Дождь из яблок

— ...и вот тогда я понял, что коты — это просто маленькие, пушистые фашисты, — закончил Позов, поправляя очки на переносице. — У них та же идеология: мой дом — моя крепость, все остальные — недочеловеки, и нужно периодически устраивать чистки в виде выкидывания вещей со стола. Журавль захохотал так, что проходившая мимо бабушка обернулась с явным неодобрением. — Ты с ума сошёл, Позов! Котов с фашистами сравнивать! Они же милые! — Самые опасные тираны всегда кажутся милыми, — парировал Позов, закуривая. — Взять хотя бы Сталина с его усами. Антон шёл между ними, почти не слушая. Его взгляд блуждал по витринам, вывескам, лицам прохожих. В голове крутилась одна мысль: «Что бы такого сделать?» Не почему, не зачем — просто что сделать. Потому что когда ничего не делаешь, начинаешь думать. А думать — это больно. — Эй, Шастун, ты вообще с нами? — ткнул его локтем Журавль, чуть не заставив его отлететь на другую сторону дороги. — Или опять в своих мыслях утонул? — Утонул, — честно признался Антон. — В мыслях про котов-фашистов. Интересная теория. А психотерапевты тогда кто? Коты-демократы? Позов фыркнул, выпуская дым колечками. — Психотерапевты — это коты, которые притворяются, что им не всё равно, пока ты платишь за сеанс. А как деньги кончаются — сразу находят другого мышиного короля. — Жёстко, — заметил Журавль, но засмеялся. — Хотя, наверное, правда. Антон, а твой этот... как его... Попов? Он тоже такой? Антон почувствовал, как что-то ёкнуло внутри. Не больно, но неприятно, как укол булавкой. — Не знаю, — сказал он, стараясь звучать небрежно. — Мы не обсуждаем деньги. Мы обсуждаем... ну, всякое. — Всякое, — передразнил его Позов. — То есть ты платишь деньги, чтобы обсуждать «всякое». Гениальная бизнес-модель. Надо бы и мне такую придумать. Сиди, слушай, как люди говорят «всякое», кивай и бери деньги. — Он не просто кивает, — почему-то возразил Антон. — Он... задаёт вопросы. Правильные вопросы. — О, — протянул Позов с явным интересом. — Значит, он тебе нравится. — Что? Нет! — Антон покраснел, что было глупо, потому что на улице в сумерках это не так заметно, но он почувствовал, как щёки горят. — Просто... он профессионал. Журавль подмигнул Позову. — Профессионал, ясное дело. А он симпатичный, этот твой профессионал? — Да пошли вы, — буркнул Антон и ускорил шаг, но друзья тут же догнали его. — Серьёзно, — не отставал Позов. — Опиши. Для науки. Мне для диссертации нужно — «Внешность психотерапевтов как фактор эффективности лечения». — Он... обычный, — солгал Антон. — Нос. Глаза. Руки. Всё на месте. — Охренеть описание, — засмеялся Журавль. — Прямо поэма. «У него есть нос, о дивный нос, и руки тоже есть». Чувствуется глубокая эмоциональная связь. Антон хотел что-то ответить, но в этот момент его взгляд упал на витрину маленького антикварного магазинчика. Среди пыльных книг, старых фотоаппаратов и потёртых шкатулок лежала одна вещь — маленькая бронзовая улитка. Такая же, как в его сне. Только не живая, а металлическая, с аккуратно проработанной раковиной, с усиками, которые казались вот-вот дрогнут. Он остановился как вкопанный. — Что? — спросил Позов, следуя за его взглядом. — Улитка? Серьёзно? Ты коллекционируешь улиток теперь? — Нет, — сказал Антон, не отрывая глаз. — Но она... она идеальная. Журавль прислонился носом к стеклу. — Ну, улитка как улитка. Бронзовая. Наверное, дорогая. Зачем тебе улитка? Антон не ответил. Он уже думал о том, как эта улитка будет смотреться на столе Арсения. Среди его аккуратных бумаг, блокнотов, ручек. Как она будет лежать там, молчаливая, металлическая, но почему-то живая. Как Арсений будет смотреть на неё и, может быть, вспомнит. Вспомнит про сон. Про разговор. Про него. — Мне она нужна, — сказал он твёрдо. — Ну так заходи, покупай, — пожал плечами Позов. — Хотя нет, стоп. У тебя же денег нет. Ты же на мой счёт пиво пил в прошлый раз. — У меня есть деньги, — соврал Антон. — Немного. Но есть. Он толкнул дверь магазина. Над дверью звякнул колокольчик. Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё — может быть, историей, а может, просто плесенью. За прилавком сидел пожилой мужчина с бородой, похожей на мочалку, и читал газету. Он даже не поднял головы, когда они вошли. Антон подошёл прямо к витрине, указал на улитку. — Сколько? Мужчина медленно опустил газету, посмотрел поверх очков. — Пять тысяч, — сказал он и снова углубился в чтение. Пять тысяч. У Антона было восемьсот. И те он должен был отдать Позову за пиво. — Ого, — прошептал Журавль. — Дорогая улитка. Наверное, историческая ценность. Может, её сам Пушкин держал в руках. — Не Пушкин, — буркнул мужчина из-за газеты. — Но хорошая работа. Начало двадцатого века. Так что если не покупаете — не трогайте. Антон стоял и смотрел на улитку. Она лежала на бархатной подушечке, блестела тусклым, тёплым блеском. Совершенная. И совершенно недоступная. — Пойдём, — сказал Позов, хватая его за локоть. — Нечего тут глазеть на то, что не можешь купить. Пойдём лучше пива выпьем. Я угощаю. Опять. — Секунду, — сказал Антон. Он отошёл от витрины, сделал вид, что рассматривает полку со старыми книгами. Его мозг работал с бешеной скоростью. Пять тысяч. Нет денег. Но улитка нужна. Нужна прямо сейчас. Потому что завтра может быть поздно. Потому что завтра он может передумать. Потому что... Потому что это был подарок для Арсения. А подарки для Арсения нельзя откладывать. Они должны быть спонтанными, неожиданными, как и всё, что связано с Арсением. — Эй, смотри! — вдруг крикнул Журавль, указывая на улицу. — Вон та девушка! Она же с нами в институте училась! Помнишь, Позов? Позов и Журавль развернулись к окну, начали что-то оживлённо обсуждать. Продавец снова поднял голову, посмотрел на них с раздражением. И в этот момент Антон сделал это. Быстро, почти не думая, он протянул руку, взял улитку с бархатной подушечки. Металл был прохладным, тяжёлым, уютным в ладони. Он сунул её в карман куртки, почувствовав, как та оттянулась под весом. Сердце билось где-то в горле. Руки дрожали. Но внутри была странная, почти эйфорическая пустота. Как будто он не украл, а просто... взял то, что должно было принадлежать ему. Нет, не ему. Арсению. — Ладно, пошли, — сказал он громко, поворачиваясь к друзьям. — Уже? — удивился Журавль. — А я хотел спросить про этот старый фотоаппарат... — Пошли, — повторил Антон, уже толкая их к выходу. Колокольчик звякнул снова. Они вышли на улицу. Антон шёл быстро, почти бежал, чувствуя, как улитка в кармане бьётся о бедро при каждом шаге. — Ты чего такой бледный? — спросил Позов, догоняя его. — Тебя стошнит, что ли? — Нет, — сказал Антон. — Просто... душно. Они прошли метров сто, прежде чем Антон замедлил шаг. Он оглянулся. Магазинчик остался позади, его витрина светилась жёлтым светом в сгущающихся сумерках. Никто не бежал за ними. Никто не кричал «держи вора». Он украл. Впервые в жизни. Ну, если не считать в детстве конфету из магазина, но тогда ему было семь, и мама потом вернулась и заплатила. — Так, — сказал Позов, останавливаясь. — Что-то ты странный. И карман у тебя оттопырен. Что ты там носишь? Кирпич? Антон медленно достал улитку из кармана. Бронза блестела в свете фонаря. Журавль ахнул. — Ты... ты её стащил? — Взял, — поправил Антон. — Я её взял. — Украл, — уточнил Позов. Его лицо стало серьёзным, что с ним случалось редко. — Ты украл улитку за пять тысяч рублей. Из магазина, где есть камеры, наверное. И где мужик тебя видел. — Он не видел, — сказал Антон, но голос его дрогнул. — Он газету читал. — Охренеть оправдание, — проворчал Позов. — «Ваша честь, он газету читал, поэтому я и взял». Тебя посадят, идиот. — Не посадят, — возразил Журавль, но без уверенности. — Это же мелкая кража. Штраф. Или общественные работы. Хотя... пять тысяч... это уже не совсем мелкая. Антон смотрел на улитку в своей ладони. Она казалась теперь ещё прекраснее. Запретной. Опасной. Как и всё, что связано с Арсением. — Мне она была нужна, — повторил он. — Для чего? — спросил Позов. — Чтобы на полку поставить? Чтобы любоваться? Ты же даже улиток не любишь. Ты однажды сказал, что они противные, склизкие. — Это подарок, — признался Антон. Наступила пауза. Позов и Журавль переглянулись. — Подарок, — медленно повторил Позов. — Кому? Неужели... — Психотерапевту, — закончил за него Журавль. — Ты украл улитку, чтобы подарить её своему психотерапевту. — Да, — сказал Антон, и вдруг почувствовал прилив смелости. Абсурдной, иррациональной, но смелости. — Он поймёт. — Поймёт что? — возмутился Позов. — Что ты вор? Что ты нестабильный? Что тебя нужно сдать в полицию? О чём ты думал, Антон? Серьёзно, о чём? Антон задумался. Действительно, о чём он думал? Ни о чём. Он просто увидел улитку и понял, что она должна быть у Арсения. Всё. Никакой логики, никакого плана, никакого «а что потом». Просто должно быть. — Я не думал, — честно сказал он. — Я увидел и взял. Позов закрыл лицо руками. — Боже, какой же ты... какой же ты Антон. Ты как стихийное бедствие. Приходишь, всё ломаешь, а потом удивляешься, почему всё развалилось. — Но он же психотерапевт, — вмешался Журавль, пытаясь найти позитив. — Он же должен понимать. Что это... символический жест. Или типа того. — Символический жест воровства, — саркастически заметил Позов. — Очень романтично. «Дорогой, я украл для тебя улитку, потому что люблю тебя». Прямо открытка готовая. Антон улыбнулся. Внезапно, неожиданно. Потому что это действительно звучало романтично. В его, антоновском, понимании романтики. — А что, если я скажу, что это метафора? — предложил он. — Что улитка — это я. Медленная, неуклюжая, но упорная. И что я подползаю. Очень медленно. Но подползаю. Позов посмотрел на него через пальцы. — Ты подползаешь к тюрьме. Очень медленно. Но верно. — Не будет тюрьмы, — махнул рукой Журавль. — Отнесём улитку обратно, скажем, что это шутка, заплатим... хотя нет, денег нет. Чёрт. — Я не отнесу, — сказал Антон, сжимая улитку в кулаке. — Это подарок. И я его подарю. — Как? — спросил Позов. — Придёшь на сеанс и скажешь: «Знаете, Арсений Сергеевич, я украл для вас улитку, вот, держите»? Он тут же вызовет полицию. Или скорую. Для тебя. Антон задумался. Действительно, как? Принести украденную вещь на терапию... это даже для него было слишком. — Я оставлю её у его двери, — придумал он. — Анонимно. Без записки. Просто улитка. Он найдёт, поймёт. — Поймёт, что у него пациент — вор и потенциальный сталкер, — вздохнул Позов. — Отличный план. Просто гениальный. Но Антон уже не слушал. Он смотрел на улитку, и в голове складывался прекрасный, безумный план. Он придёт ночью к кабинету Арсения. Оставит улитку на пороге. Может быть, даже постучит и убежит. Как в детстве, когда подкидывали любовные записки. — Ладно, — сказал Позов, видя, что дальше спорить бесполезно. — Делай что хочешь. Но если тебя посадят, я тебе передачи носить не буду. Предупреждаю. — Будешь, — улыбнулся Антон. — Ты же мой друг. — К сожалению, — пробормотал Позов, но в уголках его губ дрогнула улыбка. Они пошли дальше. Улитка лежала в кармане Антона, тяжёлая, твёрдая, реальная. Как доказательство. Доказательство чего? Безумия? Чувств? Или просто того, что он способен на что-то, даже если это что-то — воровство? — Знаешь, — сказал Журавль, кладя руку ему на плечо. — Если бы ты хотел сделать подарок, мог бы цветы купить. Или конфеты. Это более традиционно. — Цветы завянут, — возразил Антон. — Конфеты съедят. А улитка... улитка останется. Навсегда. — Как и судимость, — добавил Позов, но уже без злости. С какой-то усталой покорностью. — Ладно, идём пить. Мне после этого нужен алкоголь. Сильно. Они зашли в первый попавшийся бар — тёмный, душный, с липкими столами и громкой музыкой. Антон сидел, вертел в руках бокал пива, но почти не пил. Он думал об улитке. О том, как она будет смотреться на столе Арсения. О том, что скажет Арсений, когда найдёт её. — Эй, — тронул его Позов. — Ты опять уплыл. О чём? — О том, что он, наверное, коллекционирует что-нибудь, — сказал Антон. — Может, у него есть коллекция. Маленьких вещей. Или ракушек. Или ещё чего. — Коллекцию пациентов-воров, — проворчал Позов, но Журавль засмеялся. — Представляю: стоит на полке рядок — улитка, украденная Антоном; часы, украденные кем-то ещё; вазочка, которую стащила бабушка с деменцией... Музей психотерапевтических преступлений. Антон улыбнулся. Ему нравилась эта идея. Музей. Где каждый экспонат — это чьё-то безумие, чья-то любовь, чьё-то отчаяние. И его улитка была бы там. Первой. Самой важной. — А что, если он выбросит её? — вдруг спросил он, и голос его прозвучал неуверенно. — Просто возьмёт и выбросит? Позов посмотрел на него серьёзно. — Тогда ты поймёшь, что он не стоит твоих чувств. И украденных улиток. — Но он стоит, — тихо сказал Антон. — Он стоит всего. Журавль вздохнул. — Блин, Антон. Ты действительно влюбился. По уши. В своего психотерапевта. Это же... это же как в плохом романе. — В хорошем, — поправил Антон. — В очень хорошем. Они просидели в баре ещё пару часов. Позов говорил о своей работе — он был редактором в маленьком издательстве, которое выпускало странные, никому не нужные книги. Журавль рассказывал о новых знакомых, о том, как пытался заняться спортом, но бросил после первой тренировки. Антон слушал вполуха, время от времени нащупывая улитку в кармане. Ему было тепло, безопасно, почти хорошо. Потому что друзья были рядом. Потому что они принимали его таким — безумным, импульсивным, ворующим улиток. Потому что они не осуждали. Ну, осуждали, но всё равно оставались рядом. — Ладно, — наконец сказал Позов, расплачиваясь. — Пора. Завтра на работу. А тебе, Антон, совет: выкинь улитку. Серьёзно. Это не стоит проблем. — Не выкину, — сказал Антон. — Тогда хоть не признавайся, что украл, — взмолился Журавль. — Скажи, что нашёл. Или что тебе подарили. Что угодно, только не правду. Антон кивнул, но знал, что соврёт. Если вообще скажет что-то. Может, и правда лучше оставить анонимно. Чтобы Арсений гадал. Чтобы думал о нём. Даже если думал: «Какой же идиот подкинул мне улитку?» Они вышли на улицу. Ночь была холодной, звёздной. Антон закурил — первую сигарету за день. Дым щипал лёгкие, но было приятно. — Спасибо, — вдруг сказал он. — За что? — удивился Позов. — За то, что не сдали меня в полицию. И за пиво. И за всё. Журавль хлопнул его по спине так, что Антон чуть не упал. — Да ладно тебе. Мы же друзья. Друзья должны друг друга покрывать. Даже если они воруют улиток для своих психотерапевтов. Они разошлись на перекрёстке. Позов — налево, Журавль — направо, Антон — прямо. Он шёл медленно, наслаждаясь тишиной ночного города. В кармане улитка отстукивала ритм по его бедру. Он думал об Арсении. О том, что тот, наверное, уже дома. Сидит в своём кабинете, читает что-то умное, пьёт чай. Или, может, смотрит в окно. И думает. О чём? О работе? О пациентах? О нём? «Нет, — подумал Антон. — Не обо мне. Он не думает обо мне. Он профессионал. Он не должен думать». Но он надеялся. Глупо, наивно, по-детски надеялся, что где-то там, за километрами ночного города, Арсений думает о нём. Хотя бы иногда. Хотя бы краем сознания. Он достал улитку, посмотрел на неё при свете фонаря. Бронза блестела тускло, таинственно. — Ты будешь у него, — прошептал он. — И он будет смотреть на тебя и вспоминать. Обещаю. Он сунул улитку обратно в карман и пошёл быстрее. Домой. Где его ждала комната с сорока семью трещинами на потолке. И бессонная ночь. И мысли. Всегда мысли. Но теперь у него была улитка. И план. Безумный, абсурдный, но план. И это было лучше, чем ничего.