Достаточно

***

Он проснулся от того, что не мог дышать. Это было не в прямом смысле — горло оставалось свободным, в комнате хватало воздуха, форточка была приоткрыта, и с улицы тянуло сырой апрельской прохладой. Но грудь сдавило так, будто кто-то поставил на неё колено и облокотился всем весом. Парень сидел на кровати, весь мокрый от пота, и жадно хватающий вохдух. Какое-то время он смотрел в темноту перед собой. Было ощущение, что темнота смотрела в ответ. В ней не было ничего конкретного: ни лиц, ни теней, ни движения. Просто пустота, плотная и тяжёлая, как вода на большой глубине. И собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, мешая нормально дышать. Постепенно картинка медленно складывалась, как кусочки битого стекла, разбросанные на асфальте. Стена. Однотонные обои, голубые, в некоторых местах затертые до омерзения. Джокер хотел их переклеить, но так и не собрался, не успел. Теперь они казались издевательством — такие мирные, такие дурацкие, которые Вару ненавидел каждый чертов раз, столо на них посмотреть. Стол. Завален большим количеством каких-то бумажек, огрызком яблока, забытой кружкой с засохшим на дне чаем, сдавленными банками от энергетика. Рюкзак валяющийся на полу. Шторы, которые он забыл задёрнуть, а сквозь них — тусклый свет уличного фонаря, жёлтый и какой-то больной. Никакого дождя. Никакого стекла. Никаких сирен. — Чёрт, — прошептал Вару одними губами. Картаво, тихо, почти неслышно. — Опять… Голос прозвучал чужеродно в этой тишине. Словно он нарушил что-то важное. Дыхание никак не выравнивалось. Вару отчаянно сжимал простынь в кулаке — ткань была мятой, влажной от пота, собиралась в складки между пальцами — и заставил себя выдохнуть, медленно, через стиснутые зубы. Помогло слабо. А если быть точнее, то вообще не помогло. Горло всё равно оставалось сжатым, а в груди что-то ныло, словно старая ссадина. Он злился. На себя — за то, что такой слабак. На гребаный, идиотский сон, который выдернул его из нормальной темноты. Его темноты. На весь мир, который вообще устроил эту карусель с аварией, комой и контрактом с демоном. Мысли вязли, как в болоте. Перед глазами всё ещё стояло лицо Джокера — не живое, не то, каким оно было до больницы, а серое, с закрытыми глазами, с трубками во рту и носу. Лицо человека, который лежит в палате и, может быть, никогда уже не проснётся. Вару с силой отшвырнул одеяло. Оно скаталось в комок, а через мгновение сползло на пол тяжелой грудой. Он не стал его поднимать. Уже собирался плюнуть, упасть обратно на подушку и притвориться, что ничего не случилось, как делал обычно — просто кошмар, просто ночь, просто ещё один день, из бесконечной череды дерьмовых дней. Но прежде чем он сдался, услышал шаги. Тяжёлые. Мягкие. Размеренные. Едва слышные. Вару узнал их за полсекунды. Пик никогда не ходил громко, хотя мог бы — с его ростом в три метра и плечами, под которые не помещался ни один дверной проём, он должен был сотрясать пол, как небольшое землетрясение. Но демон двигался почти бесшумно, ступал на пятки, переносил вес медленно, и от этой крадущейся походки становилось ещё больше не по себе. Словно за тобой следит что-то огромное и голодное. Словно оно уже давно следит. Дверь приоткрылась без единого скрипа. Вару не смотрел в ту сторону, но краем глаза уловил, как тень от порога вытягивается, заполняет собой щель, становится шире и выше. Высокая фигура заслонила весь проём. Пик вошёл. Не спросил разрешения. Не поздоровался. Просто шагнул внутрь, и комната сразу стала теснее — будто воздух сжался, подстраиваясь под его присутствие. — Не спишь, — тихо сказал он. Он не спросил. Констатировал. Как факт: земля круглая, вода мокрая, а ты не спишь. Младший отвернулся к стене. Уткнулся носом в подушку, которая всё ещё пахла чем-то горьким — может быть, страхом? Он надеялся, что Пик не заметит. Но Пик замечал всё. Абсолютно всё. — Сплю, — буркнул Вару в подушку, очень стараясь над тем, чтобы голос звучал грубо и равнодушно. — Отвали. Но к счастью или к сожалению, он услышал шаг. Потом ещё один. Пик не отвалил. Не ушёл. — Врёшь, — сказал демон ровно, без капли эмоций. — Я чувствую. Вару замер. Он не знал, как именно работает эта демоническая штука — считывание эмоций. Пик никогда не объяснял, а Вару никогда не спрашивал, потому что не хотел казаться заинтересованным. Но факт оставался фактом: Пик всегда всё знал. Знал, когда Вару злится по-настоящему, а когда просто боится признать, что испуган. Знал, когда тот врёт про «всё нормально». Знал всё даже тогда, когда Вару сам ещё не до конца понимал, что с ним происходит. Сейчас происходило то, что он меньше всего хотел бы показывать. — Чувствуй дальше, — бросил он, не отрывая взгляда от стены, дебильной голубой стены. — Это вообще не твоё дело. Он ожидал колкости в ответ. Или равнодушного «как хочешь» и ухода — хлопка дверью, тишины, одиночества. Пик любил делать вид, что ему всё равно. Это была их привычная игра: Вару огрызается, Пик подкалывает в ответ, они расходятся каждый при своём. Но сегодня демон промолчал. Вместо этого кровать прогнулась под его весом. Это был низкий, протяжный скрип — пружины жалобно застонали, матрас просел на несколько сантиметров, и парень на секунду испугался, что старая деревянная рама сейчас треснет. Пик весил, наверное, как семь таких парней, как Вару. И когда он садился на край кровати, это было похоже на то, как если бы на надувной матрас положили каменную глыбу. Он замер, не поворачиваясь. Пик сел так близко, что до него можно было дотронуться — протяни только руку. От него пахло холодом и чем-то старинным, вроде пыльных безделушек на чердаке или камней в подвале, куда веками не заглядывал свет. Не неприятно. Протяжно. Как будто сам воздух вокруг него был старше, чем всё в этой комнате. Они молчали несколько секунд. Младший чувствовал тяжесть демона на матрасе, слышал собственное дыхание — всё ещё слишком частое, слишком громкое в этой тишине. — Кошмар, — сказал Пик. И снова не вопрос. Просто название того, что случилось. Как врач, который ставит диагноз, не спрашивая, болит ли. Парень стиснул зубы так сильно, что заныла челюсть. В голове крутилось три варианта. Первый — послать его нахуй и к чёрту, грубо, громко, чтобы Пик наконец отстал и ушёл. Второй — соврать, сказать что приснилась какая-то ерунда, контрольная или драка в школе. Третий — сказать правду. Первое было самым безопасным. Второе — бессмысленным, Пик всё равно бы понял, что это ложь. Третий… — Джокер, — тяжело выдохнул Вару. Голос предательски дрогнул на втором слоге. Картавость сделала имя брата почти детским — «Джоке», без твёрдой «р», и от этого стало ещё хуже. И сразу же, в ту же секунду, он пожалел. Потому что после этого слова в комнате стало совсем тихо. Не просто тихо — вакуумно. Пик не двигался. Не дышал — во всяком случае, Вару не слышал его дыхания, хотя обычно демон дышал редко и глубоко, как зверь после бега. Сейчас он будто превратился в статую. Только его рука, лежащая на колене, чуть сжалась в кулак и снова разжалась. Младший смотрел в стену, на голубые обои и ненавидел себя за то, что не смолчал. — …ничего страшного, — добавил он быстро, грубо, словно разрубая слова, как отборным матом одноклассников. — Забудь. Не обращай внимания. Всё нормально. Он сам не верил в это своё — «всё нормально». Пик уж тем более. Демон не забыл. Пик вообще, кажется, ничего не забывал. Он помнил каждую эмоцию, которую высосал из Вару за последние полгода. Помнил каждую вспышку ярости, каждый приступ отчаяния, каждую его обиду, каждую минуту тупой, давящей тоски, когда подросток просто лежал на кровати и смотрел в потолок, не в силах пошевелиться. Помнил — и молчал. Всегда молчал. Всегда. Вару услышал, как Пик чуть подвинулся. Ткань его одежды издала сухой шорох — что-то плотное, старое, может быть, кожа, может быть, плотный хлопок, Вару никогда не разбирался в том, что носит демон. Он же, ну, демон, мать вашу. Пару мгновений, и матрас прогнулся ещё чуть-чуть, он наклонился вперёд. И тяжёлая ладонь легла на одеяло. Прямо рядом с его рукой. В каких-то двух сантиметрах. Вару чувствовал холод, исходящий от неё — тонкий, как сквозняк из неплотно закрытого окна. Пальцы Пика были длинными, с широкими суставами, бледными. Огромными. Они лежали неподвижно, но как-то… выжидающе что-ли… Пик не взял за руку. Просто положил свою рядом, ладонью вверх, будто предлагал выбор. — Дай руку, — попросил он. Голос был низким, спокойным, без намёка на жалость — потому что Вару ненавидел жалость больше всего на свете. В нём не было и приказа. Обычная просьба: дай руку. Как — «отойди от края» или «дыши». — Зачем? — буркнул Вару в подушку, хотя сам уже все понял и без этого. — Затем. Дебильный ответ. Бессмысленный. Тавтологический. И именно поэтому — правильный. Потому что Пик не стал бы объяснять. Не умел. Или не хотел. Слова были не его стихией. Он существовал в действиях, в касаниях, в том, как молча сидел рядом, когда Вару был готов разнести всю комнату от бессилия нахер. Подросток помедлил. Секунду. Другую. Третью. Он смотрел на эту бледную ладонь, лежащую на сером одеяле, и думал о том, что если он сейчас протянет руку — это будет означать, что он слабый. Что он признаёт, что ему страшно. Что он нуждается в ком-то, кроме себя. А он не должен. Он никогда не должен. Джокер бы не протянул. Джокер бы справился сам. Но Джокер сейчас лежал в больнице с закрытыми глазами и трубками в горле, и Вару понятия не имел, справился ли он, и справится ли вообще когда-нибудь. Он надеялся. Он медленно, будто делал одолжение всей вселенной, разжал кулак. Пальцы почти не слушались — затекли от того, как сильно он сжимал простыню все это время. Но всё же перевернул ладонь, положил её на одеяло, рядом с той, что пренадлежала демону. И Пик накрыл её сверху. Это было странное ощущение. Ладонь демона оказалась холодной — не ледяной, нет, скорее как камень, который долго лежал в тени. Она накрыла его кисть целиком, вместе с пальцами, так что наружу торчали только кончики. И тяжёлой — как будто Вару держал что-то весомое, но приятное. Но он не сжал. Просто держал. И Вару почему-то перестал дрожать. Он и не замечал, что дрожал. Мелкой, противной дрожью, которая начиналась в животе и расходилась по всему телу. Но сейчас она ушла. Растворилась. Исчезла так же незаметно, как появилась. — М-м, — выдохнул Вару. Это было не слово. Просто звук. Выдох облегчения, который он не хотел бы, чтобы кто-то услышал. Но Пик услышал. Пик всегда всё слышал. Демон ничего не сказал. Просто сидел рядом, держал его руку и смотрел куда-то в стену. Или в окно. Или сквозь них — на что-то, что видит только он. Прошло, наверное, с полминуты. Может, больше — Вару перестал следить за временем. В комнате было тихо, только где-то вдалеке проехала машина, и звук шин по асфальту растаял так же быстро, как появился. Дыхание выровнялось само собой, без всяких усилий. Грудь больше не болела, не ныла. И тот липкий, тягучий ужас, который держал его в тисках после сна, куда-то отступил — не ушёл полностью, но сжался до маленького комка где-то в солнечном сплетении, с ним можно было жить, по крайней мере парню так показалось. А потом Пик лёг. Кровать снова застонала — долгим, жалобным звуком, когда трёхметровый демон устроился рядом со значительно мелким пятнадцатилетним парнем. Матрас просел так сильно, что Вару скатился к Пику, касаясь спиной, поэтому ему пришлось упереться локтем, чтобы не прижаться совсем вплотную. Это было неудобно. Тесно. Огромное тело демона занимало две трети кровати, и Вару уже открыл рот, чтобы сказать что-нибудь едкое, вроде «ты места много занимаешь, урод» или «свали на пол, твоё место там», но Пик опередил. — Ты лёгкий, — сказал он. Спокойно. Ровно. И Вару вдруг понял, что Пик говорит не про вес. Или не только про вес. Он говорит про то, как легко Вару сдувается. Как быстро ломается. Сдаётся. Как мало его на самом деле — этого колючего, грубого, вечно огрызающегося парня, который внутри состоит из одного страха и усталости. — А ты тяжёлый, — огрызнулся он по привычке. Но привычка уже не работала. Злость куда-то ушла, растворилась в темноте, как и дрожь. Осталась только усталость — тяжёлая, тёплая, тянущая вниз. Он лежал на боку, глядя в голубую стену, и чувствовал холод чужого тела через одеяло. Пик был демоном, а демоны — холодные. Но когда он находился так близко, когда его рука всё ещё держала его ладонь, это почему-то ощущалось как тепло. Как будто сам факт присутствия грел лучше любого одеяла. — …Не уходи, — неосознанно вырвалось у Вару. Он не понял, как это сказал. Слова вылетели сами, без разрешения, пробились сквозь сжатое горло и повисли в воздухе — тихие, надломленные, жалкие, неловкие. Сердце пропустило удар. Испугавшись собственной же слабости, собственной тошнотворной уязвимости, Вару тут же дёрнулся, попытался выдернуть руку, отвернуться к стене, спрятать лицо обратно в подушку. — В смысле… делай что хочешь, — добавил он торопливо. — Мне всё равно. Наплевать. Делай, что хочешь. Он почти кричал. Почти. На последнем слове голос сел. Пик промолчал. И младший подумал, что сейчас демон встанет и уйдёт. Потому что кто захочет оставаться рядом с таким жалким, таким размазанным, таким… слабым. Кому нужен подросток, который сначала умоляет не уходить, а потом орёт, что ему всё равно. Но Пик не ушёл. Вместо этого, его свободная рука легла на его кудрявую голову. Вару замер. Он почувствовал тяжесть сначала — ладонь опустилась на макушку, придавила волосы, и на секунду стало тесно, и страшно. А потом Пик начал гладить. Медленно. Очень и очень медленно. Тяжёлая ладонь двигалась от макушки к затылку, пальцы чуть сжимались, перебирали волосы — мягкие, курчавые, вечно торчащие в разные стороны. Потом снова вверх, к темени. И снова вниз. Один раз. Второй. Третий. Пик ни разу так не делал. Никогда, за все полгода их контракта. Это было слишком нежно. Слишком по человечески. Для демона, который питается чужими эмоциями и любит выводить людей из себя, который может быть жестоким и равнодушным — это было совершенно не в характере. И от этого у Вару защипало в носу. Он не заплакал. Конечно, нет. Он просто зажмурился — сильно, до белых кругов перед глазами — и притворился, что дышит ровно. Он зарылся лицом в подушку, и стиснул зубы так, чтобы ни один звук не вырвался наружу. А Пик всё гладил и гладил его по голове. Медленно. Тяжело. Как будто что-то понимал. Как будто знал, что через несколько лет, ничего этого не будет. Ни тёплой тяжести его руки на макушке. Ни ночей, когда можно просто лежать рядом и молчать. Ни этого странного, щемящего чувства, когда тебя держат так, будто ты что-то значишь. Вару уснул, сам того и не заметив. Это был не провал в темноту, не отключение — просто мысли стали вязкими, тяжёлыми, потом размытыми, а потом их не стало совсем. Дыхание выровнялось, тело расслабилось, и он провалился в сон без сновидений — впервые за очень долгое время. И всю ночь Пик лежал рядом. Или сидел?.. Вару не знал. Он спал так крепко, что не чувствовал, как демон убирает руку, как поправляет одеяло, как долго смотрит на его лицо — расслабленное, без обычной маски злости и усталости, почти детское. Вару ничего этого не видел. Проснулся он от того, что утро било в окно серым светом. Не ярким, нет — апрельское утро было мутным, облачным, каким-то ватным. Но даже этого света хватило, чтобы Вару понял: в комнате он один. Он сел на кровати, щурясь. Голова была тяжёлой, как после долгого сна — или после долгого отсутствия сна. Тело слушалось плохо, пальцы покалывало. И только потом он заметил. Одеяло было натянуто до самого подбородка. Края его были аккуратно подоткнуты со всех сторон. Так, как делала мама когда-то, когда они с Джокером были маленькими. Так, как никто не делал уже много лет. Вару посмотрел на пустое место рядом с собой. Простыня была смятой — там, где еще совсем недавно лежал демон, продавилась глубокая впадина. Такая глубокая, что Вару остается только молиться, чтобы матрас по итогу распрямился обратно. И на белой наволочке, на той подушке, где лежала голова Пика, осталось несколько тёмных волос — длинных, почти чёрных. Он посидел немного, обдумывая, размышляя. После чего встал. Ноги были ватными, в горле пересохло. Он подошёл к столу, налил воды из графина — вода оказалась тёплой и безвкусной, — и выпил залпом, не отрываясь. А когда ставил кружку обратно, заметил записку. Клочок бумаги, вырванный из его же, сука, тетради по алгебре. На нём небрежный, резкий почерк — буквы летели в разные стороны, наклон менялся от слова к слову, будто писал человек, который не привык оставлять сообщения. Или и вовсе не привык писать. По человечески. «Еда в холодильнике. Не смей пропускать завтрак» Ни «доброе утро». Ни имени. Ни «как спалось?». Ни «спасибо за компанию» или «извини, что занял половину кровати». Просто приказ. Вару недовольно фыркнул. Сжал бумажку в кулаке, собираясь смять и выбросить. Но почему-то вместо этого он потупил в пол, разгладил её пальцами — аккуратно, стараясь не порвать — и сунул в карман джинсов. Туда, где лежали ключи и скомканная купюра на обед. Неторопливо пошёл на кухню, едва не отмеряя собственные шаги. За завтраком жевал холодную яичницу — Пик, не умел готовить, они уже один раз убедились в этом, но хотя бы не поджигал еду, — и смотрел в окно на серое небо. Думал о том, что Пик никогда не обещал его спасти. Ни разу. Ни слова. Ни в тот день, когда Вару заключил контракт, ни после. Он просто был рядом. Когда Вару не просил. Когда просил. Когда рыдал навзрыд. Когда орал, чтобы он ушёл. Когда бил посуду и выл от бессилия. Когда лежал на кровати и не мог пошевелиться. И этого было достаточно. Чтобы не сдохнуть раньше времени.