Мальчики у третьего окна

1 В длинном узком дортуаре стояли десять кроватей – по две под каждым окном. Решетчатые их спинки упирались в сероватую облупленную стену. Классная дама прогудела, что место Олега – под третьим окном от двери, и уплыла, колыхаясь, в коридор. Олег порадовался её уходу, дама ему ни капельки не понравилась: она была чрезмерно тучна, ужасно воняла чесноком и голос её напоминал бульканье густой и наверняка страсть какой невкусной похлебки. Кровати под третьим окном были заправлены до того одинаково, что пришлось решиться на дерзость и заглянуть в тумбочки по бокам, чтобы выяснить, какая сторона свободна. Из окна виден был просторный парк с островками деревьев и клумб, усыпанных пестрыми листьями, а у стены стоял сарай, огромный, мрачный и трухлявый. Вокруг сарая ходил бородатый мужик и железными граблями возводил из листьев опрятные кучки. Временами налетал ветер, разметывал то одну, то другую кучку, и мужик принимался грести листья по новой. Однообразное, будто бы не приносящее плодов занятие завораживало. Олег вспомнил поучительную историю, в которой мужик катил в гору камень, а когда докатывал было до вершины, камень вырывался у него из рук и скатывался обратно, и тогда несчастному приходилось все начинать сызнова. Кажется, этой тяжелой бессмысленной работой его за что-то наказали. Интересно, этого, бородатого, тоже наказали? Хотя, скорее всего, он просто трудился садовником или дворником. Бабушка частенько журила Олега за леность и нерадение и грозила, что он вырастет и отправится мести улицы. Мысль о том, чтобы мести улицы, была Олегу глубоко неприятна – он хотел пойти в гусары, вскочить на горячего коня и ускакать далеко-далеко, где не заставляют корпеть над катехизисом и французскими глаголами. Олег так погрузился в думы, что пропустил момент, когда дверь распахнулась и в дортуар, грохоча тяжелыми ботинками, ворвались мальчики в одинаковых синих мундирах. Они тотчас окружили Олега и засыпали вопросами, чей он и откуда, а главное, станут ли ему маменька с папенькой приносить подарки в приемные дни или слать корзины к праздникам. Олег успел узнать имена новых товарищей и отвесить щелбанов самым нахальным, прежде чем в дверь снова протиснулась классная дама, строго отчитала Олега за то, что забрался на кровать в обуви, и велела всем строиться на обед. Олег, закономерно оставшийся без пары, пристроился в хвосте и тогда лишь заметил рыжего. Рыжий мальчик с запавшими синими глазами жался в угол у двери. – А это кто? – спросил Олег, ни к кому в частности не обращаясь. Ближайшие к нему мальчики захихикали. – Это восьмое чудо света, – услужливо сообщил белокурый Ваня. – В миру Сереженька. Сереженька все знает. – И от больших знаний по ночам конфузится, – с готовностью подсказал рябой Кирилл. – Представь, его намедни синявка в мокрую простыню завернула да в столовой поутру и поставила. Олегу немедленно сделалось жаль рыжего Серёжу. Верно, шпыняли его преужасно. – Но ты его сильно-то не задирай, – в противовес его мыслям добавил Кирилл. – Во-первых, он может дать урок списать… – А во-вторых, – влез Ваня, – с теми, кто его больно крепко донимает, случаются всякие страсти. На прошлое Рождество, вон, Николя на катке себе же коньком лоб рассек, а с месяц назад Костя вместо кваса уксусу хлебнул… Вот так, выслушивая ужасы, наперебой нашептываемые в оба уха, Олег отправился в столовую. Серёжа же – одинешенек – тащился по пятам. Обед был скуден: суп, вытащенное из супа мясо да пирожок с капустой. Олег волчонком проглотил свою порцию, не наелся и решил, что дело это надо как-то разъяснить, не помирать же с голоду. Дома он в изобилии таскал из буфета сахар, яблоки и бублики и добился в воровском ремесле определенных успехов. Провернуть подобный трюк здесь будет куда сложнее, но голод не тетка. Следовало расспросить товарищей про расположение кухни и кладовой, а еще вызнать, легко ли умилостивить или, чем черт не шутит, подкупить эконома или того самого дворника. Бабушка по слабости здоровья ездить к Олегу не обещалась, но уверила, что будет слать гостинцы. Увы, если все трапезы будут такими же убогими, как нынешний обед, никаких гостинцев не хватит, разве бабушка выкупит целый провиантский магазин, чего, конечно, сделать никак невозможно. После вечерней молитвы выяснилось, что Серёжа спит тут же, у третьего окна, на соседней кровати. Мальчики со всей торжественностью пожелали Олегу, дабы ночью его не смыло бурным потоком, но по счастью обошлось. Из окна и по полу сквозило, и Олег, кутаясь в довольно тонкое покрывало, с тревогой спрашивал себя, что же будет зимой. *** За новыми хлопотами и впечатлениями минули два месяца. Олег мало-помалу свыкался со здешним бытьем: учился кое-как (ему хорошо давались фехтование и гимнастика, зато по чистописанию перепадали жалкие четверочки, а по сочинительству и вовсе строем тянулись круглые жирные нули), озорничал (набросил простыню и пробрался в дортуар к малышам «кофулькам», произведя чрезвычайный фурор: визг стоял на весь пансион), подружился с некоторыми мальчиками, а с другими враждовал и как-то раз три подряд обеда простоял, обремененный красным картонным языком на шее, за отдельным черноскатерным столом, потому что в сердцах при всех назвал злого насмешника Антона дураком, дрянью и негодником. И это за одно лишь сквернословие! Что было бы, узнай инспектор о его причастности к визиту «призрака», – страшно подумать. Выпороли бы, не иначе, хоть телесные наказания в пансионе были не в ходу. Хуже того, пришлось не только позорно стоять в столовой, но наряду с тем временно перебиваться с хлеба на воду. Казенные харчи никуда не годились, однако по сравнению с рационом тюремного узника даже жесткое, как подошва, синеватое мясо и каша с рубленым яйцом без крошки масла манили почище нежнейшей розовой ветчины и жирных каплунов, которые плыли к его вечно голодному рту в сладких снах. После того, как в дортуаре приглушали свет, мальчики пугали друг дружку историями про белого призрака и оживающие в темных коридорах портреты. Истории были старые, сказанные-пересказанные, но вместе с тем в последнее время появилась новая – притом будто бы даже непридуманная – история о безумном душегубе аккурат за оградой. Послушав старших, мальчики в конце концов пришли к выводу, что молва сия пущена персонально начальством, дабы отвадить воспитанников от идеи самовольно покидать территорию пансиона и праздно шататься по городским проспектам и переулкам. На дворе стремительно холодало. Во время обязательных при любой погоде прогулок воспитанники играли в ловишки, строили после первых снегопадов крепости, мутузили друг друга и всячески бесились не исключительно развлечения ради, но и чтобы согреться. Щегольские шинели скверно защищали от морозного ветра. Вылепливая снежки или спрыгивая с нижних веток парковых дубов в сугроб, Олег иногда посматривал на Серёжу. Тот в подвижных забавах участия не принимал: натягивал поглубже на уши фуражку, прислонялся к стене или дереву и что-то царапал карандашом в тетради, часто прерываясь, чтобы пройтись туда-обратно, сунув зябнущие руки под мышки. В дортуаре, несмотря на огромные, под потолок, печи, ранехонько поутру исправно растапливаемые дядькой Степаном, стало холодно почти нестерпимо. Вода в умывальных тазах порой подергивалась корочкой льда. Отчаянно мерзнущие мальчики по ночам лазили друг к другу в постели, набиваясь по два, а то и по три человека в одну кровать, как щенята. Если их в таком виде заставала классная дама, то устраивала страшный нагоняй, но холод был сильнее боязни получить плохую отметку за поведение и публичный выговор, а то и смутно маячившую угрозу карцера, где по всеобщему убеждению было еще холоднее. Олег, как все, жестоко мерз, однако идти в кому-то в кровать стеснялся – лежал тесным клубком, едва не плакал от холода и слушал, как по соседству стучит зубами Серёжа. Зимние муки скрасила вереница корзин, потянувшаяся к воспитанникам от родных и близких. Жить стало сытнее и веселее. Съестным было принято делиться, вследствие этого перепадало и Олегу, и даже Серёже, а потом наконец пришла посылка от бабушки. Откинув крышку, Олег с восторгом обозревал гору снеди, которая дома казалась простой и незатейливой, а в пансионе обернулась невиданными лакомствами – ветчина и сыр, пряники и мармелад, булки и баранки, леденцы и сахар. Мясо и сыр следовало съесть без промедления, булки тоже могли скоро зачерстветь, поэтому Олег, вздыхая от жадности, поломал все вышепоименованное на куски и оделил сверкающих голодными глазами товарищей, не позабыв и себя. В последний миг он заметил, что в дортуаре нет Серёжи, и вспомнил, что тот в лазарете с очередной простудой. Серёжа, видно, был не слишком крепок здоровьем и в морозы стал прихварывать. Что ж, ему же лучше – Олегу пока не доводилось болеть, но другие рассказывали, что в лазарете тепло, можно вдоволь выспаться и поесть крепкого куриного бульона, белых сухариков и порою даже сливочного масла. Прикинуться захворавшим, что ли? Олег отложил эту идею на попозже, а вместе с идеей отложил целый бублик и ломтик ветчины, хорошенько упрятав их под узелки и свертки. Спустя два дня, когда Серёжа вернулся в дортуар, Олег молча протянул ему заветрившуюся, но желанную еду. Верно, получилось резковато, потому что Серёжа шатнулся в сторону, как пугливый дворовый пес, но затем разглядел бублик и ломтик мяса, пробормотал путаную благодарность, ветчину проглотил вмиг, а бублик покусал и затолкал под подушку. В последующие дни Олег ловил на себе его признательные взгляды, что показалось странным, поскольку домашней снедью делились все со всеми, и Серёжу из этого обычая никто не исключал, хотя в прочих отношениях с ним едва общались. На следующей неделе случились одновременно две большие неприятности. Во-первых, начался Филиппов пост, а это означало, что и без того скудное пансионное меню оскудело еще сильнее: супы сделались овощными, а вместо мяса к обеду подавали куски вареной рыбы неизвестного вида, по бледности и крайней неаппетитности именуемой «мертвечиной». Во-вторых, близились экзамены и учителя как озверели. За плохие экзаменационные успехи могли записать на особую позорную доску и не пустить домой на каникулы. Домой Олег так-то не собирался, а вот позориться не хотел. Пришлось налечь на зубрежку – долбление, как здесь говорили: голова пухла от латинских и французских глаголов, собственно по этой причине одним недобрым утром он позабыл удостовериться, чтобы волчий кулон – память об отце и запрещенная к ношению в пансионе вещица – оставался хорошо спрятанным под мундир и нательное белье. – Волков! Что вы себе позволяете! Олег, который сидел, зажмурясь, и пытался вбить в голову длиннейшую молитву, не сразу уразумел, в чем провинился. Законоучителя – он же был священником в домовой церкви – мальчики не любили: в нем не имелось ни капли кротости или терпимости, которые он столь усердно внушал воспитанникам; вдобавок поговаривали, что проказы и прегрешения самым подозрительным образом доходят до классных дам и гувернеров именно после исповеди. – Дерзкий мальчик, вам надлежит носить один лишь крест, а не языческие бирюльки! Отец Афанасий быстро протянул руку, и тут только, шеей ощутив короткое сильное натяжение, Олег сообразил, что кулон замечен и конфискован. А потом, о ужас, законоучитель распахнул окно, на миг впустив в классную комнату студеный воздух, и выкинул кулон во двор. Олег и рта не успел раскрыть. – Будьте уверены, об этом станет известно вашей классной даме и господину инспектору, – пригрозил отец Афанасий и вернулся к разнесению в пух и прах Антона, который маялся у доски над каверзным вопросом о бессмертии души. Олега бросало то в жар, то в холод. Дело было не в неминуемой расправе, а в боязни навсегда расстаться с памятью об отце. До самого конца урока взгляд его помимо воли то и дело оборачивался к окну. Надобно ли говорить, что молитва осталась невыученной. Всю прогулку он до заиндевевших пальцев перепахивал снег под окнами. Мальчики с живейшим сочувствием взялись помогать, но кулон как сквозь землю провалился. Украшения дозволялось хранить в коробочках и перебирать, но не носить. Олега строго выбранили и отправили в карцер. По счастью, не на неделю, как сулила классная дама, а всего-навсего до вечерней молитвы. К ночи Олег вернулся в дортуар. И слава Всевышнему: в карцере в самом деле зуб на зуб не попадал. От наболевшего – холода, голода, долбления, утраты – он все же расплакался под одеялом, стараясь, впрочем, не всхлипывать. Но, видно, плохо старался: через тонкое одеяло в бок ввинтился кулачок. Олег прикинулся спящим, однако человек по ту сторону был настойчив и пихал его до сих пор, пока Олег не сел, вознамерившись выместить на обидчике отвратительное настроение. Тусклый свет масляной лампадки, которую классная дама оставляла на ночь, выхватил из полутьмы Серёжу. После первого изумления – Серёжа никогда раньше не пытался завладеть его вниманием – Олег хотел все-таки огрызнуться на него, но… Но увидел, что Серёжа протягивает ему пропавший кулон. Восторг окатил жаром, словно от печки. Слезы на глазах мгновенно высохли, а затем выступили сызнова, но уже по другой причине. Олег выхватил кулон, погладил, прижал к губам и надежно упрятал в тумбочку. Лишь следом он спохватился, развернулся к Серёже, чтоб поблагодарить, и заметил вдруг, что лицо и кисти рук у того ободраны и исцарапаны, а пахнет от него свинцовой водой и розовым уксусом. – Кто это тебя так? – вырвалось почти невольно. – Марго. Марго? Олег никого в пансионе под таким именем не знал. И потом – неужели какая-то из классных дам, кухонных работниц или сиделок набросилась на Серёжу и буквально изодрала его ногтями? Это же немыслимо! – Надо сказать начальнице, – неуверенно предложил он. – Эта… Марго, верно, душевнобольная… А Серёжа тихо рассмеялся. – Она ворона, – сказал он. – Марго – это ворона. Ситуация сделалась втрое загадочнее. Олег поддался любопытству и жестом предложил Серёже присесть на свою кровать. Серёжа с готовностью забрался к Олегу с ногами и вроде даже прильнул немного. Он дрожал от холода, поэтому Олег не стал отодвигаться и набросил ему на плечи край одеяла. – В парке живет белая ворона, – прошептал Серёжа. – Я зову её Марго и по временам подкармливаю закорявочками. Олег задавил смешок. Закорявочки – подсушенные хлебные корки – он бы сам с превеликим наслаждением съел. Да и вороной, пожалуй, не побрезговал бы. Ну… может, не сейчас, однако он подозревал, что к концу поста это желание прекратит казаться столь уж шутливым. – Я вижу, как она к себе тащит все, что найдет, пуще всего блискучее, – продолжал Серёжа, не догадываясь об Олеговых кровожадных мыслях. – Когда вы все обыскали и ничего не нашли, я подумал, что кулон мог подобрать кто-нибудь из взрослых, но надо проверить гнездо. – И ты полез в гнездо Марго? – замирая от восторга, уточнил Олег. – Ага. Улучил минутку после ужина, когда все в зале мячик гоняли. Ей это, конечно, сильно не понравилось, – Серёжа задумчиво провел кончиком пальца по длинной царапине на тыльной стороне руки. – Но твой кулон в самом деле нашелся у ней в гнезде. – Ну и отделала же она тебя, – благоговейно прошептал Олег. – Это не все она, – вздохнул Серёжа. – От нее я рукой закрылся. А потом, когда вниз лез, оступился и упал. – Прямо с дерева? – выдохнул Олег. – Прямо с дерева. В сугроб, – Серёжа неопределенным жестом обвел лицо. – А это об ветки поцарапался, пока летел. Сказал в лазарете, что поскользнулся и упал в куст шиповника. В кратчайшее время Серёжа совершенно преобразился в Олеговых глазах. Из тихого чудаковатого мальчика, не возбуждавшего особенного интереса, он превратился в отважного героя, не побоявшегося ни высоты, ни большой сердитой птицы, ни почти неизбежной опасности быть замеченным и сурово наказанным. – Этот кулон – память об отце, – торжественно, насколько можно было торжественно шептать, проговорил Олег. – Я тебе за него по гроб жизни благодарен. Проси, чего пожелаешь. Он думал, что Серёжа попросит еды. Или, может быть, начнет благородно отнекиваться. Однако Серёжа на секунду притих, а потом, шмыгнув носом, совсем тихо проговорил: – А ты не мог бы… Побыть моим товарищем… Ну, хотя бы немного, пока не надоем. Олег опешил. Серёжа взаправду оказался чрезвычайно странным. Впрочем… Почему не попробовать? Несмотря на все заведенные знакомства, настоящего друга пока не случилось, и порой Олег ощущал одиночество, сколько бы мальчиков ни суетилось вокруг. Серёжа, приняв его замешательство за отказ, тихо вздохнул и полез с кровати. Олег поймал его за локоть. – Хорошо, – выпалил он. – Давай дружить. Пойдешь ко мне спать? А то больно уж холодно. Серёжа на мгновение замер, а после горячо закивал. – Ты только… это… – Олег сконфуженно хихикнул, – не писайся, ладно? А то мы к утру к кровати примерзнем и не успеем до прихода Злюки разбежаться. Серёжа, съежившийся было, прыснул от смеха. – Хорошо, – шепнул он, уже без робости прижимаясь к Олегу, – я очень постараюсь. 2 Экзамены минули, словно дурной сон, а за ними развернулась волшебная сказка – рождественские каникулы. Некоторые воспитанники разъехались по домам, однако старшие должны были остаться почти все, чтобы участвовать в многочисленных мероприятиях, поэтому каждый день пансион кипел веселой суетой. Торжественные богослужения, балы, театральные постановки, изготовление и раздача подарков – от беспрестанной суматохи голова шла кругом. Пост завершился, на праздничный обед подали жареных гусей и поросят, медовые пряники и изюм, узвар и кутью. Мальчики споро расправлялись со всеми этими вкусностями, аж за ушами трещало, будто пытались наесться впрок на весь последующий год. Олег от товарищей не отставал и настолько объелся, что некоторое время мог лишь недвижно сидеть за столом и взирать на остатки пиршества осоловелым взглядом, лениво прикидывая, как перетащить побольше еды в дортуар и куда её ловчее припрятать. Он искренне полагал, что дня три не сможет проглотить ни кусочка, но вскоре в компании других воспитанников увлеченно ощипывал нижние ветви исполинской – под самый потолок залы – нарядной ели, набивая орехами и конфетами попеременно рот и карманы. Все это время рядом был Серёжа. То, что началось странным уговором, превратилось в крепкую дружбу. На зимних каникулах Олег и Серёжа сделались неразлучны. Олег с изумлением обнаружил, что Серёжа не чудной и мрачный затворник, а бойкий веселый мальчик, точно так же, как он сам, имеющий вкус и талант к хорошей шалости. Они вместе бегали по парку, пытались приручить Марго, катались на коньках и доводили до белого каления дядьку Степана, делая вид, что пытаются проникнуть в его каморку. Дядька Степан – тот самый дворник, за которым Олег наблюдал в первые минуты пребывания в пансионе, – был фигурой весьма примечательной. Олег с Серёжей, играя в тайных соглядатаев, установили за ним натуральное наблюдение и выяснили много интересного. Дядька Степан служил в пансионе и дворником, и садовником, и истопником, и чистильщиком платья и много кем сверх того. Старшие держали себя с ним фамильярно; за деньги он добывал для больших мальчиков пиво и табак, легкомысленные французские романы и одежду для тайных вылазок в город. Кроме того, дядька Степан продавал воспитанникам всевозможные красивые вещи, как то: карманные часы, табакерки, портсигары и даже зонтики. Все это он добывал из своей скрывающейся у одной из «черных» лестниц каморки, которую бдительно охранял, и каждого, случившегося неподалеку, подозревал в намерении туда пробраться. А Олегу и Серёже очень хотелось туда пробраться или хоть бы заглянуть одним глазком, дабы полюбоваться на скрытые там богатства. Олегу каморка представлялась эдакой драконьей пещерой с сокровищами со страниц сказок. Только вместо гор золота и самоцветов там, верно, кучами громоздились лорнеты, шали, шляпы, перчатки и Бог знает что еще. С задушенным визгом нестись по темному узкому коридору от грозно топающего дядьки было ужасно весело. Выбравшись на свою половину, мальчики чувствовали себя бравыми исследователями, спасшимися от стаи диких зверей. Что будет, поймай он их, Олег с Серёжей не задумывались. Когда снова пошли уроки, в дружбе с Серёжей обнаружились новые преимущества. Серёжа блистательным поэтом не был, но сочинял складно и без усилий. Ему ничего не стоило выполнить задание учителя русской словесности навроде «опишите в стихах белую розу на закате» как за себя, так и за Олега. Кроме того, он ловко рисовал и интересно пересказывал прочитанные для занятий и забавы ради книжки. Несмотря на запрет давать прозвища, Олег нарек Серёжу «Серенький», а тот его – «Волчок». Вместе презабавно получалось: «серенький волчок» как в колыбельной, или «серый волк» как в сказках. В конце апреля, когда холод пошел на убыль, Олег и Серёжа полюбили во время прогулок уединиться на чугунной скамье в глубине парка, лакомиться припрятанными или сворованными сладостями и разговаривать обо всем на свете. Один такой разговор Олег запомнил особо – и не единственно потому, что в тот день они сумели умыкнуть со стола дежурной классной дамы коробочку цукатов в шоколадной глазури. Ветви деревьев окутывала легкая зеленоватая дымка, чирикали воробьи, тяжёлым, сочным духом тянуло от влажной земли. Весенний ветер нес предчувствие тепла, и Олег с удовольствием подставлял ему лицо, хотя холодок пощипывал нос и небрежно прикрытые фуражкой уши. Серёжа с наслаждением грыз цукаты, а потом вдруг спросил: – Кем ты станешь, когда будешь большой? Долго раздумывать Олегу не пришлось. – Я поступлю в Лейб-гвардии Гусарский Его Величества полк, – отчеканил он, и каждое слово прокатывалось по языку слаще шоколада. – Стану штаб-офицером. Буду носить красный доломан, белые рейтузы, саблю и пистолет. Нет, два пистолета! – Олег взмахнул воображаемой саблей так яростно, что едва не сшиб стоящую между ним и Серёжей коробочку. Опомнившись, он опасливо отодвинулся и мечтательно вздохнул. – У бабушки там двоюродный племянник, он за меня похлопочет и денег даст. Так что дело решенное. Вырасти бы поскорей! Чтоб гувернеры были вместо этих злющих дам… Пройду в старших классах курс военных наук, буду тактику и стратегию изучать… – Олег-стратег, – поддразнил Серёжа, однако необидно. Да и выглядел он не особенно веселым. Похоже, Олегов ответ его по какой-то причине опечалил. – А ты кем будешь? – бодро полюбопытствовал Олег, надеясь развеять его настроение. – Титулярным советником? Издателем? Дипломатом? – Свободным художником, – отозвался Серёжа, но лицо у него сделалось такое, словно мысли увлекли его далеко от первоначальной темы разговора. – А Птица хочет, чтобы я стал брандмейстером, но мне военная служба не по душе… Олег собирался воскликнуть, что с Сережиным-то талантом к учению идти, по сути, в ремесленники – глупость несусветная, а потом до него дошло. – Птица? – недоуменно повторил он. – Какая такая птица? Марго, что ли? Нет, вздор. Серёжа малость чудной, но не сумасшедший. Он не станет утверждать, будто ворона советует ему, куда податься после пансиона. Серёжа повздыхал, без прежнего аппетита сжевал конфекту и немного спустя все же заговорил: – У меня есть друг. Взрослый. Он живет недалеко отсюда. Его зовут Птица. Ну, пока все было нормально. Разумеется, никакого взрослого друга, живущего «недалеко отсюда», у Серёжи быть не могло, однако не он единственный воображал себе покровителя. В перебранках мальчики нередко грозили друг другу старшими братьями, которые, дескать, живут совсем рядом и по одной весточке могут заявиться в пансион и покарать обидчиков. Олег и сам, наслушавшись историй про мореходов и воинов прошлого, иногда мечтал встретиться с этими доблестными людьми в действительности, правда, столь далеко фантазии его не уводили. Серёжа, верно, мечтал о защитнике. Олег по мере сил заступался за него, но потягаться со взрослым не мог. – А отчего он хочет, чтобы ты заведовал пожарной частью? – Олег решил подыграть. – Ты чересчур умен для такой должности. Какого-то… невысокого он о тебе мнения. – Неправда, он меня любит, – без запала возразил Серёжа. – Но еще больше он любит огонь. Олег несколько натянуто улыбнулся. – В таком случае брандмейстер мимо. Сам-то он, верно, не дурак по пожарам бегать. Серёжа отстраненно хмыкнул. Олег не был уверен, стоит ли поддерживать друга в его фантазиях, но тот с каждым ударом сердца глубже уходил в себя, и Олег надеялся расспросами удержать его на поверхности. – А как этот твой Птица выглядит? Он к тебе в гости приходит? Серёжа хотел вытереть испачканные шоколадом руки о штаны, но вовремя спохватился и облизал пальцы. Зачем-то внимательно огляделся по сторонам. – Кажется, тоже рыжий. Но я точно не знаю, я его не очень вижу. Скорее слышу и чувствую. Вот здесь, – Серёжа положил руку на грудь. – Горячо становится. Как будто костерок разводят. Олег бросил делать вид, что услышанное его забавляет. Все давно знали, что с Серёжей неладно, и после знакомства с Олегом эта его особенность волшебным образом не испарилась. Да, он сделался куда живее и веселее и мочить постель перестал, зато прежнюю напасть сменила другая – снохождение. В первый раз, проснувшись, когда рядом не оказалось ставшего за зиму привычным теплого тела, Олег увидел, как Серёжа медленно идет по дортуару к двери, и донельзя удивился. На случай ночной нужды под кроватями стояли горшки. Уборные располагались в дальних частях здания, и ходить туда после тушения света не дозволялось. Да и не пришло бы никому в голову бродить по темным коридорам. Серёжа задумал шалость? И не позвал с собой Олега? Немыслимо! Олег догнал его и по обмякшему лицу, по стеклянному взору сразу понял: Серёжа спит. Сделалось жутко, однако он не стал поднимать переполох. Не хватало еще, чтоб от Серёжи все стали шарахаться, как от одержимого. Бабушка рассказывала, что во времена её собственного учения с некоторыми девочками случалась подобная напасть вследствие нервного напряжения и чрезмерного усердия в науках. Чисто про Серёжу речь. Олег отвел послушного в его руках друга обратно в кровать и об этом эпизоде – и нескольких последующих – сообщал лишь их непосредственному участнику. Бабушка также говорила про методы лечения этой хвори, потому Олег испугался, что Серёжу начнут привязывать к кровати или назначат холодные обертывания, после которых он непременно сляжет с грудной горячкой. И вот теперь – Птица. – Маменька с папенькой погибли в огне, – совсем тихо добавил Серёжа. – Я не помню, как уцелел. Но когда я думаю об этом… – он снова потер грудь, сильнее, с нажимом, – внутри так горячо делается. Он ничего не поведал напрямую, но Олег догадался, что по какому-то смутному и, верно, нездоровому рассуждению он втайне винит в их гибели себя. – Птица говорит, что во мне горит пламя, – продолжал бормотать Серёжа. – Говорит, что давно пришло время выпустить его наружу… – Давай скрипучую беседку сожжем! – от испуга весело выпалил Олег. – Кому она такая нужна. На ней флюгеры на ветру скрежещут – мочи нет! Серёжа вздрогнул и посмотрел на него с удивлением, словно проснулся. – Да ну тебя! – фыркнул он. – Захотел, чтобы нас вон погнали? И вовсе, – куда бодрее добавил он, потянувшись за очередной конфектой, – Птица уже сколько месяцев не заходил. Как мы с тобой сдружились, так я о нем и не слыхал. На сей раз горячо внутри сделалось у Олега. Только не как у Серёжи, а приятно. – Ну и слава Богу, – сказал он. – Тогда я всегда буду рядом, чтоб этот дрянной… петух индейский не подбивал тебя на плохое! Серёжа так и покатился со смеху. – Как-как ты его назвал? Волчок, нехорошо так про людей говорить. Даже если они не вполне… настоящие. У Олега немного отлегло от сердца. По крайней мере, милый друг опять смеялся и, кажется, понимал, что его Птица им же созданный. – Спасибо, – Серёжа коснулся его локтя. – Но как ты собрался всегда быть рядом, если в гусары подашься? Об этом Олег не подумал. – А я быстренько навоюю славы да денег и к тебе вернусь, – нашелся он. – Ты и глазом моргнуть не успеешь! Серёжа одарил его ангельской улыбкой, после чего они шутливо подрались за оставшийся в коробке цукат, и тревожная беседа на время выскочила из головы. *** Спустя несколько недель, когда воздух напитался хмельным ароматом сирени и черемухи, Олег собрал все свои накопленные ценности, присланные и выигранные в карты деньги и выменял на них пистолет. Пистолет был большой и, несмотря на ржу и царапины, грозный; он внушительно, до тошнотного холодка в груди оттягивал руку. Худо-бедно обращаться с оружием Олег умел: в пансионе обучали фехтованию, а не стрельбе, зато отец прежде возил его на охоту и дозволял стрельнуть из громоздкого ружья, которое было до того велико и тяжело, что у Олега едва хватало сил удержать его на весу. Пистолет требовался для дуэли. Два дня назад Серёжа вдруг слег с нервической горячкой, да такой сильной, что с ним сделались лихорадка и бред. Прежде чем его унесли в лазарет, Олег успел выведать причину. Сам-то он заподозрил возвращение Птицы, но действительность оказалась… Пожалуй, хуже, ведь Птица при всей своей пугающей сущности оставался плодом воображения, а здоровенный, похожий на обезьяну Алексашка тремя годами старше весьма по-настоящему зажал Серёжу в укромном углу двора, принялся тискать и мять, точно приглянувшуюся крестьянскую девку. Гнусности не случилось – Серёжа больно укусил недруга и сбежал, однако спускать столь чудовищные действия обидчику с рук Олег не собирался. Он со всей торжественностью вызвал Алексашку на дуэль. Тот сперва посмеялся, не восприняв слова «молокососа» всерьез, но его приятели – Олег намеренно подгадал наличие публики, дабы побольнее задеть самолюбие мерзавца и уберечься от простецкого избиения на месте, – подзудили Алексашку принять вызов. Двое из них немедленно изъявили желание выступить секундантами. Стреляться условились в дальнем конце сада в четыре часа, когда пансион спал, но холодный голубоватый свет уже позволял разглядеть крупный шрифт в книжках, не то что фигуру оппонента. Олег прекрасно понимал, что его могут убить, а даже если обойдется без крови, то дальнейшее обучение в пансионе ему заказано, но защитить Серёжу и его честь было превыше всего. *** Прохладный воздух звенел от щебета неугомонных птиц. Сунув словно пуще потяжелевший пистолет за пазуху, Олег выскочил из окна, ловко перемахнув колючий кустарник, и, пригибаясь к земле, направился к парковым деревьям. Страха не было, лишь дрожь азарта да жгучее желание поквитаться. В груди ворочалось огненное, жуткое. Теперь Олег понимал, что ощущает Серёжа. Однако, дойдя до сарая, он вынужден был замедлить шаг, а после вовсе укрыться за колонной перголы. У входа в сарай, располагавшегося в стене, не видной из окон пансиона, стоял дядька Степан. Рядом с его массивной тушею почти терялись три маленькие фигурки в коричневых мундирчиках. «Кофульки»? Но что им понадобилось тут в такую пору? – Заходите, господа хорошие, – дядька Степан придержал дверь и сделал размашистый приглашающий жест. – Все, что сыщете, ваше будет. Странные это были игры, но Олег, недолго понаблюдав, вынужден был продолжить путь: опоздай он на им же учиненную дуэль, позору не оберешься. На условленном месте никого не было. Олег ждал, ждал и еще ждал. Со стороны невидимого собора донесся глухой удар колокола. Четверть часа минуло. Никто не явился. Алексашка струсил! Заскрежетав зубами, Олег пустился в обратный путь. Ну уж нет. Серёжа не останется неотмщенным! Коли уж по-благородному дело не срослось – сыщется иной способ. Негодяю же только хуже будет. Вот бы попросту подняться в столовой, подойти, не внимая визгам дежурной дамы, к столу старших, приставить дуло к его голове и… В кровавое видение, где осколки Алексашкиного черепа мешались с бурдой, именующейся утренним чаем, ворвалось пламя. Не фигурально ворвалось: сарай пылал. А изнутри… изнутри вместе с клубами черного дыма вырывались детские крики. Олег метнулся к двери, но та была объята огнем, тогда он обежал сарай по кругу, однако больших окон не было – лишь слуховые окошки под самой кровлей, слишком высокие и маленькие, никак не пролезть. Задрав голову к бесполезным окошкам и рыжим заревом залитому утреннему небу, Олег пятился – и вдруг налетел на нежданное препятствие. Это был Серёжа. Босой, в белой рубахе до щиколоток и сбившемся ночном колпаке. Он взирал на горящий сарай с ужасом. – Это не я, – надломленным голосом проговорил он, обернувшись к Олегу. В его посветлевших от слез глазах плясало пламя, точно упомянутый Птицей огонь искал себе выхода. – Это не я, Волчок, это он. Это все он. Ты мне веришь? Он порывисто обнял Олега, и тот прижал его, сотрясаемого дрожью, к себе. – Конечно, верю. – Это не я. Это он. – Да, – согласился Олег. – Это он. Вот только под «он» каждый из них разумел свое. – После потолкуем, – Олег отстранился. – А теперь вопи. Со всей мочи. Вдвоем они завизжали так, что услышали, должно быть, во всем городе. Но этого особенно и не требовалось: залился неистовым звоном пансионный колокол, к сараю уже бежали слуги с баграми и ведрами. 3 Малышей спасли, хотя те обгорели и надышались дымом. Серёжа порывался признаться, что пожар – его рук дело, тем более что кто-то видел, как он выбирался из окна лазарета и брел по направлению к сараю. Олег настрого велел ему молчать, а сам добился аудиенции с директрисой и рассказал про все, чему стал невольным свидетелем. Взрослые ему не поверили, однако постановили выслушать показания самого Степана. И не смогли его найти. Дядька исчез. Тогда Олега заставили повторить всю историю перед квартальным надзирателем. А позже еще раз, в присутствии начальника полицейской части… Зеленый мундир с золотыми пуговицами и погонами произвел на Олега столь оглушительное впечатление, что он едва не задохнулся от робости и почтительного трепета. О дальнейших событиях по пансиону ходили слухи, ежечасно обрастая такими подробностями, что различить в них истину стало решительно невозможно. Шептались, что в каморке обнаружили горы добра. Чужого. Запятнанного кровью бывших владельцев. Будто кольца хранились на отрезанных пальцах, а в серьгах застряли кусочки кожи. Будто среди гор платья нашелся даже целый скелет… Ох, нет, это уж точно был сущий вздор. Наименее пострадавший мальчик, Костюша, подтвердил: в сарай их впрямь заманил дядька Степан, посулив запрятанные там сокровища. Накануне Костюша с двумя друзьями подглядел в щелочку, как дядька зашел в каморку и, покопавшись в сундуке, достал оттуда большой, красивый и чрезвычайно дорогой на вид пистолет. Костюша узнал «лепаж»: подобный был у папеньки, и мальчик помнил, что дуэльный гарнитур стоит огромных денег. Засмотревшись, малыши не догадались вовремя скрыться, но дядька Степан, странное дело, не разозлился. Напротив – был довольно ласков и по большому секрету уверил, что в каморке лежит так, баловство, а самое-самое лучшее схоронено в дровяном сарае. Рано утром, заглянув протопить печь, он может тихонько забрать их из дортуара и отвести в сарай, а уж там они увидят настоящие сокровища и даже смогут выбрать что-нибудь для себя. Главное, никому не рассказывать об увиденном и обещанном, а то жадные классные дамы все непременно отберут без остатка. В конце концов выяснилось, что страшная сказка про душегуба за оградой пансиона была отнюдь не выдумкой. Кто-то в самом деле убивал горожан и обирал трупы. И был этим таинственным убийцей не кто иной, как дядька Степан. Награбленное он прятал в своей каморке и понемногу сбывал, в том числе юношам в пансионе. Пока тянулось расследование, Олег ходил героем. Он ведь изобличил злодея. Беседовал с квартальным надзирателем. И с самим частным приставом! Впрочем, на его участи это обстоятельство сказалось мало: история с дуэлью вскрылась и Олега попросили из пансиона. Не помогло даже то обстоятельство, что пистолет все равно бы не выстрелил, будучи старым и безнадежно неисправным. Утешением служило лишь то, что Алексашку исключили тоже, пусть на встречу они с приятелями, решив-таки отмахнуться от нахального «младенца», не явились. Вероятно, причиной послужил повод для дуэли, который Олег не стал утаивать. *** Установилось прочное тепло. Олег с Серёжей сидели на кровати у третьего окна и ели шоколадные конфекты. Серёжа обильно орошал каждую шоколадку слезами, Олег крепился, хоть опечален был не меньше. – Не плачь, Серенький, – увещевал он, – меня ж не на каторгу какую отсылают. Бабушка похлопотала, меня переводят в образцовый кадетский корпус. И дуэль не помеха, напротив, директор тамошний говорит, что я природный воин и он меня к себе возьмет с охотой. Я там выучусь, стану гусаром и буду скакать на коне, в красном доломане с золотыми шнурами и белых рейтузах, с саблей и пистолетом… – С двумя, – всхлипнул Серёжа, пытаясь улыбнуться. Олег ободряюще закивал. – А потом я тебя непременно найду. – Если меня прежде не уморят холодными обертываниями, – пробормотал Серёжа. Олег покопался в тумбочке, потянул на себя руку друга и вложил в его перемазанную шоколадом ладошку волчий кулон. – Возьми себе, – велел он. – Как будешь спать ложиться, зажми в кулаке. Если снова начнешь ночью ходить, либо наколешься, либо выронишь и сразу проснешься. Серёжа неверяще уставился на кулон. – Но это память о твоем папеньке… Олег пожал плечами. – Стало быть, у меня появился лишний повод вернуться и тебя найти. Тонко и сладко пахло жасмином. Из третьего от двери окна видны были пышные деревья, многоцветные клумбы и зловещее черное пятно на месте злополучного дровяного сарая. ЭПИЛОГ. 15 ЛЕТ СПУСТЯ Когда в мансарду вошел заказчик, Сергей, мараясь клеем и путаясь в суровых нитках, воевал с чучелом совы, которое отчего-то начало терять перья. – Добрый день, милостивый государь, чем я могу вам быть полезен? – пробормотал он, покуда не видя, но по тяжелому шагу распознав в посетителе мужчину. – Здравствуйте, господин Разумовский, вы даете частные уроки? Оставив в покое многострадальную сову, Сергей обернулся – и обомлел. Вошедший был гусаром, но не гулякой и франтом в красном доломане и белых рейтузах, о которых мечтал когда-то Олег (эх, Олег!). О нет, худощавый бородатый мужчина с пронзительными светлыми глазами был с ног до головы затянут в черное, не считая серебряного шитья, а на кивере его сверкал серебряный же череп с перекрещенными костями. «Черные гусары», «черные ангелы», «Бессмертные» – вот как именовали его и его однополчан. От гусара пахло табаком и кожей. У Сергея отчего-то ослабли колени. – Да, ваше благородие, – выдавил он. – Я даю частные уроки, – после чего совершенно не к месту добавил: – Мне всегда было интересно, что означает Адамова глава на вашем головном уборе? Гусар перевел взгляд с него на кивер, который держал в руке, и обратно. – Презрение к смерти, – растолковал он. – Отсутствие страха перед нею, ибо для страха мы уже мертвы. С этими словами он улыбнулся, нет, оскалился по-звериному, и Сергей невольно отступил на шаг. Пренебрегши его смущением, гусар без дозволения подтянул к себе обитый вытертым бархатом стул с высокой спинкой и уселся на него верхом, точно на лошадь, после чего впился в Сергея немигающим взглядом. Он молчал, а Сергей не осмеливался заговорить первым. Гусары, «черные» они или нет, слыли народом вспыльчивым, обожающим по всякому поводу, а то и вовсе без оного, хвататься за саблю. Особенно будучи навеселе. От этого гусара, кстати сказать, хмельным не тянуло. – Ну и где же твоя хваленая художничья память на лица? – внезапно поинтересовался гусар. – Серенький, ты правда не узнаешь меня? Подобное состояние Сергей испытывал, когда много лет назад бродил во сне. Вот ты закрываешь глаза, а спустя миг открываешь – и находишь себя в ином месте, хорошо если не перед распахнутым окном. Так случилось и теперь: он моргнул, находясь у сдвинутых к стене мольбертов, а когда открыл глаза – стоял в середине студии и не просто обнимал гусара – Олега! Волчка! – но висел в кольце твердых горячих рук, будто обморочный. – Ну-ну, – приговаривал Олег. – Только не падай без чувств. Ты тяжеленный, и притом я не знаю, что в этом кавардаке можно дать тебе понюхать, чтоб не отравить ненароком. Сергей хихикнул, всхлипнул и укрепился на ногах понадежнее. – Вот так-то лучше. *** Сергей убрал с одного из столов груду сделанных с картин копий, рыцарский шлем и гипсовую кисть, разложил хлеб и сыр, принес с печки-голландки теплый кофейник. – Чем богаты. – Не очень богаты, как погляжу, – протянул Олег, озираясь. – Впрочем, и мы в золоте не купаемся. Я выучился превосходно и все же в гвардейские гусары не попал: слишком уж дорого. Пришлось идти куда попроще. А ты как? Надеюсь, закончил учение благополучно? – Вполне, – пожал плечами Сергей. – Стал тем, кем хотел, как видишь. – И тебя не уморили холодными обертываниями, – с улыбкой напомнил Олег. – М-да, – воспоминания были не шибко приятными. – Меня привязывали за ногу полотенцем к кровати и устанавливали внизу таз с водой. Сомнительное удовольствие. К счастью, примерно через год снохождение меня оставило само собой. – Отрадно. А что мой кулон? Не помогал? – Ох! – Сергей подскочил и, отперев поочередно сундук и коробочку с потайным механизмом, вынул волчью голову. – Я боялся его использовать. Берег как зеницу ока, чтоб отдать тебе, как возвратишься. – И вот я здесь. – Да, – сварливо согласился Сергей. – Ты не слишком торопился. В противовес сердитому тону, кулон на Олега он надел бережно. Однако прежде чем успел отнять руку, Олег ловко поймал её и запечатлел колкий поцелуй на тыльной стороне ладони. Сергей душно покраснел. – Так уж вышло. Сам понимаешь, учения, передислокации… Жизнь в полку не способствует оседлости. Буря изумленного восторга, которая обуяла Сергея при виде Олега и сильнее всколыхнулась от неожиданного поцелуя, тотчас улеглась. – Ты снова уедешь, – произнес он без вопросительной интонации. Олег вздохнул. – Мне придется. Но это случится лишь через полтора месяца. Сейчас я в отпуске. Воцарилось мрачное молчание. Олег отковыривал от краюхи кусочки, Сергей же вглядывался в кофейную гущу так пристально, будто наделся разглядеть в ней грядущее. – К слову, а как там твой Птица? – наконец спросил Олег, явно надеясь перевести разговор. – Прекрасно, – буркнул Сергей. – Жаль. Я надеялся, что он оставил тебя вместе со снохождением. – Нет, он вернулся, потому что меня оставил ты, – прозвучало это капризнее, чем Сергей намеревался. – Мне снится, как пылает город. Пеплом здесь пахнет сильнее, чем скипидаром и льняным маслом. Олег понюхал воздух шумно, словно пес. – Здесь пахнет двадцатью разными видами дряни, но никак не пеплом. – Я о том и толкую, – Сергей привычно потер грудь. – Жар внутри не стихает. – Это у тебя не Птица, а кислость в желудке, – заявил Олег, скатав меж пальцев хлебный шарик. – Еще с пансиона. От скверного питания. Сергей надулся. – Слушай, Серенький, – примирительно проговорил Олег. – Я пробуду с тобой весь отпуск, погоняю твоего Птицу, чтоб неповадно было. Но остаться насовсем не в моих силах. Долг зовет. Да и невмоготу мне на гражданской должности штаны протирать: стены давят, а душа так и просит вскочить на горячего вороного да унестись на волю, в степи. Однако, – он вскинул руку, когда Серёжа попытался возразить, – коли желаешь, я могу по окончании отпуска взять тебя с собой. – Это как? – не понял Сергей. – Я ж не военный. – А в качестве прикомандированного. Придется сперва испросить дозволение военного министерства, но я в полку на отличном счету, потолкую с командиром, авось подсобит. Если выгорит, станешь со мной в палатке жить и рисовать все, что вокруг увидишь: солдат, коней, поле битвы. На какое-то время будем вместе. А дальше… что-нибудь придумаем. Сергей несколько нервно рассмеялся. – Ты даже не видел, как я рисую. – Точно не хуже, чем в ребячестве, – Олег заозирался и указал на незаконченный натюрморт. – Вон у тебя прехорошенький кабачок. А лошадь – это ведь тот же кабачок, разве с четырьмя копытами да хвостом. Солдаты – тоже навроде кабачков, только с руками, ногами и саблями… К этому моменту Сергей фыркал от смеха. – А поле битвы, выходит, огород с кабачками? – Ага, – зловеще сказал Олег. – Порубленными. Сергей притих, сообразив, что война – все же не тема для веселья, но Олег легко похлопал его по руке, а затем вновь потянул её к губам. – Ну что же, договорились? Когда-то давно Олег обещал, что всегда будет рядом, однако жизнь не позволила ему сдержать обещание. Наверное, не получится и сейчас, но в их силах было попытаться пробыть рядом друг с другом как можно дольше. – Да, – выдохнул Сергей, ощущая, как от прикосновения сухих губ в груди разгорается жар совершенно иного свойства. – Договорились.

КОНЕЦ