никогда не скажу

Воронеж в две тысячи седьмом встречал апрель слякотью и холодным ветром, который гулял по Чапаевскому переулку, заставлял дребезжать старые рамы в хрущевке на первом этаже и выдувал последнее тепло из неплотно прикрытой форточки. Антон Шастун сидел на подоконнике в своей комнате, поджав под себя ноги, и смотрел, как во дворе мужики пытаются завести чей-то «Москвич». Курить не хотелось, хотя пачка «Винстона» лежала в кармане широких черных джинсов, грела бок. Он просто сидел, слушал, как мать на кухне гремит кастрюлями, и ждал. Отец сказал, сегодня застолье. Придет Арсений Сергеевич. Антон знал его столько, сколько себя помнил. Сначала это был просто «дядя Арсений», потом, когда Антон подрос и начал курить на лавочке у подъезда, — «Сергеич». А потом и вовсе — Арс. Попов. Старший друг отца, на восемь лет старше самого Антона, всегда был где-то рядом. На рыбалке, когда Антон был еще пацаном и учился чистить плотву, Арсений сидел рядом и спокойно объяснял, как не порезать пальцы. На даче, когда отец с кем-то ругался по телефону, а Антон прятался в сарае, Арсений находил его и молча давал конфету. Потом, когда Шастун начал шалопайничать, курить в подворотнях и слушать «Короля и Шута», Арсений не лез с нравоучениями, просто иногда подвозил до дома, если видел поздно вечером. Сейчас Антону было шестнадцать, он вымахал под метр девяносто, стал выше отца, хотя тот был под два метра, и чувствовал себя в собственном теле неловко, как щенок, у которого лапы выросли быстрее головы. Он специально выбирал одежду, которая делала его менее заметным: черные бэгги, которые мели пол, серую худи на размера три больше, чтобы скрыть худобу. На пальцах — куча серебряных колец, на запястье — кожаный браслет с шипами, который Димка Журавлев притащил с какого-то развала. Волосы, темно-русые и кудрявые, он отращивал, но они вечно лезли в глаза, и он то и дело откидывал их назад, раздражаясь. В прихожей хлопнула дверь. Гулкий бас отца — Александра Ивановича, мужика под метр девяносто пять, с золотистыми волосами, карими глазами и характером старым, жестким, — заполнил квартиру. — Закуску на стол ставь! — рявкнул он откуда-то из коридора. — Сейчас Сергеич подтянется. Антон слез с подоконника, поправил сползший рукав худи, по дороге сунул ноги в красные «Адидасы», которые выделялись на его фоне единственным ярким пятном, и вышел в коридор. Отец уже скинул куртку, под ней была простая клетчатая рубашка. Он посмотрел на сына, нахмурился, но ничего не сказал. К курению и вечному черному цвету в одежде он вроде бы привык, хотя, судя по взгляду, одобрения это не вызывало. — Журавль придет? — спросил Антон, чтобы что-то сказать. — А этот-то тебе на хрен сдался? — отец прошел на кухню, где мать уже расставляла тарелки с соленьями и нарезанным салом. — Сидели бы уже, культурно. — Он мой друг, — буркнул Антон. — Друг, — передразнил отец, — друзья потом будут. Сиди пока. Попов сейчас придет, поговорим. Слово «Попов» отец произнес с каким-то особым, почти семейным теплом. Они с Арсением Сергеевичем работали вместе, шарили, как он выражался, в одном дерьме, и связь у них была давняя, крепкая. Антон помнил, как однажды отец, пьяный в стельку, сказал матери: «Арс — единственный мужик, на кого я могу положиться». Мать тогда только вздохнула и ушла на кухню. Антон вернулся в свою комнату, присел на край кровати. На стене висела гитара, пыльная, с порванной струной. Раньше он пытался учиться, бросил. Лежала пачка «Винстона», он вытащил сигарету, покрутил в пальцах, сунул обратно. Курить в квартире отец запрещал, говорил: «На улице воздух порть, в доме — не ссы». Пришлось ждать. Звонок в дверь раздался ровно в семь. Отец пошел открывать, и Антон услышал, как в прихожей загудели голоса. Он вышел в коридор как раз в тот момент, когда Арсений Сергеевич стягивал с себя кожаную куртку. Попов был высоким, почти под метр девяносто, как и сам Антон. Коричневые волосы до ушей, уложены на бок, челка чуть падала на лоб. Глаза — голубые, яркие, всегда спокойные. Одет он был в широкие джинсы и черную футболку, на запястье — простые часы. От него пахло табаком, холодным воздухом и чем-то еще, чем пахнут старые кожаные куртки — терпким и надежным. — О, Шастун! — Арсений Сергеевич заметил Антона, улыбнулся той мягкой, спокойной улыбкой, которая всегда немного выбивала Антона из колеи. — Здорово, здорово. Вымахал-то как. Я смотрю, уже выше меня? — Наверное, — Антон кивнул, пряча руки в карманы худи. — Здравствуйте, Арсений Сергеевич. — На «ты» давай, сколько можно? — Арсений хлопнул его по плечу, и ладонь у него была широкая, теплая. — Мы ж с тобой старые знакомые. Отец стоял рядом, довольно хмыкал, глядя на них. — Ну, проходи, Сергеич, — сказал он, хлопнув друга по спине. — Мать там накрыла уже. Поговорим, за жизнь. Они прошли на кухню, и Антон поплелся следом. Мать, невысокая женщина с усталым лицом, молча поставила на стол бутылку водки и тарелку с горячей картошкой. Отец с Арсением Сергеевичем сели напротив друг друга, Антон примостился с краю, ближе к выходу. Первые полчаса он просто сидел, слушал, как отец и Попов обсуждают работу, какого-то начальника Ковалева, у которого «крыша поехала», и новый объект, который сдали с задержкой. Отец говорил громко, с нажимом, стучал кулаком по столу. Арсений отвечал спокойно, размеренно, иногда посмеивался, сверкая голубыми глазами. Антон смотрел на его руки — длинные пальцы, чистая кожа, никаких колец, только часы. Свои кольца он ощущал тяжелым холодом на собственных пальцах. — Ты чего молчишь? — отец вдруг повернулся к нему, наливая вторую рюмку. — Сидишь как сыч. Налей себе соку, что ли. — Не хочу, — ответил Антон. — В школу-то ходишь? — спросил Арсений, пододвигая к себе тарелку с салом. — Хожу, — Антон пожал плечами. — Одиннадцатый класс. — Одиннадцатый, — Арсений покачал головой. — А я помню, как ты на рыбалке с удочкой в лужу залез. Весь мокрый, ревешь. Тебя тогда отец полчаса отчитывал. — Не помню я, — буркнул Антон, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Он помнил. Помнил, как Арсений потом отдал ему свою куртку, сухую, и они сидели у костра, и Попов чистил рыбу, а Антон смотрел на его профиль и думал о чем-то, чего тогда не мог объяснить. — А я помню, — улыбнулся Арсений. — Ты еще говорил, что больше никогда в жизни не пойдешь на рыбалку. А на следующей неделе опять приперся. — Дурак был, — вставил отец, усмехнувшись. — Сейчас такой же. Смотрит в одну точку, курит, ни хрена не делает. — Саш, — мягко осадил его Арсений. — Пацан, нормально все. Найдет себя. Антон нахмурился, уставился в тарелку. Ему не нравилось, когда о нем говорили в третьем лице, как о ребенке. Ему не нравилось, что отец всегда прав, что у него все слова режут, как ножом. И ему не нравилось, что Арсений за него заступается, потому что это… это было лишним. Он не просил. В прихожей снова зазвенел звонок. Антон вскочил, обрадовавшись возможности уйти. — Я открою. Он прошел по коридору, дернул дверь. На пороге стоял Димка Журавлев, запыхавшийся, в растянутой толстовке с капюшоном, коротко стриженный, со светло-зелеными глазами, которые всегда смотрели насмешливо. — Че, Шаст, — Димка переступил порог, стягивая кеды. — Я не опоздал? Мать задержала. — Нормально, — Антон кивнул в сторону кухни. — Отец с Поповым там. Идут застолья. — О, Попов пришел? — Журавль оживился, сунул руки в карманы. — Класс. Он хоть нормальный, в отличие от твоего бати. — Заткнись, — беззлобно сказал Антон, толкнув друга плечом. — Пойдем. Они зашли на кухню. Отец, увидев Журавлева, скривился, но ничего не сказал. Мать молча поставила перед Димой тарелку. Арсений кивнул парню, улыбнувшись своей обычной мягкой улыбкой. — Здорово, Журавль. Растешь. — Здрасте, Арсений Сергеевич, — Димка плюхнулся на стул рядом с Антоном, сразу же потянулся к хлебу. — Ага, расту. Вот Шаст вон уже выше всех, а я так и останусь мелким. — Мелкий — это не страшно, — сказал Арсений. — Главное, чтобы голова на месте была. — А у меня-то есть, — хмыкнул Димка, набивая рот. Отец налил себе еще, чокнулся с Арсением, выпил. Разговор снова скатился в мужские дела, непонятные Антону. Он сидел, крутил на пальце кольцо, слушал, как Журавль шепотом рассказывает какую-то фигню про училку по литературе. Арсений иногда бросал взгляд в их сторону, и Антон ловил себя на том, что каждый раз, когда этот взгляд касался его, внутри что-то сжималось. Непривычное, непонятное. Потом отец захмелел, начал говорить громче, размахивать руками. — Я ему говорю, — орал он, обращаясь к Арсению, но косясь на Антона, — учись, блядь, пока есть возможность! А он в свои компы, в музыку эту долбаную. Друзья, — он кивнул в сторону Журавля, — тоже мне, друг. Они потом все разбегутся. Журавль напрягся, но промолчал. Антон сжал зубы, чувствуя, как внутри закипает глухая злоба. Он хотел встать и уйти, но Арсений опередил его. — Саш, — сказал Попов спокойно, но твердо. — Оставь пацанов. Не при детях же. — Какие они дети? — отец стукнул ладонью по столу. — Вон, уже мужики. Курят, шляются. Должны отвечать. — Отвечают, — Арсений положил руку на плечо отца, чуть сжал. — Давай лучше о деле. Ты Ковалеву звонил? Отец поморщился, отмахнулся, но тему сменил. Антон выдохнул, чувствуя, как напряжение чуть отпускает. Журавль под столом толкнул его ногой, мол, нормально. Антон кивнул, не поднимая глаз. Когда совсем стемнело, отец с Арсением вышли на балкон курить. Антон слышал сквозь приоткрытую дверь их приглушенные голоса, смех. Журавль жевал печенье, строил планы на завтра. — Пойдем на вокзал завтра? Там новые граффити пошли, порисуем. — Пойдем, — ответил Антон без энтузиазма. Он смотрел на балконную дверь, за которой виднелся силуэт Арсения, его широкие плечи, дым, который он выпускал в темноту. Арсений Сергеевич курил, как и Антон, много. Антон заметил это давно, еще когда был мелким. Тогда это казалось чем-то взрослым, опасным. Сейчас — просто привычкой. Но все равно, когда Попов затягивался, а потом медленно выпускал дым, Антон смотрел на это, не мог оторваться. И ненавидел себя за это. Через час Журавлев засобирался домой, мать позвонила, орала в трубку. Димка скривился, попрощался со всеми, хлопнул Антона по плечу и ушел. Антон остался один на кухне, уставившись в пустую тарелку. Отец с Арсением вернулись с балкона. Отец был уже изрядно пьян, шатался. Арсений поддерживал его под локоть, улыбался виновато. — Все, брат, — сказал Арсений отцу. — Давай, ложись. Я сам тут приберусь. — Не надо, — мать появилась в дверях, забрала мужа. — Иди, Саш. Я сама. Отец ушел, тяжело ступая, что-то бормоча под нос. Антон остался с Арсением на кухне. Попов собрал со стола грязные тарелки, поставил в раковину. Антон сидел, смотрел, как он это делает — спокойно, без суеты, как будто всю жизнь здесь убирался. — Ты не помогаешь? — спросил Арсений, не оборачиваясь. — А надо? — буркнул Антон. — Не надо, — Арсений повернулся, оперся спиной о столешницу. — Сиди. Он вытащил пачку сигарет, достал одну, прикурил прямо на кухне, открыв форточку. Антон смотрел на его профиль, на то, как голубые глаза щурятся от дыма, на родинку на шее, которую он тоже помнил с детства. — Слушай, Шастун, — Арсений выдохнул дым в форточку, посмотрел на Антона. — Ты с отцом не ругайся. Он мужик тяжелый, но он тебя любит. — Знаю, — Антон отвернулся. — Знаешь, но все равно злишься, — Арсений усмехнулся. — Я тебя понимаю. У меня с моим тоже не сахар было. Антон промолчал. Он не хотел говорить об этом. Не хотел, чтобы Арсений видел его таким — злым, неуклюжим, подростком, который не знает, куда девать свои длинные руки и ноги. Арсений докурил, потушил бычок в пепельнице. — Ладно, пойду я. — Он прошел мимо Антона, остановился у двери. — Ты это… если что, я всегда на связи. Ты знаешь. Антон поднял голову, посмотрел на него. Арсений Сергеевич стоял в дверях, высокий, спокойный, в своей черной футболке и широких джинсах. Глаза голубые, челка на бок. И смотрел он на Антона не как отец — с требованием, и не как чужой дядя — с жалостью. А как-то иначе. Просто смотрел, и в этом взгляде было что-то теплое, давнее, от тех самых рыбалок и сараев. — Хорошо, — сказал Антон, и голос его прозвучал глуше, чем хотелось бы. — Спасибо. — Не за что, — Арсений улыбнулся, открыл дверь. — Пока, Шастун. — Пока, Арсений Сергеевич, — ответил Антон, и когда дверь закрылась, он остался сидеть на кухне один, смотреть на пустую пепельницу и чувствовать, как в груди застрял тяжелый, непонятный ком. Он вытащил «Винстон», вышел на балкон, закурил, глядя в темноту апрельского Воронежа. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, и он увидел, как Арсений вышел на улицу, застегивая куртку. Свет фонаря упал на его лицо, на секунду осветил, и Антон смотрел, как Попов достает ключи от машины, садится, уезжает. Антон докурил, вернулся в комнату, рухнул на кровать. В голове шумело от табака и от мыслей, которые он не умел называть. Он смотрел в потолок, крутил на пальце кольцо, и в груди медленно, как снег в апреле, таяло что-то, чему он пока не давал имени.