Малиновое лето

Лагерная дискотека, вечер. ДК «Солнечный бриз». Зал гремел. Огни стробоскопов резали глаза, колонки выдавали очередной трек, от которого вибрировал пол. Старшие отряды — четвёртый, пятый, шестой — отрывались по полной. Девчонки в блёстках, мальчишки с дурацкими причёсками, вожатые, которые на один вечер забыли, что они взрослые. Третий отряд — Ильи и Пети — на дискотеку не пошёл. Младшим полагался «тихий час» с мультиками в корпусе. Илья и Пётр должны были дежурить по очереди, но сегодня Анна Сергеевна сказала: «Отдыхайте оба, с вашими справятся нянечки». И они пришли. Илья стоял в самом тёмном углу зала, прислонившись спиной к стене. Он не танцевал. Не потому что не умел — он был фигуристом, его тело умело всё, что угодно. Просто не хотел. Или делал вид, что не хотел. Он сжимал в руке пластиковый стаканчик с соком и смотрел на танцпол. Взгляд скользил по лицам, по мелькающим рукам, по смеющимся ртам. Ему было скучно. Или не скучно, а… пусто. А потом он увидел Петра. Пётр танцевал. Нелепо, по-своему, размахивая руками и пританцовывая в такт, будто не знал, куда деть длинные ноги. Но его улыбка — широкая, искренняя, заразительная — освещала зал ярче любых стробоскопов. Рядом с ним танцевала Лиза. Вожатая из четвёртого отряда. Высокая блондинка с веснушками и лёгким характером. Она смеялась, кружилась, а Пётр поддерживал её за талию, чтобы не упала. Илья замер. Сок в стаканчике перестал существовать. Музыка перестала существовать. Остались только они — Пётр и Лиза. Его рука на её талии. Её голова почти на его плече. И этот смех. Почему мне так хреново? — подумал Илья. Он знал почему. Знал, но не хотел себе признаваться. Пётр повернул голову, что-то сказал Лизе на ухо — она засмеялась громче и легонько стукнула его по плечу. Как влюблённая дурочка. Илья стиснул стаканчик так, что тот хрустнул. Ты не имеешь права. Он не твой. Вы просто друзья. Друзья. Каждое слово отдавало в груди тупой болью. Илья отвернулся к стене, сделал глубокий вдох, потом ещё. Не помогло. Он посмотрел на Петра ещё раз. Тот уже танцевал с кем-то другим — с парнем из шестого отряда, показывал какое-то дурацкое движение «руки-волны». Лиза стояла рядом, хлопала в ладоши и смотрела на Петра с таким выражением, от которого у Ильи свело живот. Всё. Илья поставил стаканчик на подоконник, развернулся и почти бегом вышел из зала. Тяжёлая дверь хлопнула за ним с глухим ударом. Никто не заметил. Даже Пётр. Территория лагеря, тропинка к лесу. Через пять минут. Илья шёл быстро, почти бежал. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало. Он свернул с основной дорожки на едва заметную тропинку, которая вела к старой поляне за лесом — место, которое они с Петром нашли случайно, когда убежали от шумного отряда. Здесь было тихо. Луна светила сквозь кроны сосен, трава блестела от росы. Ни души. Илья сел на поваленное дерево, упёрся локтями в колени и закрыл лицо руками. — Идиот, — сказал он вслух. Голос дрожал. — Ты идиот, Малинин. Он отнял руки от лица и уставился в тёмное небо. Она красивая. Она девушка. С ней всё правильно. А с тобой? Что с тобой? Он вспомнил, как сегодня ночью показывал Пётру альбом. Как тот смотрел на рисунки — медленно, вдумчиво, будто читал книгу, которую никто до него не открывал. Как сказал «спасибо» таким голосом, от которого у Ильи потеплело внутри. А теперь Пётр танцует с Лизой. И смеётся. И держит её за талию. Илья почувствовал, как к горлу подступает комок. Не от обиды на Петра. От обиды на себя. Я не имею права ревновать. Он не мой. Он вообще ничей. Он просто живёт свою жизнь. А я… А он сидит в лесу один, злится на девушку, которая не сделала ничего плохого, и на парня, который просто веселится. Илья откинулся назад, лёг на мох, раскинув руки в стороны. Сосны шумели над головой. Луна смотрела прямо на него, холодная и равнодушная. — За что? — спросил он у луны. — За что он такой? Зачем я это вижу? Луна не ответила. Илья закрыл глаза и вдруг чётко, до мельчайших деталей, представил Петра. Не в зале, не с Лизой. А того Петра, которого он запомнил навсегда. Солнечный свет на каштановых волосах. Полузакрытые глаза. Ресницы, отбрасывающие тени на скулы. Длинные пальцы, переплетённые на животе. Губы, чуть приоткрытые, дышащие ровно. Какой он красивый, — подумал Илья. — Боже, какой же он красивый. И от этой мысли стало ещё больнее. Потому что красивое — это для кого-то другого. Не для него. Не для Ильи Малинина, который не умеет быть мягким, не умеет говорить красивые слова, не умеет просто взять за руку и не сломать всё к чертям. Он сел, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. — Ты не имеешь права ревновать, — повторил он — Вы просто друзья. Друзья. Он даже не знает. И не узнает никогда. Илья поднял голову. Глаза были сухими — он не плакал. Малинины не плачут. Но внутри всё кричало. Он сидел на поляне один, в ночной тишине, и пытался убедить себя, что ничего не чувствует. Но ложь — плохой друг. Особенно когда врёшь сам себе. Дискотека, полчаса спустя. Пётр вышел на улицу подышать. Танцевал он до седьмого пота, вымотался, но был доволен. Лиза оказалась классной — веселой, без дурацких намёков. Но в ней не хватало чего-то. Чего-то того что было только в одном человеке. Он оглядел площадку перед ДК. — Малинин? — позвал он, заметив, что Ильи нет в зале уже давно. Никто не ответил. Пётр достал телефон, написал: Пётр: Ты где? Сбежал? Сообщение ушло, но ответа не было. Через минуту — ещё одно. И ещё. Пётр: Малинин, ты в порядке? Пётр: Илья. Тишина. Пётр нахмурился и пошёл искать. Он обошёл ДК, заглянул в туалеты, даже спросил у Анны Сергеевны. Та лишь пожала плечами. — Видела его в начале, а потом он куда-то делся. Пётр вышел на крыльцо и посмотрел в сторону леса. Тропинка терялась в темноте. Куда ты пошёл, дурак? И он пошёл по тропинке. Потому что Илья Малинин — самый непростой человек, которого он встречал. Но почему-то именно с ним хотелось быть даже в два часа ночи на заброшенной поляне. Потому что тепло на душе — это когда ты идёшь искать того, кто убежал, даже не зная, почему. А впереди, в темноте, Илья сидел на мху и думал о каштановых волосах. И о том, как больно быть тем, кто не умеет любить тихо.