зомби надо хоронить

слышу голос, голос спрашивает строго:

а сегодня что для завтра сделал я?

«прекрасное далёко», ю. энтин, е. крылатова

25 октября 20** — до конца маршрута осталось десять метров. влад блокирует экран мобильного и паркует машину около криво-косо сколоченного забора. тишина ощущается дробилкой для голов. из бардачка достаётся запакованная пара резиновых перчаток, из походного рюкзака — противогаз и горнолыжный костюм, большой владу размеров на пять. передвигаться в нём сложно, но, увы, необходимо. он кое-как открывает багажник. сгруппировавшийся и связанный саша дышит, но иных признаков жизни не подаёт. руки-ноги у него скрюченные, окоченевшие, как у настоящего покойника, глаза стеклянные, лицо землистое, покрытое чёрно-синими пятнами, рот приоткрыт. влад поднимает его на руки и волочит вокруг тёмного покосившегося дома, молясь, чтобы навстречу не вышел кто-нибудь из соседей по даче. в рюкзаке только несколько метров голубой клеёнки, дедушкин маузер с-96 и запасные перчатки. саша на него не смотрит. он только тяжело дышит — вдыхает через незакрывающийся рот, выдыхает через нос, раздувая ноздри. — саш, — не теряет надежду влад, кладя его на землю. вдруг всё же взглянет? хотя бы вздрогнет? не взглянет и не вздрогнет. хочется скулить, как побитый пёс. от необходимости таскать на себе канистры девяносто пятого бензина, тяжеленный огнетушитель и тележки с песком, от боли в лице — противогазом стянуты уши, скулы, лоб и подбородок, от удушья, от того, что нельзя лечь на землю, закрыть глаза и сделать вид, что этого не происходит. что это — глупый кошмар, а саша сейчас мирно похрапывает на соседней половине их дивана, покрытого уродливой серой простынёй в мелкий цветочек. сейчас он откроет левый глаз, притянет влада к себе и продолжит храпеть. влад аккуратно затаскивает сашу на светло-голубую клеёнку, бережно расстеленную на пожелтевшей траве. уже через десять секунд по ней течёт струйка бурой крови, необычайно густой. саша не кричит, не стонет, не закатывает глаз, хотя говорил, что на этом этапе зомби всё ещё чувствуют боль. но ничего не меняется, кроме вздымающейся груди и раздувающихся ноздрей. влада тошнит, практически выворачивает, но он сдерживает рвотный позыв. под рёбрами будто раздавили что-то очень мягкое и нежное с омерзительным чавканьем. бережно закутанного в клеёнку сашу он поливает бензином, обсыпает всё вокруг песком. вспоминает фразу, сказанную сашей же всего пару дней назад: «мы должны отделаться самой малой кровью». хочет поцеловать в лоб хотя бы на прощание, но не может. может лишь ткнуться фильтрующей коробкой противогаза в мёртвое лицо, зная прекрасно, что тот отправится в огонь через полминуты. — саша… саша, — шепчет, чиркая спичкой об коробок. *** влад топчется на месте, старательно игнорируя расползшееся липкое пятно пятидневной давности на полу, ждёт закипания чайника. дышится тяжело, голова кружится — как ни проветривай, в квартире пахнет мертвечиной и мочой. саша перестал подниматься с пола, он лишь иногда дёргает руками, тщетно пытаясь схватить влада за предплечье и потянуть в рот. хрипло выкрикивает что-то бессвязное, мотает полысевшей головой, смыкает и размыкает челюсть. влад плачет долго-долго, беззвучно и без слёз, но продолжает говорить с ним, с каждым разом всё яснее понимая — саша больше не ответит. — н-не р-р-реви-и-и, — протянул он сегодня утром. медленно, низко, утробно. без каких-либо эмоций. влад тогда только кивнул и шмыгнул носом, неспособный ни на что большее. последние сашины слова остались без ответа. по плану на этой неделе они должны были впервые вместе ехать в отпуск. саше пришлось долго и упорно убеждать жену в необходимости поездки в институт на краю географии, отдать деньги за билеты и гостиницу владу наличкой, чтобы она не могла проверить списания по карте, за неделю сделать всё, что он обещал ей сделать за два месяца, начиная хоть одной прогулкой с детьми в год и покупкой нового блендера, заканчивая починкой стиральной машины и помощью тёще. у обоих в коридорах уже стоят наполовину собранные чемоданы, у влада на телефоне есть трёхстраничная заметка с местами, в которые однозначно нужно сходить. надо будет удалить, чтобы лишний раз себя не калечить. чайник закипает. влад разбавляет кипятком холодную воду в банке, переливает её в пустую бутылку от минералки через сиреневую пластиковую воронку и ползёт из кухни в комнату. саша сидит на своей клеёнке, абсолютно голый, холодный, мало похожий на человека. от него пасёт так, что режет глаза, а к горлу подступает рвота. он не покидает комнату уже четыре дня. не ест, только пьёт воду и пару-тройку раз в день мочится под себя. влад вытирает, сушит, подметает выпавшие волосы и мелкие струпья, стирает тряпки руками в резиновых перчатках по локоть, затем обливает перчатки спиртом. он глядит в осунувшееся лицо, жмурится, вздыхает. — сейчас пить будем, — говорит ласково, кладя одну руку на чужой затылок. помогает запрокинуть голову, стараясь тянуть как можно мягче, подносит к сухим белым губам бутылку. что-то внутри него в этот момент становится рыхлым, ломается, рассыпается, — вот так, вот так, аккуратно. 23 октября 20** практически полное обездвиживание, потеря зрения, навязчивая идея об убийстве человека с целью съедения, сильнейший голод. тремор. шестая стадия гангрены обеих ступней и левой кисти. ярко выраженная гипотензия. отсутствие любой реакции на звуки или прикосновения. *** александр готов поспорить, что никогда в жизни ему не было так же отвратительно. — больно, больно, больно, больно, больно, — хочется провыть, но слышно лишь мычание. резь вот-вот распорет желудок. парное мясо буквально крутится у него перед носом, а он настолько жалок, что не в состоянии протянуть руку и взять его. конечности кажутся очень грузными и мягкими, будто набитыми мукой. они совершенно не слушаются, дёргаются хаотично, как у богородской игрушки. больно. больно. больно. он представляет, как вцепляется в предплечье. чувствует металлический привкус крови, текстуру кожи, жира и мышц на языке, натыкается зубами на кость, разгрызает её с оглушительным хрустом. в реальности же у него только тёплая вода, стекающая по подбородку на голую грудь и абсолютная всепоглощающая тишина. он уже не человек — он не может ни говорить, ни чувствовать, ни даже двигаться, нет в нём силы или ума, один только животный голод. он ещё не покойник — ни в одном глазу нет и катышка мирного вечного сна, только песок. — больно! больно! больно! — повторяет, надрывается, открывает рот как можно шире, но знает, что влад его не услышит. первые дни он всё пытался впихнуть александру в рот хоть кусок хлеба или шарик риса, но от всей человеческой еды выворачивало прямо на клеёнку, — больно! больно! больно! *** влад не уверен, что находится в сознании. его бешено колотит, по губам текут сопли, красные глаза вот-вот выпадут из орбит. саша смотрит на него снизу вверх печально и пристально, как святой с иконы, но молчит, поджав губы. раньше он бы положил руку на плечо или колено, покачал головой сочувственно и сказал что-нибудь простое-простое. какое-нибудь неуместное «всё будет нормально», абсолютно ничего не решающее, но такое необходимое. сейчас у него даже голос другой — понизившийся, погрубевший, ослабевший, как у больного ангиной. — ты уверен, что нет совсем никакой возможности исправить? — как ты себе это представляешь? — не моргает, кажется, даже не дышит, — у меня не больше пары дней. твоя задача: ни в коем случае не допустить прямого контакта со мной или чем-то, чего я касался. мы должны отделаться самой малой кровью. в моменте владу эта фраза кажется до кошмарного циничной. саша будто и не человек вовсе, а так, плесневелая ягода, которую надо срочно убрать из бидона и выкинуть, чтобы не «зацвели» все остальные. он шмыгает носом, рукавом вытирает покрасневший нос и приоткрытые дрожащие губы. не получается вдохнуть, приходится часто и жадно хватать ртом воздух. он не видит, не слышит, не чувствует холода. — …о-одежду, вещи и машину сожжёшь, вернёшься с утра на первой же маршрутке. переписки, фотки, контакт п-почистишь. ну чего ты? мы справимся. ты справишься. влад рад бы возразить, но из тяжело вздымающейся груди вырывается только хрип. *** александр нетвёрдо стоит на ногах. несмотря на почти минусовую температуру, с него градом катится пот. во влажной ладони гудит мобильник. обычно он разговаривает с женой по громкой связи, но сегодня даже не собирается слушать ответ. — алло? — голос уставший, но серьёзный. — привет, м-можешь говорить? — да, мы едем в дом творчества с ребятами. на тебя сегодня готовить? — нет. на меня больше вообще не готовить. выключи громкую. я тебя не люблю, — голос подрагивает, язык толкается о зубы неуверенно, невпопад, — я-я нашёл молодую любовницу, жить уезжаю к ней. квартира остаётся вам, алименты я буду платить. за всех троих, можешь не переживать. завтра подам на р-развод. наплети мелкой что-нибудь про экспедицию в космос или на морское дно, ладно? жену и детей александр решает поберечь от факта своей смерти. лучше пусть думают, что папа — ублюдок, в случайный понедельник решивший уйти в неизвестном направлении, чем клеят объявления «пропал человек» по району. он заходит в приложение банка и всё до копейки пересылает на номер жены, хоть и понимает, что она это сочтёт унизительным. за годы брака они успели выучить ход мыслей друг друга, хоть и не сумели стать близкими по-настоящему. супруга александра была интересной собеседницей, потрясающей профессионалкой своего дела, расчётливой хозяйкой, ответственной матерью и даже чудесной любовницей, но эмоциональной связи с ней не возникло. ничего не «щёлкнуло» в голове. он даже пробовал поговорить об этом с ней самой, но получил только саркастичную ухмылку и короткое: «если в голове щёлкает, то это неврит языкоглоточного нерва, а не любовь. пиво будешь?». александр обессиленно садится на корточки, хочет закурить, но вспоминает, что зажигалку оставил в сумке на работе. хочет стрельнуть у прохожих, но вовремя осекается. остаётся лишь кусать сигаретный фильтр передними резцами, наскоро делая новую заметку о своём состоянии. 20 октября 20** спустя сутки после заражения ощущается слабость, скованность движений, нарушения координации, зуд, высыпания и отслоение кожи в местах укуса. появляется лёгкая заторможенность речи, учащаются запинания и заикания. исчез аппетит, любая мысль о пище вызывает отвращение. *** — мер-ры пр-редостор-рожности, — с каким-то особым смаком всегда говорил хартманн, дряхлый язвительный немец, преподававший александру основы генного редактирования в магистратуре. человеком он был жёстким, превыше всего ставящим порядок. вне зависимости от ситуации ему удавалось оставаться в равновесии, следовать инструкции и соблюдать все до единой меры предосторожности. и это то, что перенять так и не удалось, как александр ни пытался. он заворожённо смотрит на неглубокий укус на правом предплечье, на порозовевшую кожу и еле-заметный кровоподтёк. красная точка, не более того. со лба стекают ручьи пота, но не может заставить себя моргнуть, пошевелиться или оторвать взгляд от следа острых зубов. «красная точка» кажется бурной широкой рекой крови. эта «красная точка» в считанные дни лишит двоих детей отца, двоих взрослых — мужа и любовника. эта «красная точка» — укус зомби. александр первым делом натягивает на руки пару латексных перчаток, повыше натягивает голубовато-бирюзовую медицинскую маску. сердце стучит в самом животе. пальцы деревенеют и не слушаются. любая оставленная частичка, будь то кожное сало, волос, крошечная капля слюны или пота — всё может быть смертельно опасным для человека. первая мысль — нужно умереть как можно раньше, дабы обезопасить человечество от возможных последствий. вторая мысль — нужно утилизировать труп. в идеале, конечно, растворить, но это невыполнимо. придётся сжечь вместе с вещами. третья мысль — пока это возможно, необходимо как можно подробнее записать сам процесс «некротизации». прохладная стерильная лаборатория плывёт перед глазами. к горлу подступает ком. страх собственной смерти стыдливо ужимается, предоставляя место в груди для страха перед настоящим апокалипсисом. клавиатура перегретого телефона залипает, не пропечатывает буквы, но нервозность не позволяет даже воспользоваться подсказками от автоматического редактора. 19 октября 20** александр малахов, мужчина, двадцать девять лет, сто семьдесят шесть на семьдесят четыре, отсутствуют хронические заболевания. подвергся укусу зомби в дневное время внутри лаборатории. в первые минуты никаких изменений не наблюдается: когнитивные способности и самочувствие в норме. александр садится в машину, пристёгивается. полноценное осознание приближающейся смерти приходит только сейчас, когда он пальцами в желтоватой перчатке проходится по рулю горячо любимой «тойоты камри 50». куплена она была с рук, сильно подержанной, но в очень хорошем состоянии. на этой «тойоте» он катал влада по ночному городу, слушая долгий и очень путанный рассказ о книжке про динозавров из его детства, после чего они впервые поцеловались, забирал из роддома жену, отвозил деревенских родственников на вокзал после похорон матери. но буквально через несколько дней ей придётся исчезнуть. горячие слёзы царапают лицо, заставляют сморщиться и уткнуться в ладони.