Это можем быть мы?

AU!soulmate - где у соулмейтов с возрастом появляются одинаковые родимые пятна Это уже четвертый сезон Элоизы, а она до сих пор не знает, кому она предначертана. Выпадет ли на её долю эта великая удача, что общество выдаст её за того джентельмена, которого ей выбрала судьба? Или, как бывает чаще всего, брак будет по расчету, но не с тем человеком. Они свыкнутся, они даже полюбят друг друга, они пройдут всю жизнь рука об руку. Конечно, пока на этой руке не появится роковое пятно. Ладно, может, не на руке. А может оно и не появится вовсе. Значит, так распорядилась судьба. Элоиза вчера узнала свою отметину, поэтому так усердно рассматривает леди и джентельменов на балу. Тут у старого графа виднеется из-под воротника пятно, отдаленно напоминающее молнию. «Интересно, у графини такое же?» — проносится в голове у мисс Бриджертон, и она нервно оглядывает свой подол. «Кто предначертан мне?» — неужели она будет той самой неудачницей, которую выдадут замуж из-за статуса и денег? Счастье это или проклятье — не знать, кто твоя половина? Может, он насильник или убийца. А будущий муж будет добр и милосерден. Кажется, что правильного пути не существует. Если она не найдет у мужчины такого же пятна, её выдадут замуж за того, кто ей не предначертан. А если у него не такое же пятно? Это значит, что брак уже не будет ни на секунду удовлетворять её. Спрашивать о том, какое у кого пятно и есть ли оно, конечно же, неприлично. Да и как бы это выглядело? Поэтому остаётся только догадываться и осматривать его профиль, пока он задумчиво читает письма в гостинной. А у других.. Энтони определённо по судьбе, Франческа по любви, Марина по расчёту. Как будет у Элоизы? Так много думать о браке, когда за семейным ужином открыто говоришь, что ты и так справишься без мужа, туше. Остаётся лишь закатывать глаза на предложения первого танца и заполнять бальную карточку выдуманными именами, пока на сердце скребут кошки о том, что она знает, кому хочет быть предначертана. Но ничего нет, помимо взаимных колкостей, совместных появлений в обществе и тех редких мгновений, когда они остаются только вдвоем, и Элоиза может прижаться к нему чуть ближе положенного. Как будто бы она не замечает этого. И он тем более. — О чём задумались, мисс? - вырывает из своих мыслей Элоизу шёпот сзади. — М? — делает шаг вперёд и поворачивается в сторону отвлекшего её негодяя, который посмел выдернуть её из экзистенциального потока мыслей, — Бенедикт.. — устало выдыхает, опуская плечи, будто всё напряжение сразу испарилось, и можно расслабиться настолько, насколько позволяет корсет. Как будто это единственное, что её сдерживает в этой жизни. — Раздумываешь о смысле нашего существования? — весело улыбается он, заводя руки за спину и делая шаг на встречу сестре, сокращая расстояние между ними, насколько позволяют приличия. Как будто он не обхватывал её руку сильнее положенного каждый раз, когда провожал её от или до кареты. — Если бы, — Элоиза делает ещё шаг, кладёт руку Бенедикту на плечо и встаёт на носочки, чтобы услышал только он, — Ты веришь в родственные души? Вопрос застает Бенедикта врасплох. Эту картину могла бы описать только Пенелопа. И пусть даже с оттенком скандала — резко выпрямившийся Бенедикт, который секунду назад был расслаблен, а теперь будто натянут по струнке. Рядом, неприлично рядом, стоит Элоиза с рукой у него на плече. Кажется, брови у нее опущены, губы чуть приоткрыты и умоляющий взгляд, мол, скажи, что не веришь. Скажи, что мы сами распоряжаемся своей жизнью. Но Бенедикт молчит. Он смотрит на нее сверху вниз, хочет отпрянуть, но чувствует, как хватка Элоизы становится сильнее. — Как думаешь, ты найдешь свою? — голос Элоизы стал еще тише и еще упрямее. «Да, конечно же, не найдет!» — проносится у нее в голове, но она решает не говорить об этом вслух. Она знает, что никто не поймёт его лучше, чем она. И судьба, должно быть, точно такого же мнения. — Вряд ли, — еле-слышно, почти одними губами, произносит он, — Элоиза.. — Элоиза вопросительно вскидывает бровь, потому что он не ответил на все её вопросы. И на какой вопрос этот ответ? Ей нужно больше информации! — Не веришь? — заговорщически спрашивает она, приближаясь еще ближе, что дыхание Бенедикта щекочет ей нос, — Или все же веришь? — глаза смыкаются до узких щелочек. Бенедикт так растерян, будто вот-вот расколется и раскроет ей тайну закрытого общества. Дыхание неровное, руки за спиной трясутся, как и все его внутренности. Этот допрос не входил в его планы на бал. — Верю, — говорит он и наконец вырывается из крепкой хватки сестры, делая резкий шаг назад и опираясь в колону, — Но свою душу вряд ли найду. Элоиза не понимает. Его, эту жизнь, эти чертовы родимые пятна. Она медленно поправляет складки на платье, чтобы как-то занять руки, и вот-вот готова уйти. Она уже разворачивается к компании юных дам у другой стены, но в последнюю секунду передумывает. — Почему? — спрашивает она, разворачиваясь на каблуках. Она снова берет Бенедикта под свой контроль, подпирая его еще ближе к колоне. Тыкает пальцем в грудь, — Ты же..Бенедикт Бриджертон, — не знает, что сказать еще. Этого аргумента недостаточно. Но не для нее. Смотрит на свой палец, который все еще упирается ему в грудь, и поворачивает его то в одну, то в другую сторону, будто пытается добраться сквозь грудную клетку до сердца. — Элоиза, — Бенедикт мягко перехватывает её руку и опускает вниз к её бёдрам, — Я не знаю, — обхватывает её указательный палец и слегка сжимает, — Если хочешь знать, то всем страшно. Элоиза снова берёт всё в свои руки и вкладывает свою ладонь в его. — Мне нестрашно, — говорит она и натягивает улыбку, — Просто хотелось поразмышлять о судьбе с братцем, — голос ровный, будто ничего не произошло, а ладонь дрожит, поэтому она сильнее смыкает пальцы в руке Бенедикта, — Но я буду рада, если ты останешься тут, — опускает взгляд и пытается зацепиться глазами хоть за что-то, кроме её подола и его туфель. У Бенедикта перехватывает дыхание. Его сестра всегда была такой? Сначала немного безумной, потом растерянной и нежной. Он отпускает её руку. Все слишком просто и от этого сложно. У него бабочки в животе делают кульбит, а сердце то ли замерло, то ли наоборот сейчас выпрыгнет из груди. Элоиза точно такой не была. Она выросла — и теперь думает совсем о других вещах. Он знает, что ей все еще плевать на джентельменов, на правила и на то, что о ней скажут в обществе. Но что-то изменилось. — Элоиз, — мягко говорит он и снова берет её за руку, не выдержав того опустошения, которое почувствовал, только убрав свою руку от её, — А ты веришь в родственные души? — Элоиза поднимает на него взгляд и прищуривается. Хочет возразить, какого чёрта он не ответил на её, буквально, признание, но вместо берет его за руку. Снова. — Хватит меня отпускать, — твёрдо, немного ругая, говорит она, — Иначе я пойму тебя превратно, — она сжимает его пальцы с такой силой, на которую только способна, но ни одна мышца на лице Бенедикта даже не дергается. Пара секунд молчания — и он начинает смеяться. Немного нервно, как смеялся тогда, когда Элоиза спрашивала в детстве у него об ужасно неловких вещах, а он не знал, что ответить. — Превратно? — сквозь смех переспрашивает он. — Да, — Элоиза второй рукой смахивает пылинку с его плеча, — Что ты стесняешься, что подумают люди, — Бенедикт удивлен тому, что Элоиза понимает, что люди могут подумать. И ей уже не нужно объяснять всякие неловкие вещи, потому что она в курсе. — Хорошо, — говорит он, принимая правила её игры, и перехватывает её вторую руку с его плеча, — Хочешь покажу тебе свою отметину? Глаза Элоизы загораются, потому что она не знала ни одной отметины кого-либо из братьев. Она кивает головой и начинает тянуть его к выходу из зала. Они пересекают фуршет, потом проходят мимо Пенелопы и Коллина, но Элоиза даже не обращает на них внимание. На кону слишком большое признание. Когда они наконец выходят на террасу, Элоиза останавливается. Ветер щекочет её волосы, Элоиза делает глубокий вдох, отпускает руку Бенедикта и поворачивается к нему. Теперь они стоят друг напротив друга, как и в бальном зале пару минут назад. За его спиной закрывается дверь и шум бала останется где-то позади. Голова Бенедикта немного наклоняется и он широко улыбается. Кажется, детский восторг Элоизы развеселил его. Она же понимает, что сама ведёт их к пропасти? Он хочет верить, что Элоиза не ошибается. Что её надежда оправдается. Что они и есть родственные души друг друга. Ведь так было всегда. — Расскажи, когда пятно у тебя появилось? — говорит Элоиза, рассматривая Бенедикта с ног до головы, будто пытается просканировать и понять, где же спрятано это клеймо. Между ними расстояние в один шаг, но Элоиза сохраняет дистанцию. — Не помню, — задумывается он и подносит одну руку к месту под рёбрам, — Кажется, полгода назад, — Бенедикт начинает расстегивать жилет, а потом оглядывается по сторонам, — Оно тут, — показывает он пальцем на то место под ребрами, — Может поверишь на слово? Не хочется, чтобы меня застали без рубашки. — Ну уж нет, — говорит Элоиза и тоже оглядывается по сторонам, как замечает беседку в конце сада, — Пойдём туда, — сбегает с террасы по ступенькам и, даже не оборачиваясь, направляется к своей цели, — А ты искал у кого-то такую же? — Нет, — спокойно отвечает Бенедикт, направляясь за сестрой, — Как будто это не имеет смысла. За всё время, пока отметина была на нём, Бенедикт даже не думал искать такую же на другой. Он чувствовал, что это потеря времени. «Разве в этом есть смысл, если моя отметина не совпадёт с твоей?» — Ну, — Элоиза первая шагает в беседку и уходит в самую её глубь, — Показывай, — скрещивает руки на груди и смотрит на брата. Бенедикт снимает жилет и опускает его на пол. Выправляет рубашку из брюк и останавливается. Страх, что кто-то застанет их в этом положении, не покидает его. Как только он об этом задумывается, Элоиза подходит к нему и обхватывает рубашку снизу двумя руками. — Ты со всеми дамами такой медлительный? — цокает она и поднимает рубашку вверх, но не дотягивает до ребер. Бенедикт замирает от прикосновений её рук. Её пальцы лишь вскользь касаются его, но он чувствует их холод. На секунду прикрывает глаза, а потом сам хватается за рубашку, помогая Элоизе дотянуть её до отметины. Рубашка поднимается еще на пару сантиметров и Элоиза опускает взгляд на торс Бенедикта. Она замечает совсем крошечную отметину, похоже на небольшую пуговицу с тремя дырочками посередине. — Довольна? — одними губами говорит Бенедикт, придерживая рубашку — Обычная отметина, — Элоиза кивает и молчит. Проводит указательным пальцем вокруг отметины и чувствует, как Бенедикт напрягается. Она смотрит на это небольшое, незначительное пятно и видит нечто большее. То, что отделит с Бенедиктом её навсегда. Неважно, будет он счастливчиком с родственной душой или возьмёт в жёны бриллиант сезона, у нее не будет такого пятна. Эта мысль озаряет её так ярко, что на секунду становится легко, а потом — больно. Прожить всю жизнь, тайно встречаясь с собственным братом, или прожить всю жизнь без него? — Я.. — говорит она, но её голос ломается. Рот приоткрыт, руки дрожат, и она не может отвести взгляда от отметки Бенедикта, — Я всегда думала, что это будем мы, — Элоиза произносит откровение так тихо, что не уверена, услышит ли ее Бенедикт. Бенедикт смотрит на неё, на её трясущиеся губы, бледное, как фарфор, лицо, и самому тоже становится на секунду легко. Он тоже так думал. А потом камень ложится на его сердце. Он был готов прожить всю жизнь в своих чувствах, как в цепях, зная, что Элоиза будет счастлива. Но в конце концов они оба останутся несчастны. — Прости, — говорит он, обхватывая её за плечи и прижимая к себе. Руки Элоизы остаются у него на груди, а носом она прижимается ему в плечо, — Прости, пожалуйста, — говорит он, как слышит её всхлип. Он не знает, за что он извиняется. За то, что такое пятно у кого-то другого. За то, что не останется с ней, за то, что не сможет всю жизнь быть рядом, за то, что бросит её одну. — Покажешь своё? — тихо шепчет Бенедикт ей на ухо, прижимая её макушку еще ближе к себе. Элоиза отодвигается от его груди и заглядывает ему в глаза. Она смотрела ему в глаза тысячи раз, но сегодня они кажутся особенными. Она видит в них такую тоску, которую не видела никогда. Он тоже хотел, чтобы их пятна были идентичны. Она видит это в его глазах, слышит в его повторяющихся «прости», и даже готова смириться, что никогда не услышит «люблю». Элоиза молча вытаскивает свои руки, оставаясь в его объятиях, поворачивается к нему спиной, что теперь его руки лежат у нее на животе. Она поднимает волосы в хвост, обнажая шею и показывая своё длинное пятно в виде ломаной линии. Бенедикт утыкается в него носом и делает глубокий вдох. Это никогда не были они. Они не могли быть. Не в этой жизни. — Прости, — шепчет он ей чуть ниже шеи. Как старший брат хочет взять вину на себя, — Ты всегда будешь моей частью. — Я знаю, — говорит Элоиза, вновь разворачиваясь к нему лицом. Поднимается на цыпочки и утыкается своим носом в его. Пытается запомнить его запах, его дыхание, этот момент, — И ты меня прости, — говорит она и оставляет легкий поцелуй в уголке его губ. Она будет плакать, но не сейчас. Она была готова пойти против общества и стать его отбросом, если бы это была судьба. Но в этот раз даже судьба против их истории.