Где твои крылья

Профессор Анакса может тратить на алкоголь неприличное количество денег. Лишать его премий и урезать зарплату за систематическое непредоставление отчетов об исследованиях на деньги Рощи — как будто никто не знает, почему именно Анакса никогда не предоставляет эти отчёты, ей богу, — по-настоящему бессмысленно, и всем это известно. Никто понятия не имеет, чем профессор занимается за закрытыми дверями своей личной маленькой лаборатории по вечерам, когда остальные учёные готовятся ко сну — точно так же никто понятия не имеет, откуда тот регулярно берёт деньги на дорогое вино. Может, алхимия умеет создавать монеты из воздуха? Да и зачем ему это, если он почти не пьёт? Всё гораздо проще. Дорогое вино пьёт Аглая. Раньше, по крайней мере, с большим удовольствием это делала. Последние лет десять Аглая думает только о том, чтобы ввести дополнительные налоги на алкоголь. Может, тогда Анакса перестанет к ней наведываться? Грех отказываться от бесплатного угощения. В руке она держит какие-то важные бумаги — буквы на них вытеснены специально для неё, чтобы можно было провести пальцем или подцепить золотыми нитями — и Анакса не уверен, что в них такое. Отчёт об уровне преступности в Охеме за последний месяц, смета расходов ателье, отрывок любовного романа из коллекции Кастории или сказка, которую Трибби заботливо сочинила для малышей из местной школы по просьбе их преподавателей — по лицу Аглаи не поймёшь. С таким же успехом она могла бы пялиться на пустой лист бумаги — она такое раньше делала, чтобы позлить Анаксу и не встречаться с ним глазами. Он, не выдерживая, тогда обходил её и заглядывал ей через плечо, а она, насколько позволяли манеры, хихикала над его реакцией. Когда профессор Анакса выпьет, он становится очень капризным. Аглаю давно перестали веселить такие розыгрыши. — Я уже понял, что пить со мной тебе не нравится, — Анакса крутит в руке свой наполовину пустой бокал — всего второй за вечер — и с раздражением поглядывает на её полный — первый — совсем нетронутый, стоящий на столе. — Но неужели в этот раз я прогадал со вкусом так сильно? Аглая не поднимает на него взгляд — даже из вежливости, как она привыкла делать это с прислугой или членами сената. Но из вежливости всё же тянется свободной рукой к золотому кубку. Кажется, его подарил Анакса совсем недавно, когда пить вместе вошло в редкую и спонтанную, но привычку — лет, может быть, сто или сто пятьдесят назад. Тогда они ей понравились, она часто доставала их, чтобы провести пальцами по узорам на поверхности. Сейчас она совсем забыла, какие цветы на них изображены — Анакса, кажется, однажды из вредности прочитал ей целую лекцию по этому поводу. Стоит ли говорить, что ей пришлось внимательно его слушать? — Я люблю полусладкое, а это — непонятно что, — она отставляет бокал обратно после того, как сделала глоток. Анакса фыркает. — Это полусладкое. — Нет, это не полусладкое. — Что за глупая женщина, — он выдёргивает листок бумаги у неё из рук и тянет её ладонь на себя, чтобы вложить бутылку. Касается её пальцев, замечает горчичного цвета маникюр — такой же, какой был всегда — и укладывает их на бумажную обёртку с большими и тиснёными золотыми буквами. Жаль, что Аглая не видит, как хорошо их цвет сочетается с цветом её хитона. — Читай. Аглая поднимает глаза и смотрит — смотрела бы, если б могла — на Анаксу, как на полного идиота. Нити натягиваются, и она ловит на себе совершенно непробиваемый и упёртый взгляд, которым может смотреть только он и только на неё. Пока она давит из себя раздражённый выдох, Анакса крепче прижимает её пальцы к буквам и ведёт их по надписи. Она чувствует завитки и изгибы буквы Е, потом кольцо с хвостиком — буква Р, дальше — острый угол буквы Y. Красное. Дальше, строчкой ниже, прямые углы буквы Н, изломанная волна М, резкая I, строгая и лишающая смысла читать дальше Г — Аглая, совершенно не меняясь в лице, недвусмысленно шевелит рукой, требуя отпустить. — Не распускай руки. — Не заставляй меня их распускать. Анакса нехотя разжимает хватку, внимательно следя за тем, как аккуратные и ухоженные руки отставляют бутылку в сторону. Он знает, что она за ним тоже следит, даже если её взгляд направлен совсем не на него, и всё равно не может оторваться. Анакса к этому не привык. Когда-то держаться за руки было не зазорно. Когда-то она не дергала рукой, если ему удавалось поймать её ладонь в свою и сцепиться пальцами. Её — совсем без принуждения и давления — рисовали узоры поверх красных, тогда еще совсем свежих, татуировок на его руках, которых она не могла увидеть. Он водил по ним вместо неё, а она запоминала и повторяла за ним. Анакса всегда говорил с ней на равных — она старалась отвечать тем же, а потому обрывала все золотые нити. Без них Аглая, даже прожившая во тьме бесчисленное количество лет, чувствовала себя беззащитным котёнком. Ему нравилось, когда она пыталась запомнить его на ощупь: высокие и острые скулы, тонкие и шершавые губы резкие, как по линейке отчерченные черты лица и мягкие волосы, которые ещё не отросли настолько, чтобы заделать их в хвост. Он был полной её противоположностью — Аглая была мягкая и плавная, как будто вылепленная из воска. «Ты столько времени проводишь в библиотеке, наверное, ты очень бледный?» «Моя кожа такого же цвета, как твоя». «Я не помню, какого цвета моя кожа». — Кислятина, — от Аглаи, в разговорах с малознакомыми людьми привыкшей выражаться изящно и высокопарно, слышать такое было как минимум непривычно, но только не для Анаксы. Он делает ещё глоток, как будто в назидание. — Тебе необязательно продолжать этот спектакль, даже если тебе очень хочется меня задеть. Это ведь твоё любимое вино. То, которое ты берешь чаще всех остальных красных полусладких. Я ведь помню. — Нет. Я действительно едва чувствую вкус, — Аглая говорит без сарказма и издёвки, опуская глаза на шершавый листок бумаги у неё под ладонью. Она макает перо в чернильницу. — Давно? — Заметила пару месяцев назад. Под пером появляются надписи — заметки, которые она делает для своих помощниц во дворце. Указы и распоряжения. Напоминания и рекомендации. Её почерк идеально ровный и безупречно аккуратный, буква к букве, завиток к завитку. Как будто её рукой управляют не мышцы и сухожилия, а сложные алгоритмы и уравнения. — Неудивительно. Если бы мне приходилось так часто иметь дело с сенатом, я бы тоже отбил себе всё обоняние и вкус. Тебе нужно больше отдыхать. Аглая пожимает плечами. — Кенида всё ещё гавкает? — Ты знаешь, что дело не в этом. Знает. Знает, разумеется. Анакса едва удерживается от того, чтобы раздражённо закатить глаза. Его взгляд всё ещё прикован к этим идеально ровным буквам и завиткам. Он знает, что Аглая не может бросить старую привычку письма от руки. Чтобы почерк оставался разборчивым, необходима заученность движений и регулярность. Необходимо делать это механически. Раньше он почти не обращал на это внимания. И сейчас в этой комнате есть вещи, которые гораздо больше его заслуживают. Это выглядит неестественно. — Раньше тебе нравилась эта шутка. Аглая не находится с ответом, Анакса только замечает, как она на секунду поднимает на него глаза, чтобы тут же опустить их обратно к листу бумаги. А ещё про то, что она неуязвима к твоим нитям, раз позволяет себе такое поведение по отношению к тебе. Почему ты спускаешь ей это с рук? — Мне сейчас не до шуток. Слишком много дел. — Да брось, Аглая, — Анакса невесело усмехается, в его словах больше горечи, чем в самом крепком неразбавленном вине во всей Охеме. Его бокал уже пуст, он с глухим стуком ставит его на стол. — В роще достаточно идиотов, но я не из их числа. Ты знаешь, что дело не в этом. У Аглаи был заливистый смех — как перезвон колокольчиков или мелодия, сыгранная на арфе. К тому времени, когда они познакомились, она уже хорошо научилась его контролировать — делать серьезное лицо и отодвигать эмоции на второй план, когда этого требовала ситуация. Когда же ситуация позволяла, Аглая смеялась — как аристократка, негромко, прикрывая губы ладонью. Только у Анаксы получалось рассмешить её до слёз. И только с ним она позволяла себе смеяться громче, чем диктуют правила этикета — даже спустя много лет после того, как их пути разошлись. Последние несколько лет Аглая даже улыбается, кажется, только из вежливости. А Анакса почему-то думает об этом больше, чем хотел бы. Неужели титаны снова забрали у него то, что было ему так дорого? Он раздраженно выдыхает и поднимается. — Не хочу отвлекать тебя от дел, — он подхватывает со спинки кресла свой плащ. — Зайду в другой раз. — Анакса. Он оборачивается не на своё имя — оно всё ещё звучит ровно и холодно, как и всё, что говорит Аглая. Перо в её руке проводит по бумаге с тихим, но противным скрипом. Он не морщится, может быть, потому, что только этот звук и надеялся услышать уже боги знают сколько времени. — На следующей неделе, — медленнее, чем он ожидал, начинает она, — мы собираем Совет. Я ожидаю, что от Рощи тоже будут представители. — Тогда отправляй официальный запрос, — резко отвечает Анакса. — Советчиков там хватает. — Дело не в этом, — она качает головой. Её аккуратные золотые кудри от этого подпрыгивают, словно пружинки. — Запрос уже направлен. Но есть проблемы, в которых разбираешься только ты. Анакса щурится. Аглая отложила перо в сторону и сложила руки на столе — словом, приняла формальную позу, как если бы говорила с кем-то из Сената. На светлой бумаге, исписанной изящным и аккуратным почерком, в самом низу расплывается уродливое синее чернильное пятно. Он выдерживает паузу, едва удерживая серьёзное лицо. Почему-то ему хочется рассмеяться. — И не подумаю являться, — он говорит нарочито высокомерно. — Тогда не буду ждать, — она отвечает не менее язвительно. — И не вздумай приносить с собой эту кислятину. Анаксе остаётся только надеяться, что к следующей неделе он найдёт, где раздобыть три бутылки разом.