Там, где кончаются ноты

      В гостиной, у самого окна, стояло старое пианино — чёрное, антикварное, с бронзовыми подсвечниками по бокам и лепниной на корпусе. Когда-то на дереве были проиллюстрированы сцены из старых баллад, но сейчас, к сожалению, остались лишь смутные силуэты — танцующие пары, рыцари на конях, обрывки лиц, которые время стёрло почти полностью. Фредерик медленно пытался их восстановить. Инструмент давно не настраивали. Крейбург делал это сам. Он крутил колки, заменял струны, чистил клавиши.       Лючино сидел на террасе, грелся на солнце. Глаза были прикрыты, а косички рассыпались по плечам. Де Росси внимал всему: складке между светлыми бровями, что появилась от хмурости, серьёзному лицу Фредерика, мимолётной улыбке, покачиванию головы, попыткам убрать чёлку с глаз — она явно мешала, добавляя к недовольству. Если бы он попытался описать это в формулах, то явно зашёл бы в тупик. А может, это и не нужно измерять? Может, это стало бы новым открытием — тем, которое нельзя записать в дневник, нельзя повторить в эксперименте? Де Росси сейчас, к своему удивлению, не стал отдавать этому большого значения. Главное — момент. Он не пытался помочь, не пытался вмешаться. Всё шло так, как нужно. Кроме того, ответ он заведомо знал и сильнее раздражать любимого не хотел. Уж больно Крейбург занят реставрацией и настройкой пианино. Де Росси оставалось наблюдать эту картину издалека, греясь на солнце. Когда пианино зазвучало чисто и Фредерик наконец откинулся на стуле, устало, но довольно проводя рукой по лицу. Лючино вдруг поймал себя на том, что думает о другом.       О том, как странно изменился Фредерик за последние недели.       Они мало обсуждали работу друг друга. Каждый был занят своим: Фредерик — музыкой, нотами, концертами, вечной борьбой с голосами; Лючино — змеями, ядами, чешуёй, которая медленно расползалась по его телу. Их разговоры были короткими, колкими, чаще всего — перепалками, которые заканчивались либо поцелуями, либо тем, что Фредерик уходил. Только Лючино иногда мог вновь заговорить о ящерицах, а Фредерик, по его мнению, забавно закатывал глаза, выдавал какую-то колкость, но явно не собирался останавливать поток новой информации. Впоследнее время Крейбург перестал как-то остро реагировать. Недовольство оставалось, как и мимолётная хмурость, но что-то было не так и это Лючино считал... Странным, и он старался найти объяснение, начав экспериментировать: добавлять более научные названия, говорить о тонкостях и о многом другом. Но вся странность заканчивалась там, где Фредерик просто отделял слова от голоса. Маэстро вслушивался в тембр, шипящие звуки, в говор.                Этой же ночью им не спалось.       Где-то в саду ухал филин, а окно раскрыто настежь, ночной ветер, прохладный и влажный, колыхал кружевные занавески, и лунный свет заливал гостиную. Фредерик сидел за пианино босиком. Волосы распущены, падали на плечи светло-серыми волнами, путаются, лезут в лицо, белая рубашка расстёгнута почти до груди, рукава закатаны до локтей. На руках не было перчаток, только бледная кожа и тёмные узоры, вьющиеся по предплечьям.       Композитор играл что-то не отрепетированное, что он никогда не играл для критиков, на званных ужинах или в консерватории. Музыка лилась медленно, тягуче, с низкими басами, которые вибрировали где-то в груди и высокими нотами, которые дрожали, словно листья на ветру. Он ничего не слышал, кроме музыки. Голоса молчали, как только он начал играть. Фредерик остался наедине со всем этим.       Скоро он почувствовал присутствие. Лючино подошёл почти бесшумно и встал сзади. В лунном свете косички отливали серебром, рубашка мятая, почти расстёгнутая. Было неприятно находиться в остывшем помещении, хоть ночи были тёплыми.   Де Росси наблюдал за Фредериком, за подрагиваниями его плеч, за волосами, с которыми играл ветер.       Долго это не могло продолжаться и Лючино первым двинулся дальше. Он наклонился, коснулся губами его шеи, аккуратно отодвинув волосы в сторону коготком. Фредерик дрогнул, пальцы замерли, но Де Росси не остановился. Следующий поцелуй был чуть ниже, влажным, ленивыми, он провёл губами в сторону, обводя контур узора, пробуя на вкус. Он делал это много раз. Знал каждый завиток и мог по памяти нарисовать всю причудливую карту. И всякий раз, когда Лючино касался, целовал или видел, был новым, будто до этого он никогда в жизни не видел — Ты специально пришёл отвлекать?       Фредерик сказал тихо, возмущённо. Руки Лючино аккуратно легли на плечи, начав массировать, едва ощутимо надавливая. — Ты сам себя отвлекаешь, продолжай,       Лючино выпрямился, сказав это спокойно, будто он и в правду тут не причём и никого не целовал. Вместо игры Фредерик поднялся медленно, повернулся лицом к профессору.       Де Росси хмыкнул, взял за руки композитора, заставив его обойти стул. Одну руку он положил на плечо, вторую – сжал в своей ладони. Сам он положил свободную руку на поясницу Фредерика чуть ниже, чем это принято. Так было теплее. Прекрасное оправдание, которое работало почти всегда. — О, вы умеете танцевать профессор? Или ваши рептилии научили?       Фредерик едва заметно улыбнулся, а между слов послышалась усмешка. Лючино сделал шаг в сторону, начиная вести. — Умею считать до трёх. Этого достаточно       Маэстро закатил глаза, раскрыл рот, явно желая сказать что-то поперёк, высказать своё недовольство или сказать, что, в конце концов, у них нет музыки. Но словам было не суждено появится. Лючино накрыл своими губами его, заставив лишь выдохнуть.       Их танец сейчас не был похож ни на вальс, ни на кадриль. Это было почти ленивое переступание с ноги на ногу, раскачивание. Они почти не сходили с места. Фредерик делал шаг вперёд, Лючино отступал. Де Росси потянул Крейбурга за руку, он шагнул следом. Они боролись за право главенствования, хоть и без напряжения, без желания победить.       Фредерик пытался перевести инициативу, положив обе руки на талию Лючино, прижимая ближе, делая шаг в сторону. Лючино не поддавался. Расслабился в руках, позволяя вести, но только до тех пор, пока не надоедало или его любимый не увлекался. Де Росси мягко, почти незаметно перехватил контроль, надавил на поясницу, заставляя прогнуться, прижаться ближе. Губами он коснулся уголка губ, дразня Фредерика. — Не жульничай, — вдруг выдохнул фредерик, повернув голову в сторону. — И ступай аккуратнее. И так это не похоже на танец, — Тогда что это?        Вместо ответа Фредерик притянул Лючино ближе к себе. Казалось бы куда? Но, вероятно, им обоим всё ещё думалось, что между ними пропасть. Крейбург поцеловал ящера сам. Лючино принял поцелуй.       Когда они оторвались друг от друга, луна уже сместилась. Свет ложился на пол косыми полосами, перечёркивая паркет, как клавиши. Они продолжили танцевать. Шаг. Ещё один. Поворот. Скоро Фредерик запнулся, но уже не об ковёр, а о ноги, потому что внимание было занято другим: губами Лючино, которые вновь нашли его шею. Поцелуи влажные, горячие, скользили по узорам. Крейбург отвечал, стараясь поймать губы любимого, кожу, чешуйки. Он убрал руку с плеча Де Росси, медленно, дрожащими пальцами, расстёгивая оставшиеся пуговицы.       Лючино изменил направление их кружения. Они пересекли порог спальни всё в том же медленном, тягучем танце. Рубашки пали у кровати. Мужчины опустились на кровать, что за время их отсутствие остыла. Поцелуи стали дольше, движения медленнее, прикосновения благоговейными. Тела соприкоснулись. Остались только тихие вздохи, шепот на французском, поскрипывание кровати в такт их движений.  Только пальцы, сжимающие простыни. Только бёдра, двигающиеся в медленном, тягучем ритме — как продолжение того танца, который они начали.       Утром Фредерик проснулся первым от того, что замёрзла спина. Кто-то стащил одеяло. Кто-то его стащил во сне. Желая потянуть, укрыться, Фредерик нахмурился, как наткнулся на тело Лючино, что лежал рядом, дышал ровно. Крейбург всё же открыл глаза, взглянул на него, чуть приподнялся. Потом осторожно провёл пальцами по скуле, губам, по его шее. Де Росси не проснулся, лишь вздохнул во сне и двинулся ближе, уткнувшись носом в плечо Фредерика.       Композитор опустился обратно, забрался под одеяло и, положив голову на грудь Лючино, уснул обратно.