинно чувствуете? Или это то, как вы думаете, что чувствую я? Другие наши коллеги? Лично я ощущаю к вам уважение, за те технологические прорывы, которые вы несёте с собой. И сочувствие, потому что вы не способны понять, как влиться в коллектив, и то, что ни одно гениальное открытие не заставит ваших коллег полюбить вас, в то время как вы сами раз за разом отталкиваете их?– Капитан был прямолинеен и чёток в своих наблюдениях. В конечном счёте у воина хватало времени для наблюдения за коллегами. Последняя капля оглушила, падая на металлический стол. Грязная кровь уродливо размазалась в кляксу. – Отпустите. Голос Дотторе был тих, но твёрд. В то же мгновение бледная рука оказалась свободной, но сам мужчина так никуда и не ушёл. Он был свободен, как и его коллега. Стоило бы ему пожелать… и он мог уйти, прогнать воина одним своим словом – Капитано бы подчинился, нет сомнений. И всё равно, мужчина оставался на месте. А руки его дрожали от боли сравнимой с ожогом кипятком. – Прошу прощения за мою навязчивость. Возможно, я перешёл некоторые границы, но я считаю, что поступаю правильно, отговаривая вас от мучительной смерти. Разве что, вам нравится страдать, и вы воспринимаете неприязнь в свою сторону как некий комплимент?– Существо не возвращало человеческий облик. Чернота расплывалась по плоти предвестника активнее, поглощая его пугающе быстро. Заинтересованность? Симпатия? – Почему же вы говорите так, будто бы это не истинная суть вещей?– Доктор глубоко вздохнул, скрывая то, насколько бледно его лицо, склоняясь ближе, лишь бы скрыться в тени прямых лучей от ламп на потолке. Он гордится, вытирая руку о халат, не придавая этому значения. – Потому что это не так. Важность, с которой Траин произносит слова, откровенно смешит учёного. – Действительно? Любопытно, но совершенно бесполезно в данном эксперименте. – Вы так и не дали ответ. А ваши пальцы холодны, дрожат осиновым листом на пути у стужи. Вам не кажется, что учёному не подобает так кровожадно губить свой гениальный ум? Как вы не поймёте, что я не могу себе позволить загубить такой – Раздаётся грохот. Атмосфера меняется, становясь неприятно тягучей. Ладони с глухим стуком опускаются на металлический стол по обе стороны от тёмной фигуры. – Замолчите. Замолчите… Заставляете меня говорить столь отвратительные, бесполезные вещи. Но мне нужна гарантия. Того, что испытуемый не покинет экспериментальное поле до значимых результатов. Результат – это единственное, что меня беспокоит. Цель превыше всего, и вы это знаете,– Обычно спокойное, непроницаемое лицо Зандика искажается отчаяньем. Слова выходят едким, но сдержанным шипением. Коллегам не пристало быть столь агрессивными и повышать тон. Тихая ярость, впечатление того, что он говорит с упрямым глупцом. И в то же время, не сам ли он глупец, раз продолжает спор? – У нас разные мотивы, разные цели, но мы все несём службу верой и правдой одной Царице. И я это уважаю,– Легко представить как Траин наслаждался моментом, всё такой же невозмутимый. – Я вас ненавижу. – Ненавидите меня так же, как ненавидите мою кровь? – Да. – Ненавидите ли вы мою сущность так же яро, как и очередную ошибку в расчётах? Очередной провал в создании сыворотки?– Да, он определённо наслаждался. Тело учёного постепенно опутывают тёмные лозы, чёрные, как сама смоль, с прожилками цвета яркого пурпура. – Сильнее,– Въедливо шепчет Зандик. От ненависти до любви два шага. А они делают три. – Правда или приказ. – Сейчас, вы пытаетесь добиться правды, или погрома в лаборатории? Первого пункта вы уже достигли, умерьте свой аппетит, уважаемый коллега,– Мужчина готовился отстраниться, несколько обеспокоенный тем, куда заходит ситуация. И что ещё может таиться в этом древнем создании? Полное поглощение, слияние, и смерть, как раз то, чего учёный так хотел. То, чего он так долго желал и изворачивался. – Вы продолжаете лукавить. Но говорите правду, просто на свой манер. Я начинаю понимать, насколько наше восприятие различно, и всё же хочу понять ваше. Прошу вас, склонитесь ближе, дорогой Доктор,– Сладко вежливая просьба отвращает своей простотой. Мужчина склоняется ближе, его бледное лицо всё ещё хмурое от смеси злобы, сдержанности и интриги. Светлые брови создают складку, морщину и тень на фарфоровом лице. Не сказать, что у него был выбор. На долю мгновение он замешкался и извивающиеся на его руках путы стянулись сильнее, прибивая ладони к холодному металлу. Его не собираются отпускать. Разговор будет закончен. – И что же?– Улыбка выходит кривой, она не затрагивает уставшие и явственно злые глаза человека. И всё равно, Доктор продолжает. – Я тоже испытываю к вам неприязнь. Возможно, не столь сложную и многогранную, как в вашем случае. Но я считаю, что вы можете лучше. Больше. Вы же можете?– Доктор застывает в ступоре. Потому что обычно именно он говорит эти слова. Именно он выстраивает из подопытных то, что хочет видеть, пускай и неосознанно, но он требует, переделывает их под себя. Он всё слышал. Он всё видел. И он всё понял. – Какой необычный ответ. Что вас сподвигло так рассуждать?– Дело учёного – не играть против себя. И решить, стоит ли игра свеч, особенно сейчас, когда он не чувствует кончиков пальцев, а руки до самых плеч обвиты чёрными живыми отростками, словно живыми венами. И мужчина готов поспорить, что ощущает их пульсацию, слишком сильно напоминающую сердцебиение. Спокойное, тяжёлое. Оно неприятно давит и держит ужасно крепко. – В простонародье, симпатия, в переводе на ваше понимание «неприязнь». Должно быть, Доктор, вы искренне считаете, что не сможете ужиться со своими коллегами. И именно поэтому воздвигли свою лабораторию так далеко на Севере. Мне будет очень горестно покидать вас на время экспедиции. Впрочем, вы раз за разом отвергаете от себя тех, кто вам симпатизирует, разве нет?– Добиваясь внимания, взгляд существа непривычно расслабляется. Принимая мягкие черты, такие невозможные для облика воина прошлых столетий. Доктору это не нравится. Но он не двигается. – И что же в данном случае требуется от меня? Дорогой Капитано, не будьте так наивны. Мы хорошая команда, но сейчас… сейчас вы просто тратите драгоценное время, ресурсы и моё терпение. – Думаю, вы дадите мне второй шанс, и возможность загладить свою вину. За прошедшие столетия я привык к испугу, отвращению или сочувствию в глазах всякого, кому удастся лицезреть мою истинную личину. Так же привычно стало слышать ложь, и видеть то, что люди не могут преодолеть в себе,– Капитано выражался не спеша, капая солью на рану, тратя ещё больше времени, притягивая внимание Доктора только сильнее,– Говоря откровенно, ваши пальцы, руки, дрожат, должно быть онемение уже сильно и вы с трудом можете сжать кулаки. Глаза же горят животным голодом, вы жаждите облегчения, и вы знаете, как его получить, но запрещаете себе. Должно быть из установки, что можете лучше? Можете заставить организм бороться с болезнью сильнее обычного? Ради того, чтобы не признавать зависимость, уязвимое чувство каждый раз, когда яд проникает в вашу плоть и кровь, принося успокоение?– Доктор молчал, пристально глядя в огрубевшие черты напротив себя. Алые глаза взаправду горели голодным желанием зверя, чующего кровь, знающего, где именно лежит добыча, но из одного лишь запрета тот не смел разинуть пасть. – Я желаю помочь вам, так позвольте. Если не мне, то себе, господин Зандик,– Лаконичности и красноречию воина можно позавидовать. – Только слабые и немощные уподобляются зависимости друг от друга,– Только Доктору оно не нравилось. Не против него самого. – Может быть и так. Но в одиночку вы не сможете разработать сыворотку так же быстро, как бы вам этого хотелось. Траин прав. Отчасти. – Верно. Взаимовыгодное сотрудничество всегда должно иметь отдельный приоритет. Как замечательно, что вы понимаете эту базовую часть,– Пальцы впиваются в тёмные, переплетённые путы, не то пытаясь их порвать, проверить насколько плотна плоть предвестника, не то пытаясь заземлиться, чтобы не дрожать; чтобы не выглядеть жалко и уязвимо. – Но избегая сближения и доверенности, вы противоречите сами себе,– Казалось, что воин совершенно не замечает давления. А ногти так и не пробили плоть, холодную, гладкую, совсем не похожую на кожу человека. Учёному не терпелось перейти к записям, а не разглагольствовать о чувствах. – Отнюдь. Рано или поздно любое сотрудничество приводит к конфликту целей и чувств. Я предпочитаю вырезать такой исход на корню, до того, как это произойдёт. Это логично, это правильно. – Вы ощутили привязанность, интерес, почувствовали нашу схожесть, а затем осознали зависимость в этой связи, после чего решили разорвать всё подобным образом. Глупый и трусливый поступок. Но это та закономерность, которую вы не стремитесь разорвать. Видимо не до тех пор, пока не встретите того, кто не испугается вашей натуры. Это понимаемо,– Вопреки желаниям доктора, Капитано продолжал тянуть время. И не отпускал. Доктор мог бы попросить, приказать отпустить себя и его в тот же миг освободят. Вместо этого мужчина сохранял спокойствие, ведь в первую очередь он учёный, а это, необычный эксперимент или как минимум изучение эмоционального спектра пациента. Так он себя успокаивал. И именно так он объяснял себе причину, по которой живые путы из отравленной плоти до сих пор обвивают его руки до локтей. – Переворачивая всё таком образом, да. Глядя с моей точки зрения, нет. – Хмф. Задумайтесь ещё раз. Капитан надрезает собственное запястье когтем, образовавшимся заместо простого пальца. Это больше походило на тёмные, стальные перчатки, которые воин носил по обыкновению. Теперь же это не металл, а настоящая тьма, больше схожая с драгоценным, но крайне острым и опасным камнем. Заточенным на конце… сколько же тайн хранит этот старый зверь. Сколько же Доктор упустил полезных записей! Тёмная, отравленная кровь бежит по испещренной грубыми шрамами руке, пачкает металлический стол. Притягивает голодный взгляд своим блеском. – Я не буду принуждать вас, Доктор. Лишь протяну оливковую ветвь. Это не соблазн, не корыстное побуждение или неприязнь, а признание общей цели и забота о коллеге, ведь мы оба чувствуем с какой неотвратимой болью разрушаются наши тела. Я предлагаю вам возможность уменьшить эту боль и ничего не требую взамен. Ни спасения, ни облегчения,– Пронзительный взгляд существа стал ещё уже, затягивая мужчину в пучину нежелательных мыслей. Сужались не только завораживающие глаза, но и путы на руках Доктора. Кожу, чешуйки всё ещё жгло, тёмная, но живая кровь смешивалась с чёрной массой корней – почти что настоящих вен, опутывающих кисти рук предвестника. – Как отвратительно щедро с вашей стороны. Хорошо, Я принимаю ваше предложение, коллега. Но позже не сожалейте, когда ваш же язык будет откушен в качестве небольшого нравоучения. Даже таким древним созданиям как вы нужны уроки время от времени,– Тягучий, неспешный темп речи не вязался с растянувшейся ухмылкой. Усилием воли, собственных нравов и правил, Дотторе заставлял себя из последних сил не глазеть на мазутное озеро, образовавшееся под рукой Первого. Глаза дрожали, он желал посмотреть. Он хотел оценить плачевность ситуации – как много драгоценной жидкости ушло в пустую, и сколько ещё можно вкусить самостоятельно. Учёный, верный своему упрямству, впивался своим взглядом исключительно в глаза существа, утратившего людской облик. А улыбка мужчины принимала зловещий оборот. Капитан в свою очередь раззадорился ещё больше, облизывая кривую морду тем самым языком. Мышца, казалось, стала ещё длиннее и сильнее. – Что вы выберите, господин Зандик. Отрезать или откусить? Я готов заплатить такую цену, коль это раскроет ваш голодный врановый взгляд. Ну же. Посмотрите туда,– Соблазн, такая грязная игра, что Доктору захотелось похлопать великому стратегу. Игнорируя обманку, мужчина тянет руки вперёд, проезжаясь ладонями по гладкому материалу стола. Широко раскрытый взгляд, дрожащий и пульсирующий от ломки, от мигающей боли во всём теле, переключился на руку коллеги. Упрямство трескалось на глазах. Второй предвестник падал в грязь перед сильным существом, сравнимым с самим богом. Бледные пальцы измазались тёмной кровью, но вопреки ожиданиям воина, Доктор не принялся лакать тёмную жидкость, даже не впился в рану зубами. Мужчина вдавил в разрез пальцы, царапая мясо ногтями, не позволяя срастись и пуская ещё больше крови. Гнилостный, приторный аромат забивал лёгкие, совращал куда больше, чем речи солдафона. – С вашего же языка снимаю, коллега,– Зандик едва не свернулся в крендель, усаживаясь частью бедра на койку, и продолжая стоять второй ногой. Нелепая, такая глупая картина, как смертный не желал уступать бессмертному существу. Жадный человек намеревался воспользоваться щедростью глупца, заходя всё дальше в болотную топь. Капитано не отводил взгляда, а моргал реже, чем любой нормальный человек, наводя ужас одним своим присутствием. Это существо, с зубами не на своих местах, с острыми бритвенными отростками вместо коренных жевательных и резцов, просто наблюдало. Облизываясь, позволяя истекать кровью, окунать в эту кровь пальцы, успокаивая подкожный зуд с болью. Вновь так высокомерно, так по-божески с его стороны. Доктору становится тошно, рука со скальпелем мгновение дрожит. Всего секунда, и лицо воина измазано в его же крови, остатки мышц челюстей сжаты, пальцы учёного болят, белеют на кончиках от усилий и давления в сторону прокажённого. Вторая рука же режет, направляя лезвие как можно глубже в мясо, пуская кровь, а затем так и не дорезав отрывая мышцу едва не с корнем. Мясо рвалось тяжело, неровно, заставляя Траина давиться собственной кровью. Дотторе надеялся, что это послужит небольшим уроком обычно неразговорчивому предвестнику. Только чтобы так же быстро поплатиться за собственное решение, выпущенную ярость. Сияющий взгляд стал ещё более ехидным, самодовольным. Тварь не кричала, не кряхтела, и кажется, даже не дышала, попросту подставляясь под свет холодных ламп, подсвечивая обрубок языка, да то, как этот обрубок плещется в чёрной тягучей крови. Настоящая отрава, та могла бы погубить не одного человека. Но этот же яд заставлял мужчину сжирать собственные губы в сопротивлении голоду. Учёный обкусывал свои губы до крови, царапал клыками внутреннюю часть своих щёк, застыв каменным изваянием над подопытным. Траин не двигался, но взгляд его всё ещё ясен, остр и внимателен. Этот монстр знает, чем занимается. Глубокие сапфировые звёзды навсегда запомнили момент, когда и как великий учёный сорвался, как упрямство рассыпалось хрупкой опорой, опрокидывая Зандика на самое дно – к нечеловеческой пасти существа. Действо далёкое от поцелуя, но не менее жадное. Угольные зазубрины на месте зубов не ранят, а расходятся в стороны, покато, эластично, точно пластик или слюда, обволакивая челюсть учёного. Засасывая того глубже в грязное месиво. Мужчина захлёбываться в густой чернильной крови, мертвая плоть, кровь, металлический вкус и сладостная нотка, смягчающая боль в теле смертного. Доктор игнорировал когтистые пальцы, впивающиеся в светлый загривок, полностью поглощённый процессом глотания, вылизывания. Вернулся человек лишь с первым движением отростка. Когда уже самого Дотторе вжимали в голодную пасть, из носа хлюпало, вязкие пузыри лопались, образуя множество мелких кучек, а лицо учёного вжимали всё глубже. Существо раскрывало пасть широко, по животному пугающе, насаживая и проталкивая отросток языка глубже в рот коллеги. Это тот источник крови, который вы так желали. Так берите же его. Капитано не говорил, но именно эти слова приходили на ум Доктору в момент удушья, с чувством как с конца обрубка начинает образовываться новый язык, извиваясь, скользя, заполняя собой весь рот мужчины. Доктор глотал, застряв в собственной зависимости, руки вновь сковала чуждая плоть, на затылок плотно давили, а бледный, острый в гранях кадык дрожал в новом глотке. Боль уходила из измученных рук смертного, чешуйки перестали пульсировать, вены вернули прежнюю, около нормальную расцветку. Учёного выпустили из пасти с влажными брызгами, окончательно пачкая всё вокруг в отравленной жидкости. – Наконец-то вы признали собственные желания, господин Зандик,– Новоиспеченный язык был чуть тоньше предыдущего, но куда более ловкий и юркий, капая на одежду всё той же вязкой жидкостью. Доктор, без промедления, впился в клыкастую пасть вновь. Не только с целью напиться, проглотить как можно больше сладкого яда, но и впиться в говорливый язык зубами, вырывая его под корень второй раз. Сплевывая, мужчина тяжело хрипит, отдышка и пыхтение заглушают слоги. – Повторение урока, вам следует его понять,– Несмотря на положение вещей, учёный остаётся учёным. Пускай его лицо измазано в серой слюне, а на языке горчит отрава проклятья. Когтистые руки твари обнаруживаются на бёдрах учёного, а позже сдвигаются к его ягодицам. Сжимая, подтягивая сесть на койку, а вместе с тем и таща усесться на себя. Теперь уже окончательно, совершенно точно поздно противиться. Думает Доктор, чувствуя, как пульсация ниже пояса несёт в себе полную противоположность боли; чувствуя, как с тонких губ течёт вязкая смесь из двух противоположных групп крови. И несмотря на повторную потерю, Траин выглядит довольным, облизывая остатком языка горло человека, выделяя ту хрупкую уязвимость врача в хватке опасных когтей. – После такого эксперимента, господин Траин, вы будете ещё долго расплачиваться своей кровью. Кроме того, поверьте, Я лично прослежу, чтобы вас выкачали досуха, минимум семь раз. Уж больно красивое число, а вам кажется нравятся нынешние условия,– Слова переходят в шипение, вязкое, скованное липкой смесью. Прерываемое рвущейся тканью брюк врача, аккурат на промежности с тылом, царапая как бёдра, так и белоснежные ягодицы. Острые, опасно властные отростки контрастировали на худощавые мышцах мужчины, сжимая их сильнее, на грани болезненного. Пуская несколько жалких капель крови из ссадин, но не более. – Договорились, господин Зандик. А теперь соизвольте снять свой халат, я крайне обеспокоен запущенной стадией вашей болезни,– С культурным тоном, тварь облизывается, вовсе не беспокоясь, а голодно растянув пасть. В сияющих глазах сохранялся рассудок, но никакого волнения, все эти слова, не более чем лебезение. Бесстыдное, откровенное, как и отростки позади мужских фигур, наглым образом вклинивающиеся меж ягодиц учёного. Прохладная, вязкая масса пачкает плоть, что ягодиц, что мошонки с анусом, вызывая долгожданные мурашки. – Вы отвратительны,– Прочищая горло от горькой крови, Доктор честен и прямолинеен. Сбрасывая халат подальше от койки – лишь бы не испачкать одеяние ещё больше. Потому что рубашку под халатом разрывают таким нетерпеливым движением, оставляя ткань болтаться на локтях мужчины. – Вам это нравится,– Капитано не отрицает, а подтверждает. Тот не использует руки – они заняты тем, что дразнят мягкое отверстие меж ягодиц, едва касаясь плоти острыми когтями. А крупные ладони сжимают таз с задницей, водя аппетитной частью по неровному отростку. Доктор ни за что на свете не признает это половым органом – уж больно устрашающе тот выглядел. Покрытый знакомыми прожилками, трещинами, что переливаются от низменно чёрного до яркого пурпура в ритме сердца, угловатый, острый к кончику и весь истекает не то кровью, не то чёрной смазкой. – Судя по всему не так сильно, как вам,– Мужчина по обычаю бубнит ворчливо, и всё же его слышат. Отростки, обводящие бледную грудную клетку, холодят кожу, почти щекочут рёбра и жмутся к филейной части человека. Избегая сосков, оставляя ласки на потом, а затем замирая. Сосудистая форма покрыла туловище учёного узором, как живой корсет, пульсируя, присасываясь и изучая плоть не хуже самого любопытного доктора. – Мне прекратить?– Капитан серьёзен, а улыбка не сходит с острой пасти. – Этого сказано не было. – Так чего же вы желаете больше всего, доктор Зандик?– Тон существа переходит на интимный шёпот, как если бы в гнетущей тишине лаборатории могли скрываться посторонние глаза с ушами. Впрочем, стоило довериться животному чутью и не шуметь слишком сильно. Даже среди глубин Северных территорий, за стальными стенами со звукоизоляцией, нельзя сказать наверняка, полно ли их уединение. А острый, истекающий вязким веществом кончик отростка упирается меж ягодиц в плотное кольцо мышц, проминаясь под напряжением мужчины. Ожидая, не толкаясь, но явственно смазывая поверхность выделениями. Воин знал, насколько это грязно, и воин отлично знал как от ощущения прохладной плоти под собой, у учёного разгорается тело; как сердце стучит быстрее, пускай сам смертный не показывает желания – голодный взгляд всё равно съедает существо. Бёдра твари двигаются, правя их положение, имитируя проникновение, а в простонародье просто дразня. За скольжением, за твёрдостью намерений воина, Доктор совсем позабыл как его руки резало от боли, как всё пульсировало от агонии. Сейчас, единственное что изнемогало от боли с желанием – его собственный пах. В моменте позорная эмоция толкает мужчину назад, с резким стремлением скрыться, защититься. Если бы не живое скопление переплетающихся отростков на теле учёного, если бы не их пульсация и приятная влага. Скользкая смесь пачкала как кожу, так и одежду, успокаивая зарождения чешуек. Позже те вернутся в деградирующую стадию и уйдут с плоти на несколько недель. А сейчас, сейчас Доктор сдержанно дышит, скованный соблазном, страхами и самоуважением. Капитано неспешно изучает знакомое тело, сжимает тонкую талию коллеги и ведёт выше, щекоча живот. Один из пальцев останавливается у кромки брюк, чуть ниже пупка и давит. – Прошу вас, Доктор, будьте честны, и я выполню ваши пожелания с верностью пса. Вам нужно просто попросить,– Коготь скользит ниже, к выпуклости на брюках и нажимает самым кончиком фаланги. Не будь Зандик покрыт переплетением отростков, не будь он ими скован, то давно бы ускользнул из уязвимого положения, продолжая отторгать приятное с полезным. В глотке пересохло, взгляд напротив продолжает светиться ехидством, с идентичной учёному жадностью. Мужчина начал резко и повторил уже тише. – Хорошо! Хорошо…– Глубокий вздох звучал тяжело, с усилием воли. Когда ещё выдастся возможность лицезреть румянец на лице безумного учёного?– Я признаю жажду вашей крови, дорогой Траин. Так что прекратите тратить время и– – Хмф,– Капитано не устраивала формулировка. Очередная попытка избежать истины. Близости и откровенности. – Прошу вас, покройте меня кровью. Помогите мне усмирить болезнь,– Слышалось сквозь скрип зубов. Громоздкие усилия привели машину войны в движение. Не медля, притягивая учёного к себе, сплетая тела настолько плотно, что со стороны мерещится истинное слияние. Чернота оплетала мужчину, поглощая горячую кожу, пряча Доктора от света, а вместе с тем прижимая к холодному, давно мёртвому телу монстра. Один наклон грубых рук – угловатый отросток не дразнится, не упирается, а мучительно быстро проникает внутрь, растягивая тугое мышцы на своём пути. Отсутствие подготовки компенсировалось упрямством, силой, намерениями и контролем. Крик учёного заглушила новая смесь гнилой жидкости, слюны и крови. Голодная пасть монстра накрыла лицо Доктора, ласково склоняя к себе, смыкая тела настолько плотно, насколько это возможно. Существу не было нужды подниматься, дёргаться или шевелиться. Траин брал то, что ему дали и то, что он сам хотел. Медленно насаживая тугой зад коллеги на свой член. Да падёт сама Селестия на Тейват, но он пожадничает этим упрямым человеком, и не задумываясь порежет свою плоть, когда будет нужно. Человеческое тело так хрупко и уязвимо в его власти, дёргается, сжимается, стараясь препятствовать проникновению, а рот с жадностью принимает язык. Недавно оторванная плоть восстановилась, и воин бездействует, чувствуя, как учёный кусает и рвёт мягкие ткани, пуская ещё больше гнилой массы. Вид того, как эгоистичный человек наконец упивается, постепенно насыщается и выглядит так развратно… не вызывает ничего кроме возбуждения. С которым скользкий член впивается ещё глубже в сфинктер. Бедняжка не порвался исключительно благодаря смолистой, но скользкой смазке, выделениям. И всё же, это было больно. Резкое растяжение, наполнение и натяжение хрупких тканей, без того ослабленных болезнью. Траин не мог не испытывать желания – проникнуть глубже одним толчком, вызвать вопль и заткнуть его наплывом слюны, крови и проклятья; желания утешить, подарить ласку, с которой мелкие отростки массировали тело мужчины, гладили и щекотали его пах, сжимая отчаянно пульсирующий член и торчащие соски. Он не мог налюбоваться на выражение отчаянного блаженства на лице коллеги, наблюдая дрожь в скачущем кадыке и напряжение в бледных губах. Теперь Доктор покрывался румянцем, от лица до пят – плечи, ключицы, красная шея. Воин натянул аппетитно бледные ягодицы сильнее, заставляя принять больше, глубже, растянуться настолько, насколько это возможно. Не позволяя дёргаться, ни руками, ни ногами, поражая тело коллеги мелкими путами. Но так явственно, чутко ощущая каждую дрожь, эти бархатные стенки внутри и рта, и кишечника. Траин пьянел от блаженства, забывая про агонию в гнилом теле, отдаваясь ощущениям сжатия, чувствуя только горячее тело на себе. И любой, кто зайдёт в лабораторию первым же делом увидит широко раскрытый зад учёного, насаженный до самого основания на изрезанный член пугающего, бесформенного монстра. А всё вокруг покрыто тёмными каплями, не то крови, не то смазки или слюны. В какой-то момент это всё сливается в одно целое. Доктор тонет в блаженстве, его желание, просьбу, исполняют так быстро, так прямолинейно. Он покрыт кровью, что снаружи, что изнутри и гул элеазара уходит на второй план. Мужчина теряет власть, так легко отдаваясь в жадные руки существа. Своего коллеги. И Дотторе ненавидит то, с какой нежной жестокостью Траин устраивает шоу. Доктору не позволяют вести, не позволяют управлять процессом, но позволяют слышать эти грязные, хриплые слова. – У вас замечательно получается, Зандик. Вы так крепко сжимаетесь, но всё ещё не порвались. Так глубоко принимаете, это опьяняет,– Слова льются вовсе не из пасти, просто из ниоткуда в разум. И учёный сомневается в своём рассудке, заходясь давящим кашлем вокруг длинного, нечеловеческого языка, натыкаясь на плотные грани с кровоточащими ранами. Он сделал их сам и не сожалел о своих действиях, до тех пор, пока крови не стало слишком много. Гниль заливала рот, горло, а Траин нарочно не размыкал их рты, позволяя Доктору упиться досмерти. Так, как тому нравилось больше всего – когда выбора как такового не оставалось, одно лишь подчинение и вязкая субстанция, текущая через ноздри. Вместе с тем, сопротивление конечностей подавляется всё сильнее. Чем ближе оргазм, тем быстрее потеря сознания и тем активнее Капитано насаживал коллегу на член. Он не двигал бёдрами даже ради приличия, позволяя своему нутру выполнять свою животную часть самостоятельно. Член напирал, впивался глубже, тараня мягкие ткани, краснеющие от натяжения, хлюпая, отпуская и снова принимая толстый стержень. Существо не отпускало учёного, продлевая истязание бледного тела до самого пика удовольствия. Такого же сомнительного, как и вся эта встреча, сотрудничество. Последний рывок, заключительная ласка, с которой мужчина сжимается на члене, чувствуя пульсацию, холод и наполненность влагой сквозь боль и удовольствие, Доктор совершенно не замечает, как задыхается окончательно. Алый взгляд мутнеет, глаза закатываются, а вымученный ласками и тугой хваткой член кончает, запертый меж двух тел. Вся конструкция ловушки сжимается следом за учёным, вздрагивая, пульсируя так живо и быстро. Трудно поверить, что бессмертное создание разваливается и гниёт изнутри. Особенно в этот момент, кончая долго, приятно подрагивая. Напоследок облизнув уставшие губы коллеги, Капитано отстраняется, так уж и быть, но совершенно точно не спеша. – Этот безжизненный взгляд… он слишком заразен своей красотой. Не следовало доводить вас до такого состояния, прошу прощения,– Опасная тварь мурлычет, скребя когтями по бледной заднице, углубляя царапины. Моментом позднее, в рот Доктора проникают уже пальцы, простые, человеческие, и давят на корень языка. Дотторе заходится рвотой. Среди вязкой массы толком нет желудочной кислоты – сплошь и рядом одна лишь грязная кровь, которой мужчина захлёбывался последние секунды оргазменной неги. Должно быть, он даже не помнит, как кончил, и почему теперь в паху так липко и влажно. Ничего страшного. Потому что договорённость исполнена, бледная кожа пропитана кровью, болезнь отошла в спящую стадию. Что ещё важнее, на фоне кашляющего коллеги, выплёвывающего остатки вещества, Траин любуется картиной собственных стараний – какие влажные, вымученные от слёз у учёного глаза, пока что мягкие и уязвимые; лицо красное от удушья, вены на висках вздулись, а волосы растрёпаны в разные стороны; член вялый, скользкий от смазки со спермой, уже теряется среди лобковых волос, а соски красные, торчащие и тело вздрагивает от малейшего контакта с истерзанной частью плоти; но самое сладкое, самое вкусное в этом зрелище это скулёж, смесь жалобных звуков беспомощного щенка от взрослого мужчины в тот момент, когда крупный член выходит из использованного кольца мышц. Края ануса опухли, покраснели, отчаянно сжимаясь, и всё равно по бёдрам начала стекать вязкая, тёмная жижа. Нежный, заботливый взгляд, трепетный жест, с которым воин оглаживает потные волосы Доктора назад, никак не вяжется с болью, страданием и удушьем, причинёнными пару минут назад. – Убожество…– Сорванный голос мужчины хрипит слабо, едва слышно. Измождённое тело обмякает. Наконец-то. – Как скажете. Но ваша дрожь и разгорячённое тело – лучшая награда из возможных. Рад видеть вас в некотором здравии, насколько это возможно для вашего тела,– Траин мурлычет, нежась в тепле уставшего человека, обнимая хрупкую фигуру в своих руках. – Мхф,– Док отзывается неразборчивым бульканьем. Язык вял, опух и устал. – Пообещайте мне одну вещь, дорогой Зандик,– Разносится непривычно тихо у уха человека. И мужчина поднимает вопросительный взгляд, успокаивая дыхание, внимая,– Пообещайте мне, что во время моей вылазки время от времени будете замещать мою персону на чаепитиях Сандроне. Я буду очень признателен,– Холодное дыхание трогает висок учёного, освежая, напоминая о том, кто находится перед мужчиной прямо сейчас. Доктор смыкает тяжёлые веки, фыркая. – Я подумаю над вашей просьбой,– Он отвечает так же тихо, неуловимым шёпотом, среди безжизненных, металлических стен. И всё же, обнимает холодную фигуру перед собой, впервые за весь вечер желая и наслаждаясь контактом. – В следующую встречу, прошу вас, не отталкивайте меня по причине собственных страхов и домыслов. – …. –