Дождь из яблок

Утро было теплым и тихим, словно город задержался под одеялом, не желая начинать понедельник. Ирина забрала Софочку ровно в восемь — деловито, без лишних слов, лишь кивнув на прощание и бросив Арсению короткое: «Не забудь про ортодонта в среду». Дверь закрылась, и в квартире воцарилась та особая тишина, которая наступает после детского смеха и топота маленьких ног. Тишина, которая кажется слишком громкой. Антон стоял на кухне, допивая вторую чашку кофе, которую приготовил скорее по привычке, чем от желания. Он смотрел в окно на мокрый от ночного дождя асфальт, чувствуя, как беспокойство клубится у него под рёбрами, холодное и неотвязное. Весь вчерашний вечер, несмотря на смех и блёстки, его не покидала мысль о том, что произойдёт, когда Софочка уедет. И вот этот момент настал. За его спиной раздались шаги. Неспешные, тяжёлые. Арсений подошёл к кофейной машине, налил себе эспрессо, потом облокотился о стойку, прямо напротив Антона. Он молча смотрел на него через стол, попивая из крошечной чашки. Его лицо было невозмутимым, но в уголках глаз притаились едва заметные морщинки — следы вчерашнего смеха или новой насмешки. Он выждал ровно столько, чтобы напряжение стало почти осязаемым, и тогда произнёс, голосом ровным и деловым: — Ну что, пошли исполнять твою мечту? Антон вздрогнул так, что кофе плеснулся из чашки на стол. — Что? — выдавил он, хотя прекрасно понял. — Мечту, — повторил Арсений, не моргнув. — Супружеский долг, так сказать. Обещал же. Дочка уехала, время есть. Или ты передумал? Антон почувствовал, как жаркая волна краски заливает его лицо, шею, уши. Он попытался сделать глоток кофе, чтобы выиграть время, но обжёг язык. — Я... это... — он закашлялся. — Какая мечта? Я не... это не мечта. Это просто... естественное развитие событий. — Ага, естественное, — кивнул Арсений, поставив чашку. — Которое ты сформулировал как ультиматум вчера в машине. Я чётко помню: «Почему у нас не было секса?» Ну вот, устраняем недоработку. Утро, как говорится, вечера мудренее. Антон чуть не поперхнулся. — Утром... утром люди не занимаются сексом, — выпалил он первое, что пришло в голову. — Это... неэтично как-то. Надо ночью. Или вечером. При свечах. А утром все спешат, сонные... Арсений медленно поднял бровь. На его губах заплясала та самая, опасная усмешка, которую он пытался скрыть, но тщетно. — Интересная теория. А статистику ты откуда взял? Или это твой личный опыт? — Он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. — А, ну да, личный опыт у тебя в этом вопросе, прости, небогатый. Тогда доверимся классике. Но вечер — так вечер. Договорились. Буду ждать с нетерпением. Он произнёс это с такой ледяной, деланной серьёзностью, что Антону захотелось либо убежать, либо швырнуть в него чашкой. Но он сделал лишь глоток воздуха и кивнул, стараясь выглядеть так же невозмутимо. — Ладно. Вечером так вечером. Арсений кивнул, развернулся и пошёл в свой кабинет, оставив Антона одного с бьющимся сердцем и пролитым кофе. День растянулся, как жвачка. Антон пытался заниматься обычными делами — убраться в квартире, почитать, посмотреть что-то на телефоне. Но ничего не получалось. Его руки отказывались слушаться. Он уронил стеклянную вазу (к счастью, пустую), когда пытался вытереть пыль. Рассыпал пачку чая, заваривая себе новую порцию. Сел не на тот стул и чуть не перевернулся вместе с ним. Каждый раз, когда он что-то ронял или спотыкался, из кабинета доносился тихий, сдавленный звук — то ли вздох, то ли смешок. Арсений, видимо, не работал, а сидел и ждал. И наблюдал. Около полудня Арсений вышел на кухню, чтобы сделать себе сэндвич. Антон в это время пытался собрать рассыпанный чай совком, красный от стыда. — Осторожнее, — невозмутимо сказал Арсений, проходя мимо. — А то до вечера не доживём. Или ты специально создаёшь себе травмы на пути к постели, чтобы было оправдание? — Я не специально! — огрызнулся Антон. — Просто... руки не слушаются. — Понимаю. Нервы. — Арсений достал хлеб, сыр, ветчину. Он делал всё медленно, точно, как хирург перед операцией. — Кстати, о постели. Ты уже думал о позах? А то я не хочу показаться старомодным, но планирование — ключ к успеху. Антон замер с совком в руке. Его мозг на секунду отключился. — Позах? — тупо переспросил он. — Ну да. Их, знаешь ли, много. Классические, экспериментальные, акробатические... — Арсений намазывал масло на хлеб, не глядя на него. — Я, конечно, не специалист по камасутре, но базовые варианты помню. Миссионерская, например. Надеюсь, ты не против традиций? Или хочешь что-то более... динамичное? Догги-стайл, например. Или на боку. На боку, кстати, удобно, особенно если партнёр меньше ростом. А ты, вон, какой компактный. Каждое слово било по Антону, как молоток. Он стоял, чувствуя, как горит не только лицо, но и вся кожа под одеждой. Его язык онемел. — Я... я не думал, — пробормотал он. — Надо думать, — с лёгким укором сказал Арсений. — Это же твоя инициатива. Ты должен хотя бы примерно представлять, чего хочешь. Или доверишься моему опыту? Хотя мой опыт, надо признать, слегка запылился. Он откусил от сэндвича, тщательно пережёвывая, его глаза изучали Антона с холодным, почти научным интересом. — Я... доверюсь, — сдавленно сказал Антон, чувствуя себя полным идиотом. — Отлично. Значит, решу я. Как главный по процессу. — Арсений кивнул, будто поставил галочку в ментальном списке. — Тогда следующий вопрос: прелюдия. Тебе нравится долгая? Или быстрая? Я, помнится, в прошлый раз довольно долго возился, но ты вроде не жаловался. Наоборот, даже похвалил. Антон издал странный писклявый звук. Он больше не мог этого выносить. Он бросил совок, вскочил и почти побежал в свою (их) спальню, хлопнув дверью. За дверью он услышал короткий, откровенный смех Арсения. В спальне он сел на кровать, уткнувшись лицом в ладони. «Боже, что я наделал? Зачем я вообще завёл этот разговор?» Но было поздно. Машина запущена. И Арсений, судя по всему, намерен довести это до логического конца с максимальным садизмом. Чтобы как-то успокоиться и почувствовать себя хоть немного подготовленным, Антон взял свой ноутбук. Он сел в угол кровати, прикрывшись одеялом, как щитом, и с осторожностью вора вбил в поисковик: «секс между мужчинами первый раз». Потом, покраснев ещё сильнее, добавил: «как подготовиться». Он лихорадочно кликал по ссылкам, читая советы, которые казались одновременно пугающими и абсурдными. «Расслабьтесь». «Используйте много лубриканта». «Не торопитесь». «Коммуникация с партнёром — ключ к успеху». Последнее вызвало у него истерический внутренний смех. Их «коммуникация» сегодня сводилась к допросу о позах за завтраком. Он углубился в чтение, стараясь запомнить хоть что-то, когда дверь в спальню без предупреждения открылась. Антон вздрогнул так, что ноутбук подпрыгнул у него на коленях. Он инстинктивно, с панической резкостью, захлопнул крышку. Звук был громким, как выстрел. В дверях стоял Арсений. Он не стучал. Просто вошёл. В руках он держал две чашки чая. Его взгляд перешёл с испуганного лица Антона на захлопнутый ноутбук, потом снова на лицо. Он ничего не сказал. Просто стоял, и в его глазах читалось слишком многое: понимание, насмешка, может быть, даже капля того самого раздражения, которое он всегда испытывал к Антоновой непредсказуемости. — Чай принёс, — наконец произнёс он, ставя одну чашку на тумбочку у кровати. — Кажется, ты нуждаешься в успокоительном. — Спасибо, — прохрипел Антон, не в силах оторвать взгляд от его лица. Арсений взял свою чашку, отхлебнул, потом облокотился о косяк двери. — Исследуешь теорию? — спросил он мягко. — Правильно. Практика без теории слепа. Нашёл что-то полезное? Антон сглотнул. Он чувствовал себя пойманным с поличным на месте преступления. — Немного, — буркнул он. — И что же советуют эксперты? — Арсений сделал ещё один глоток. Его тон был любопытным, без издёвки, но от этого было только страшнее. — Ну... расслабиться. Не торопиться. — Антон пробормотал это, глядя в одеяло. — Мудрые советы, — кивнул Арсений. — Особенно про расслабление. Его, кстати, никто не отменял. Даже если партнёр ведёт себя как занудный экзаменатор. — Он помолчал. — Я, кстати, не зануда. Я просто... люблю порядок. Даже в хаосе. Он сказал это так тихо, что Антон поднял на него глаза. И на секунду ему показалось, что в этих синих глазах мелькнуло что-то похожее на смущение. Или на усталость от этой игры. Но мгновение длилось недолго. Арсений выпрямился. — Ладно, не буду мешать твоей научной работе. К ужину будь готов. И, Антон... — он сделал паузу на пороге. — Не перегружай мозг. Иногда лучше просто чувствовать. Ты, кажется, это умеешь. Когда не паникуешь. И он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Антон остался сидеть, глядя на закрытую дверь, потом на ноутбук. Он медленно открыл его. Экран погас. Он больше не хотел ничего читать. Оставшуюся часть дня он провёл в странном, полусонном состоянии. Он помыл посуду. Переставил книги на полке. Полил цветы, которые Арсений, как выяснилось, держал больше для вида, чем из любви к растениям. Он делал всё медленно, механически, стараясь не думать. Но мысли возвращались, как навязчивые мухи. Около шести он зашёл на кухню и решил приготовить ужин. Это было что-то знакомое, рутинное. Он достал курицу, овощи, начал резать. Движения ножа успокаивали. Запах лука и чеснока на горячем масле наполнял кухню домашним, почти обыденным ароматом. Он сварил гречку, сделал соус. Всё как обычно. Как будто это был любой другой вечер. Как будто за дверью кабинета не сидел человек, с которым ему предстояло... Нет, не думать. Арсений вышел из кабинета, когда ужин был почти готов. Он молча сел за стол, наблюдая, как Антон расставляет тарелки, разливает воду. Он не шутил, не подкалывал. Он просто сидел, и его лицо в свете кухонной лампы казалось очень серьёзным. — Пахнет хорошо, — сказал он наконец. — Спасибо, — кивнул Антон, садясь напротив. Они ели почти молча. Изредка Арсений комментировал что-то о работе, о звонке от Сережи. Антон отвечал односложно. Напряжение висело в воздухе, густое, как туман. Но это было уже другое напряжение — не от паники и стыда, а от ожидания. Тяжёлого, неотвратимого. Когда они помыли посуду (Арсений мыл, Антон вытирал — их немой ритуал), наступил вечер. Настоящий. Тот самый, который Антон так глупо выпросил себе как отсрочку. Они оказались в гостиной. Арсений включил телевизор, переключая каналы без интереса. Антон сидел на другом конце дивана, сжавшись в комок, глядя на экран, но не видя его. Часы пробили десять. Арсений выключил телевизор. Резкий щелчок отозвался в тишине квартиры. Он повернулся к Антону. Его лицо в полумраке было нечитаемым. — Ну что, — сказал он тихо. — Вечер наступил. Свечей, правда, нет. Но электричество есть. Антон посмотрел на него. Его сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Всё. Отсрочка кончилась. Арсений смотрел на него ещё несколько секунд, его лицо оставалось непроницаемым в полумраке гостиной. А потом он выдохнул — долгим, усталым выдохом, в котором растворилось всё сегодняшнее напряжение, вся игра, вся показная строгость. Его взгляд смягчился, стал каким-то тёплым и грустным одновременно. — Боже, — тихо сказал он, голос его был низким, почти шёпотом. — Мой хороший. Как же ты загнался. Он не стал ждать ответа. Просто раскрыл объятия, широко, безо всякой театральности. Приглашение. Убежище. Антон замер, глядя на эти протянутые к нему руки. Всё его тело, сжатое в комок страха и ожидания, вдруг дрогнуло. Он медленно, почти неверяще, перелез через подушку дивана, подполз к Арсению и робко устроился у него на коленях, боком, как ребёнок. Он прижался к его груди, уткнулся лицом в тёплую, знакомую шею, в складку между плечом и ключицей. Там пахло кожей, чистым хлопком его футболки и тем самым горьковатым одеколоном. Арсений обнял его, одна рука легла на спину, другая — на затылок, пальцы погрузились в кудри. Он начал гладить — медленно, широкими, успокаивающими движениями, проводя ладонью по тонкой ткани футболки Антона, чувствуя под ней очертания позвонков, рёбер, узкие лопатки. — Всё хорошо, — шептал он ему прямо в ухо, губы касались мочки. — Всё хорошо, сорока. Никто тебя не торопит. Никто не заставляет. Антон вздохнул, и это был первый за сегодня по-настоящему глубокий вдох. Всё его тело начало расслабляться, растекаться по тёплым, твёрдым бёдрам Арсения. Он тыкался холодным кончиком носа в его кожу, потом губами, ища ещё больше тепла, ещё больше этого успокаивающего запаха. Арсений целовал его в щёку — сначала легонько, потом ещё, ещё, покрывая нежными, едва ощутимыми прикосновениями всю её поверхность, от скулы до уголка рта. Он терся своей щетиной (лёгкой, вечерней) о его нежную кожу, чувствуя, как та подрагивает. — У тебя какая-то гиперфикс... на моих щеках, — пробормотал Антон, его голос был приглушённым, пробивающимся сквозь ткань футболки Арсения. Арсений фыркнул, и его грудь под щекой Антона вибрировала. — Может быть. Они у тебя... невероятные. Мягкие. Как у щенка. — Он продолжил целовать, теперь уже переходя к виску, к линии бровей. — И пахнешь ты сейчас... страхом и домашним чем-то. Странная комбинация. Мне нравится. Его ладонь на спине Антона не останавливалась. Она скользила вверх-вниз, то гладя, то слегка надавливая, разминая зажатые мышцы. Большие пальцы вырисовывали круги у основания позвоночника. Антон начал тихо посапывать, его дыхание становилось глубже, ровнее. Но вместе с расслаблением приходило и другое. Тёплая, знакомая тяжесть внизу живота. Лёгкое, непроизвольное движение бёдрами, едва заметное трение об ткань Арсениевых штанов. Арсений это почувствовал. Его рука на спине замерла на секунду. — О, — прошептал он, и в его голосе появилась та самая, хрипловатая нотка, которая всегда сводила Антона с ума. — Кажется, кто-то просыпается. Несмотря на весь свой испуг. Антон ничего не ответил, только глубже зарылся лицом в его шею, но его бёдра сделали ещё одно, уже более осознанное движение. — Антон, — мягко, но твёрдо сказал Арсений. — Давай пойдём в спальню. Хорошо? Здесь... неудобно. Антон покачал головой, не отрываясь от него. — Не хочу. Хочу тут. На диване. — На диване тесно. И жёстко. — А здесь... здесь всё пахнет тобой. И мы тут сидели. С Софочкой. И ты смеялся. — Это было сказано так детски, так прямо, что у Арсения перехватило дыхание. Он помолчал, потом кивнул, его подбородок коснулся макушки Антона. — Ладно. Диван так диван. Только дай мне сходить за... средствами. Чтобы не прерываться потом. Антон кивнул, но не отпускал его. Арсению пришлось мягко отодвинуть его, усадить на диван. Антон тут же сжался, обхватив себя руками, но глаза его уже не были испуганными. Они были тёмными, влажными, полными ожидания. Арсений вышел из гостиной. Антон слышал его шаги в коридоре, щелчок дверцы в спальне. Он сидел, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца, к тишине квартиры. Ему было тепло от прикосновений, от поцелуев. И страшно. И невероятно возбуждённо. Всё смешалось в один густой, сладкий коктейль. Арсений вернулся быстро. В руках у него был знакомый флакон с лубрикантом и небольшая салфетка. Он поставил всё на журнальный столик, потом подошёл к дивану и, не говоря ни слова, мягко, но уверенно уложил Антона на спину. Подушки оказались под головой, сам диван был узковат, но это не имело значения. Арсений встал на колени между его раздвинутых ног. Он смотрел на Антона — на его раскрасневшееся лицо, на полуоткрытые губы, на глаза, которые смотрели на него снизу вверх с полным доверием и остатками страха. — Ты красивый, — тихо сказал Арсений, проводя большими пальцами по его щекам. — Особенно вот так. Раскрытый. Доверяющий. — Он наклонился и поцеловал его в губы. Медленно, сладко, без спешки. Антон ответил на поцелуй, его губы дрожали. Арсений оторвался, его дыхание стало немного сбивчивее. Он взялся за пояс пижамных штанов Антона — мягких, с рисунком в виде маленьких самолётиков (подарок Софочки, который он стыдливо носил, когда Арсения не было дома). Он стянул их вниз, вместе с боксёрками, до самых щиколоток, а потом и совсем снял, откинув на пол. Оставил только носки — тёплые, шерстяные, — и футболку, которая задралась, открывая мягкий, бледный живот и следы от резинки трусов. Арсений смотрел на него — на это хрупкое, дрожащее тело, на уже наполовину возбуждённый член, на бёдра, инстинктивно разведённые в стороны. Его взгляд был тяжёлым, влажным, полным такого желания, что Антон почувствовал, как по его коже бегут мурашки. — Не прячься, — сказал Арсений, когда Антон попытался прикрыть руками пах. — Позволь мне посмотреть. Я так долго ждал. Он взял флакон, выдавил на пальцы прозрачный, холодный гель, согрел его. Потом его рука мягко легла на внутреннюю поверхность бедра Антона, погладила её, почувствовала дрожь. — Расслабься, сорока, — шептал он, наклоняясь, чтобы снова поцеловать его в живот, чуть ниже пупка. — Я буду очень медленно. Обещаю. Антон кивнул, зажмурился, когда почувствовал, как смазанный, тёплый палец находит его вход. Прикосновение было осторожным, почти невесомым. Палец не давил, а просто касался, гладил, позволяя мышцам привыкнуть к ощущению, к скользкости. — Дыши, — напоминал Арсений, его губы были сейчас у самого его уха. — Дыши глубоко. Антон попытался. Воздух вошёл в лёгкие неровной волной. И в этот момент два пальца медленно, но неотвратимо вошли внутрь. Было тесно. Непривычно. Но не больно. Только странно. И очень интимно. Антон выдохнул стоном. — Вот так, — похвалил Арсений, его палец оставался неподвижным. — Всё хорошо. Чувствуешь? — Да, — прошептал Антон. Его руки вцепились в края дивана. Арсений начал двигать пальцами — крошечными движениями вперёд-назад, позволяя мышцам растягиваться, привыкать. Потом вошёл глубже. Антон застонал уже громче, его спина выгнулась. — Ты... ты так хорошо принимаешь, — хрипло проговорил Арсений, и его голос был полон неподдельного изумления и похоти. — Такой тесный... Его пальцы согнулись внутри, начали искать. И нашли. То самое место. Антон вскрикнул, дернувшись всем телом, как от удара током. Белая, ослепительная искра взорвалась где-то в глубине. — Д-а! — вырвалось у него. — Вот... вот тут! — Да, тут, — подтвердил Арсений, и его пальцы снова нажали на простату, заставив Антона выгнуться ещё сильнее. — Мой хороший мальчик. Это унизительное, возбуждающее слово заставило Антона стонать уже непрерывно, тихо, на высокой ноте. Его тело начало плыть, сознание затуманилось от волн удовольствия, которые катились от того места по всему телу. Он был полностью открыт, растянут, подготовлен. И он хотел большего. — Арс... — застонал он, его бёдра сами по себе разъехались ещё шире, колени согнулись, приподнялись, открывая всё, приглашая. — Пожалуйста... теперь... Арсений замер. Он медленно вытащил пальцы, заставив Антона жалобно вздохнуть от потери. Потом встал. В свете торшера Антон увидел, как он расстёгивает свои брюки, стягивает их, вместе с нижним бельём. Увидел его возбуждение — внушительное, уже давно готовое. Ужас и вожделение смешались в нём в один клубок. Арсений взял ещё лубриканта, нанёс на себя, густо. Потом снова встал на колени между его ног. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным, на лбу выступили капельки пота. — Антон, — сказал он, глядя ему прямо в глаза. — Смотри на меня. Не закрывай глаза. Хочу видеть тебя. Антон кивнул, его губы дрожали. Он не мог оторвать взгляда от его глаз — тёмно-синих, почти чёрных сейчас от расширившихся зрачков. Арсений взял себя в руку, направил. Осторожно, медленно, он начал входить. Первое ощущение было... подавляющим. Не боль, а давление. Огромное, неумолимое, заполняющее всё пространство внутри. Антон хныкнул, его пальцы впились в плечи Арсения, ногти вонзились в кожу. — Тихо, тихо, — шептал Арсений, останавливаясь, давая ему привыкнуть. Его лицо было искажено усилием сдержаться. — Дыши. Просто дыши. Всё хорошо. Я внутри. Он говорил это с таким благоговением, с таким трепетом, что слёзы выступили на глазах. Он попытался дышать, как его учили — глубоко, животом. И понемногу тело начало поддаваться, принимать, обволакивать. Арсений двинулся — крошечный толчок вперёд. Потом ещё. Медленно, миллиметр за миллиметром, он погружался глубже. Антон стонал, его голос срывался на высоких, надтреснутых нотах. Было полно. Невыносимо полно. И в то же время — потрясающе. Когда он был внутри полностью, они оба замерли. Дышали в унисон — часто, прерывисто. Арсений наклонился, прижался лбом к его лбу. — Боже, — выдохнул он, и его голос был полон чего-то похожего на молитву. — Антон... ты... это невероятно. Антон не мог говорить. Он мог только чувствовать. Чувствовать это наполнение, эту жаркую, пульсирующую связь. Он обнял Арсения за шею, притянул к себе, целуя его в губы, в щёки, в веки. — Двигайся, — прошептал он наконец. — Пожалуйста. Арсений послушался. Он начал двигаться — медленно, почти лениво, вытягиваясь почти полностью, чтобы потом снова погрузиться в эту обжигающую тесноту. Каждое движение было продуманным, выверенным, будто он изучал реакцию Антона на каждый миллиметр своего пути. И Антона разносило. С каждым толчком волна удовольствия, острая и сладкая, прокатывалась от самого низа живота, где что-то болезненно и блаженно сжималось, по всему телу, к кончикам пальцев, к взмокшим вискам. Он извивался на узком диване, его спина выгибалась, отрываясь от поверхности, пятки скользили по ковру. Стоны вырывались из его горла непрерывным потоком — высокими, сдавленными звуками, которые обрывались на каждом выдохе. — Да... да, вот так... — шептал он, его глаза были закрыты, брови сведены от наслаждения. — Ещё... Арс, пожалуйста, ещё... — Чего ещё, сорока? — хрипло спрашивал Арсений, не останавливаясь. Его дыхание стало тяжелее, но контроль не ослабевал. — Глубже? Или быстрее? — Всё... и то, и другое... — лепетал Антон, его руки беспомощно цеплялись за плечи Арсения, за его бицепсы, ощущая, как те напрягаются с каждым движением. В какой-то момент, когда Арсений сделал особенно глубокий толчок, задев что-то очень чувствительное, Антон инстинктивно дёрнулся назад, попытался отползти, но диван был узок, а Арсений оказался проворнее. Его большие, тёплые ладони мгновенно схватили Антона за бёдра, за мягкие косточки таза, прижали к себе, не давая отдалиться ни на миллиметр. — Куда это ты собрался? — прозвучал над ним низкий, насмешливый голос. Арсений смотрел на него сверху вниз, его лицо было покрыто лёгкой испариной, волосы прилипли ко лбу. — Никуда ты не денешься. Принял — терпи. И он снова вошёл в него, на этот раз с более ощутимой силой, заставив Антона вскрикнуть. Но это был крик не боли, а чего-то такого, что было сильнее любого страха. Постепенно ритм ускорился. Медленные, вымеренные толчки сменились более уверенными, настойчивыми. Арсений нашёл угол, который заставлял Антона взвизгивать каждый раз. И вот, после особенно глубокой серии движений, Антон совсем поплыл. Его глаза закатились, веки задрожали, тело обмякло, став податливым и почти невесомым. Стоны превратились в тихое, беспрерывное скуление. Арсений почувствовал это — то, как мышцы внутри внезапно стали более пластичными, как дыхание Антона стало поверхностным, порывистым. Он остановился. Замер глубоко внутри, не двигаясь. Антон, потерявший точку опоры в этом ритме, жалобно заныл. Его бёдра попытались пошевелиться, насадиться обратно, найти потерянное трение, но Арсений крепко держал его за таз. — Ой-ой, — тихо, с явным удовольствием произнёс Арсений. — Кто-то у нас успел совсем поплыть. Вырубается. — Он одной рукой отпустил бедро и мягко хлопнул Антона по щеке, не сильно, но достаточно, чтобы привлечь внимание. — Эй, вернись. Не выключайся. Я ещё не закончил. Антон медленно открыл глаза. Они были мутными, невидящими, полными какой-то блаженной пустоты. Он с трудом сфокусировался на лице над собой. — Арс... — прошептал он беззвучно. — Я здесь, — ответил Арсений и снова начал двигаться, но теперь уже совсем медленно, почти болезненно растягивая каждый момент входа и выхода. Он наблюдал, как лицо Антона искажается от этого нарочитого темпа — то в предвкушении, то в разочаровании, когда он выходил почти полностью. Когда он снова погрузился особенно глубоко, растягивая его, Антон пыхнул, на лбу его появилась недовольная морщинка. — Ох... да ну... — выдохнул он, и в его голосе прозвучало настоящее раздражение. — Отрастил себе... и теперь мне за это отдуваться... Нечестно... Арсений замер на секунду, а потом его грудь сотряс тихий, сдавленный смех. Он наклонился, прижался лбом к его плечу, и его плечи тряслись. — Виноват, — прохрипел он, смеясь. — В следующий раз приду с усечённой версией. Устроит? — Не... не надо усечённую, — быстро пробормотал Антон, уже жалея о своей жалобе. — Просто... не останавливайся так. Но Арсений, кажется, решил, что остановок было недостаточно. Видя, как Антон снова начинает беспокойно елозить, пытаясь контролировать темп, он решительно прижал его всего к дивану. Он навалился на него сверху всем своим весом — тяжёлым, тёплым, потным. Одна его рука снова вцепилась в таз Антона, буквально пригвоздив его к месту, а другая обхватила его за затылок, пальцы впились в волосы, не позволяя отворачиваться. — Довольно ёрзать, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, прямо у самого уха Антона. — Лежи и принимай. Как полагается. И он начал двигаться по-новому. Уже не просто толчки, а глубокие, мощные, размашистые движения, каждый из которых заставлял диван поскрипывать, а тело Антона податливо прогибаться. Он целился точно, без промаха, и каждый раз, когда он попадал по простате, Антон издавал громкий, сдавленный стон, его тело дёргалось в судороге наслаждения. — Д-а-а! Вот... вот тут! — кричал он, уже не в силах сдерживаться. — Блять, Арс, именно тут! Звуки становились слишком громкими. Арсений, не прекращая движений, на секунду прикрыл его рот ладонью. — Тише, сорока, — прошептал он, его губы коснулись его виска. — Соседи вызовут участкового. Или, что хуже, ассоциацию собственников. Представь объяснительную: «Занимался сексом со своим психологом на диване, орал слишком громко»… Антон попытался что-то сказать сквозь его пальцы, но получился лишь невнятный, влажный звук. Его глаза были полны слёз от смеха и переполняющих ощущений. И всё это время его собственное возбуждение, тщетно ищущее разрядки, становилось почти болезненным. Его рука потянулась вниз, инстинктивно, но Арсений поймал его за запястье и прижал к дивану над головой. — Нет-нет, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала та твёрдая, не терпящая возражений нотка. — Без рук. Договорились же. Ты кончишь вот так. От меня. От того, что я делаю с тобой. — Не могу... — застонал Антон, и в его голосе была настоящая мольба. — Арс, пожалуйста, я не выдержу... — Выдержишь, — невозмутимо возразил Арсений, меняя угол, чтобы стимуляция стала ещё невыносимее. — Ты крепкий. И я тебе помогу. Он продолжил. Его ритм был безжалостным и в то же время выверенным — он не доводил Антона до края, а держал его на самой грани, то ускоряясь, то снова замедляясь, когда чувствовал, что тот вот-вот сорвётся. Это была пытка. Самая сладкая, самая изощрённая пытка, какую только можно представить. Антон метался под ним, его сознание то уходило в белую пелену наслаждения, то возвращалось от очередного глубокого толчка или от щипка за бедро, или от поцелуя, который Арсений вдруг спускал ему на губы, чтобы заглушить его стоны. В какой-то момент перегрузка стала слишком сильной. Глаза Антона закатились, его тело обмякло, дыхание стало ровным, но очень поверхностным. Он буквально выключился, уплыл в какое-то своё измерение, где были только волны удовольствия и голос Арсения где-то далеко. Арсений снова остановился. Он вытащил себя почти полностью, наблюдая, как Антон бессознательно, жалобно постанывает от пустоты. Потом он взял его за подбородок, заставил поднять голову. — Антон, — сказал он строго. — Открой глаза. Смотри на меня. Веки Антона затрепетали, с огромным трудом приоткрылись. Взгляд был стеклянным, неосознанным. — Вот так, — похвалил Арсений, мягко хлопнув его по щеке. — Не уплывай. Оставайся со мной. Хочу видеть, как ты кончаешь. Видеть твои глаза. И он снова вошёл в него, на этот раз задав такой глубокий, медленный, разрывающий темп, что Антон закричал — тихо, сдавленно, потому что голос уже был сорван. Он смотрел на Арсения, на его сосредоточенное, прекрасное в своей жестокой нежности лицо, и чувствовал, как внутри него всё закручивается в тугой, раскалённый узел. Оргазм приближался не как взрыв, а как медленное, неотвратимое затопление. Оно поднималось из самой глубины, из того места, где Арсений был сейчас, и растекалось по всем конечностям, лишая сил, разума, всего. Арсений видел это. Видел, как глаза Антона темнеют, как губы раскрываются в беззвучном крике, как всё его тело начинает мелко, часто дрожать, готовое взорваться. — Вот сейчас, — прошептал он, ускоряясь, но всё ещё сохраняя контроль. — Сейчас, мой хороший. Кончай. А потом это накрыло его — не волной, а целым цунами. Оно пришло не из одного места, а сразу отовсюду. Из глубины таза, где Арсений был сейчас, из низу живота, сведённого судорогой, из самого позвоночника — острая, почти болезненная молния удовольствия ударила по всем нервным окончаниям разом. Его вывернуло наизнанку. Тёплая, липкая волна выплеснулась между их тел, на его собственный живот, на футболку, которая уже ни от чего не защищала. Стон, вырвавшийся из его груди, был немым, беззвучным — воздуха просто не было, чтобы его озвучить. Сознание не погасло, а взорвалось белым светом, а затем схлопнулось в крошечную, тёмную точку. Он не почувствовал, как Арсений, сдавленно застонав, находит своё завершение внутри него, заполняя его теплом другого рода. Он не почувствовал ничего, кроме оглушительной тишины и абсолютной пустоты, в которую провалился. Когда он пришёл в себя, прошло, наверное, пара минут. Может, больше. Он открыл глаза и увидел потолок гостиной. Потом почувствовал влажную, мягкую ткань на своём животе. Арсений, сидя на краю дивана, аккуратно, с сосредоточенным видом хирурга, вытирал его тёплой, влажной салфеткой. Его движения были медленными, бережными, будто он боялся разбудить. — Вот и хорошо, — ворковал он тихо, почти для себя. — Мой бедный, совсем измочалился... Антон устало стонул, пытаясь пошевелиться. Каждая мышца в его теле кричала от напряжения, от непривычной нагрузки, от пережитого шока. Он чувствовал себя выжатым, пустым и в то же время невероятно тяжёлым. — Арс... — прохрипел он. Арсений вздрогнул, отвлёкшись от своего занятия, и посмотрел на него. Его лицо было мягким, размягчённым, без следов прежней иронии или строгости. — Я здесь. Ты в порядке. — Что... что это было? — Антон с трудом повернул голову, глядя на него мутными глазами. — Почему... почему так сильно? Я же... я же не должен был... так... Он не мог подобрать слова. Это было за гранью любого его предыдущего опыта. Отсутствующего. За гранью даже самых смелых фантазий. Арсений хмыкнул, откладывая салфетку. Он на секунду задумался, его брови сдвинулись. — Хм. Хороший вопрос. — Он провёл рукой по своему лицу, смахивая пот. — Я тоже, признаться, удивился. Думаю... это из-за того, как ты вообще чувствуешь. Твои эмоции — они всегда на максимуме. Радость, страх, злость, обида... всё это у тебя с десятикратной силой. Из-за... ну, знаешь, твоего пограничного. — Он сделал паузу, подбирая слова, чтобы не звучало как диагноз с карточки. — Секс, удовольствие... они тоже входят в этот спектр. Ты не просто чувствуешь. Ты проживаешь это всем своим существом. Без полутонов. Поэтому и выбивает с ног. Антон слушал, и его глаза наполнились какой-то странной смесью понимания и новой тоски. Он жалобно стонал, закрывая веки. — Это... слишком. Устал. — Знаю, что устал, — сказал Арсений, но его голос не был сочувствующим. Он был твёрдым. — Но сейчас спать нельзя. Ты в гипогликемии, наверное, и обезвожен. Сначала надо прийти в себя. Поесть, попить. А потом уже отключишься. — Не хочу, — капризно пробормотал Антон, пытаясь перевернуться на бок, свернуться калачиком и забыться. Но диван был узок, а Арсений оказался быстрее. Он схватил Антона под мышки и, с лёгким усилием, усадил. Тело Антона было вялым, непослушным, он почти повис на его руках. — Не хочешь — заставим, — безжалостно заявил Арсений. — Сиди. Не падай. Он встал, натянул свои сброшенные штаны, не застёгивая их, и прошёл на кухню. Антон сидел, сгорбившись, глядя на свои оголённые ноги в носках, на пятна на футболке. Он чувствовал себя разбитым, опустошённым и невероятно уязвимым. Через пару минут Арсений вернулся. В одной руке у него был большой стакан воды, в другой — тарелка с чем-то. Он сел рядом, придвинулся. — Пей. Маленькими глотками. Антон послушно взял стакан. Руки дрожали так, что вода расплёскивалась. Арсений помог ему, поддерживая стакан снизу. Вода была прохладной, чистой, и она будто смывала с него последние остатки огня. — Теперь ешь, — Арсений поставил перед ним тарелку. На ней лежали два куска подсушенного хлеба с тонким слоем сливочного масла и ломтиком сыра. Простейший, детский ужин. — Хоть немного. Для сил. Антон с неохотой взял один кусок, откусил. Еда казалась безвкусной, но тело, пережившее такой энергетический взрыв, требовало топлива. Он медленно жевал, под присмотром Арсения, который сидел рядом, молча наблюдая за каждым его движением. Когда хлеб был съеден, а вода выпита, Арсений с удовлетворением кивнул. — Молодец. Теперь можно. Он снова взял Антона под руки, помог ему встать. Ноги подкосились, но Арсений крепко держал его, взяв почти на руки. Антон обвился вокруг него, уткнувшись лицом в его грудь. — Не могу идти... — Никуда идти не надо. Я тебя отнесу. И он действительно поднял его — легко, несмотря на свою усталость, — и понёс по коридору в спальню. Антон висел у него на шее, его ноги болтались в воздухе. Он чувствовал себя маленьким, беспомощным и в высшей степени защищённым. В спальне Арсений бережно уложил его на кровать, на свою сторону, которая уже пахла ими обоими. Потом снял с Антона испачканную футболку, носки, аккуратно сложил их в сторону. Сам скинул свои штаны и лег рядом, натянув на них обоих одеяло. Темнота комнаты была уютной, густой. Антон прижался к нему, ища тепла, и Арсений обнял его, прижав к себе так крепко, будто боялся, что его унесёт ветром. — Спи, — прошептал Арсений, целуя его в макушку. — Ты сегодня очень красивым.