руины

Когда замок за Сергеем и Анной захлопнулся, отсекая шум петербургской ночи, в квартире воцарилась мертвая тишина. Арсений, утомленный впечатлениями, заснул почти мгновенно, сжимая в руках подаренную Иваном Ивановичем игрушку. Пока Сергей укладывал мальчика, Анна оставалась в прихожей. Она смотрела на своё отражение, всё ещё ощущая горячее дыхание Владимира на губах и вибрацию его шепота: «Твое тело никогда не умело лгать мне». — Почему? — вопрос повис в воздухе. Юсупова не могла найти ответ, потому что не решалась даже сформулировать его до конца. Весь следующий день прошел как в тумане. Анна пыталась сосредоточиться на документах «Корф-Групп», но цифры и параграфы, так усердно вбитые в неё Сергеем, казались бессмысленным набором знаков. — Аня, ты совсем не ешь, — Юсупов мягко коснулся её плеча, когда они сидели на кухне после рабочего дня. Женщина вздрогнула и инстинктивно отстранилась. Взгляд друга, полный спокойной заботы, теперь причинял почти физическую боль. Он был её спасением и щитом, но после вчерашнего столкновения в библиотеке этот щит казался картонным. — Он не отступит. Экспертиза для него — не способ узнать правду, он её и так знает. Это способ стереть тебя из нашей жизни. Днем пришла доставка: огромный медведь для Арсения и корзина белых лилий для неё. Цветы пахли так сладко, что у Анны закружилась голова. Она понимала: Корф пытается усыпить её бдительность. К утру четверга страх сменился холодной, почти механической решимостью. Анна наблюдала за Арсением, который завтракал, болтая ногами. В свои три с половиной года мальчик был пугающе похож на Владимира: тот же упрямый разворот плеч, та же привычка прищуриваться от недовольства. «Ты не отдашь его», — повторяла женщина про себя как мантру. Для выхода она выбрала самый строгий образ: темно-синее закрытое платье, волосы, собранные в безупречный узел. Никакого намека на ту «Аню», которую Корф пытался воскресить в библиотеке. Около двух часов дня позвонила Маша: — Аня, Саша сказал, что Володя уже покинул встречу. Ты уверена, что не хочешь, чтобы мы приехали? — Нет, Маш. Это моя война. Если я не выстою сегодня одна, я не выстою никогда.

***

В три часа дня под окнами замер чёрный «Майбах», словно инородное тело в этом тихом районе. Анна вышла одна. Сергей остался в квартире с Арсением — таков был ультиматум Владимира. Сначала разговор, и только если они не договорятся — поездка в клинику. Юсупова понимала: Корф затеял очередную игру. Владимир из машины не вышел. Стекло медленно опустилось, обнажая лицо, скрытое за тёмными очками. — Пунктуальность — черта хозяев, Анна. Садись. Она заняла переднее сиденье, стараясь не касаться его даже взглядом. В салоне пахло кожей и его парфюмом — тем самым ароматом, который преследовал её в кошмарах. — Ты выглядишь так, будто идешь на собственную казнь, — небрежно бросил мужчина, трогаясь с места. — Расслабься. Мы просто поговорим. Но не здесь. — Я готова, — ответила женщина, глядя прямо перед собой. — Вопрос в том, готов ли ты к тому, что очередной разговор не даст тебе власти, на которую ты рассчитываешь. Владимир усмехнулся, и этот звук заставил её сердце сжаться. — Мы это проверим. А пока... наслаждайся тишиной. В машине воцарилось душное напряжение. Корф вел сам, на большой скорости уходя в сторону Карельского перешейка. Он молчал, пока Петербург не остался позади, сменившись припорошенными первым снегом соснами. — Ты не спала, — наконец произнес мужчина, не поворачивая головы. Его рука на руле была напряжена до белизны суставов. — Думала обо мне? Или пыталась придумать новую ложь? — Я думала о том, когда всё это закончится. — Это никогда не закончится, — Владимир резко свернул с шоссе на лесную дорогу, ведущую к его загородному дому. — Ты можешь менять платья, фамилии и города, но ты всегда будешь возвращаться ко мне. Машина затормозила у особняка из темного бруса и камня, скрытого за вековыми елями. Корф вышел, обошел автомобиль и открыл дверь со стороны Анны. — Выходи, Аня! Нам нужно обсудить не только бумаги. Я хочу, чтобы ты посмотрела на это место. Это дом, в котором Арсений будет частым гостем. Юсупова вздрогнула. Имя «Аня» в его устах прозвучало как резкий порыв ветра. Здесь, в лесу, было холоднее, чем на городских улицах, утопающих в ноябрьской непогоде. Редкие снежинки не могли конкурировать с тонким белым покровом, который уже успел накрыть землю здесь. Как только они вошли внутрь, Владимир захлопнул дверь. Звук замка, вставшего на место, отозвался в сердце Анны глухим ударом. Среди запаха хвои и старого дерева тишина казалась абсолютной. Не было ни понимающего взгляда Сергея, ни сдерживающего присутствия Ивана Ивановича. Только они двое. Корф снял пальто, вальяжно бросив его на диван в холле, и медленно повернулся к ней. В его глазах больше не было льда — там бушевал пожар, который он подавлял последние недели. — Сними это, — он кивнул на её пальто. Тон оставался приказным, но в голосе прорезалась хрипота. Женщина медленно расстегнула пуговицы. — Зачем ты привёз меня сюда? — выдохнула она, непроизвольно концентрируясь на его губах. Тело предательски отозвалось воспоминаниями о его руках в библиотеке и в кабинете после подписания бумаг. — Ты спросила меня: почему я так уверен, что Арсений — мой сын? Не боюсь ли я, что напрасно трачу время на чужую кровь? — его голос вибрировал от сдерживаемой страсти. Владимир протянул руку и медленно, кончиками пальцев, провел по линии её челюсти, спускаясь к пульсирующей вене на шее. — Нет, Аня. Я не боюсь. Потому что этот страх, вибрирующий в твоем дыхании, эта дрожь, которую ты не можешь унять… Это и есть моё лучшее доказательство. Корф резко прижал её к стене. Его ладони легли на её плечи, сминая ткань платья. — Ты думала, что Юсупов защитит тебя? Думала, спрятаться за ложью? — его лицо было в сантиметре от её, и Анна чувствовала, как воля тает под этим взглядом. — Посмотри на себя. Ты кричишь о том, как меня ненавидишь, и при этом молишь о моих руках. Ты не спала всю ночь, Аня. Ты касалась своих губ и вспоминала всё, что было между нами! В библиотеке... или тебе больше по душе мой кабинет? Скажи мне, что я лгу. Скажи это! Юсупова попыталась оттолкнуть его. Ладони уперлись в грудь мужчины, но вместо того чтобы ударить, пальцы непроизвольно сжали ткань его рубашки. Тело предавало её с пугающей скоростью. Запах его кожи и близость — всё это возвращало в прошлое, мгновенно стирая годы разлуки. — Ты… ты чудовище, Владимир, — выдохнула она, чувствуя, как слезы закипают в глазах. — Я тот, кто видит тебя настоящую, — мужчина накрыл её губы своими в резком, сокрушительном поцелуе. В нем не было нежности — только накопленная за годы жажда и ярость. Он оторвался от её губ лишь на мгновение и прошептал: — Никакой клиники сегодня не будет. Ты и сама это понимаешь. Мне не нужен тест, я и так знаю ответ. Мы останемся здесь, пока ты не признаешь, что принадлежишь мне. Пока не сорвешь с себя это имя — Юсупова — и не вернешься туда, где твое место. Корф подхватил её под бёдра, усаживая на массивную консоль у зеркала. Шпильки со звоном посыпались на пол, высвобождая каскад белых волос из аккуратно собранного ранее пучка. Анна почувствовала спиной холод зеркального полотна. В голове всё ещё билось сопротивление: это ошибка, это погубит всё окончательно! Но мысли гасли, как искры в ледяной воде, едва пальцы Корфа коснулись кожи у выреза платья, как по телу прошла мощная волна тока, что женщина непроизвольно выгнулась навстречу его рукам. — Скажи это, — потребовал Владимир. Его голос стал почти неузнаваемым. — Скажи, что ждала этого так же долго, как и я. Что все эти годы ты замерзала без этого огня. Он не ждал ответа. Его губы впились в нежную кожу шеи, оставляя пылающие следы. Анна больше не пыталась его оттолкнуть. Напротив, её пальцы жадно скользили вверх, запутываясь в темных волосах мужчины, притягивая его еще ближе. Она принимала власть этого желания. Признавала, что ни надежность Сергея, ни её собственная воля не стоят ничего против этой первобытной, разрушительной тяги. Владимир почувствовал эту перемену. Оторвавшись от неё, он на секунду заглянул ей в глаза — в них билась боль пополам с неистовым желанием. — Моя... — выдохнул мужчина, и в этом слове не было ни капли сомнения. Подхватив женщину на руки и не прерывая поцелуя, Корф понес её вверх по широкой лестнице — в спальню, где окна выходили на заснеженные ели. Там, в залитой приглушенным светом комнате, их многолетнее сопротивление окончательно превратилось в пепел. Владимир опустил Анну на кровать, словно боясь, что, если он отстранится хоть на мгновение, морок рассеется. Его руки, обычно уверенные и расчетливые, теперь действовали с лихорадочной жадностью. Корф потянул платье вниз, обнажая желанное тело. Каждое прикосновение к коже отзывалось в Юсуповой вспышкой почти болезненного наслаждения. Когда его ладони скользнули по её талии, она непроизвольно выдохнула, обжигая мужчину своим дыханием. Это не было нежным воссоединением влюбленных. Это было столкновение двух стихий, битва, в которой оба жаждали капитуляции. Владимир целовал её так, будто хотел выпить саму душу, запечатлеть на теле клеймо своего обладания. Его губы обжигали плечи, ключицы, спускаясь к груди, и Анна чувствовала, как её воля растворяется в этом безумии. Её пальцы потянулись к рубашке, пытаясь расправиться с каждой идеально застегнутой пуговицей. Из-за лихорадочной дрожи, бившей тело, сделать это было сложнее, чем она предполагала. Когда терпение окончательно иссякло, Анна с силой дёрнула полы в разные стороны. Пуговицы брызнули на пол, заставив Владимира усмехнуться. Но её это не волновало. Женщина искала его губы и тепло, забыв обо всём на свете. В этот момент Анна перестала быть матерью и женой другого человека — она была женщиной, которая пять лет провела в эмоциональной пустыне и теперь наконец дорвалась до живительного источника. — Ты моя... — хрипло шептал Корф ей в волосы. — Всегда была моей. Каждым вздохом. Анна не могла ответить словами — только прерывистым дыханием и стонами. Стоило мужчине отодвинуть ткань белья в сторону и коснуться клитора, мягко надавливая и дразня круговыми движениями, как она окончательно теряла связь с реальностью. Аня всегда была его одержимостью, которая теперь изливалась в этой близости, сводя Корфа с ума окончательно. Её губы, влажные от поцелуев, затуманенные желанием глаза и то, как женщина сама льнула к нему, лишали его разум какой-либо возможности язвить. Он хотел её. Всегда хотел. С того самого момента, как она превратилась из маленького утёнка в обворожительного ангела, раздражавшего его всякий раз, когда начинала петь, а порой и просто своим присутствием в их с отцом жизни. Разница в шесть лет возвела между ними пропасть, когда ей было шестнадцать, а после — в восемнадцать. Тогда Владимир боялся даже признаться себе, что она привлекает его. Он был из тех, на кого женщины вешались сами, и это всегда давало ему возможность успокоиться, опереться на привычную легкость, с которой он забывался в объятиях новых пассий. До тех пор, пока Аня не поступила в консерваторию имени Н. А. Римского-Корсакова. Тогда в их закрытой компании, где из девушек всегда были лишь Ольга Калиновская и Алиса Ростова, появилась четверка подруг: Анна, Маша, Лиза и Наташа. И всё изменилось в корне. Не только для Владимира Корфа. — Владимир... — её хриплый голос, утонувший в стоне, на мгновение вернул его в реальность. Юсупова потянулась к его брюкам, словно напоминая, что он еще не совсем раздет, а она уже не может остановиться. В густой тишине комнаты мужчина слышал её участившееся дыхание. Его пальцы, скользнувшие по нежной коже, вновь вернулись к источнику её дрожи. — Ещё не время, Аня, — шикнул он и, не отрывая от неё взгляда, оттянул край бюстгальтера, чтобы коснуться напряженного соска. Женщина застонала громче. — Пожалуйста... Владимир не отпускал её, его рука собственнически сжала грудь Анны. Запах сандала, древесины и их общей страсти заполнил комнату. — Теперь ты понимаешь? — его голос звучал пугающе спокойно. — Я больше не позволю тебе надеть маску лжи. Корф нажал на клитор сильнее, вновь дразня её круговыми движениями, одновременно погружая средний палец в лоно. — Скажи мне, Аня, разве может кто-либо ещё касаться тебя так? — его голос был хриплым, выдающим пугающую одержимость. Анна не ответила. Страсть окончательно захватила разум, подчиняя тело умелым рукам соблазнителя, который всегда знал, как утянуть её в пучину наслаждения и боли. Это безумие внезапно достигло пика. Пять лет воздержания сказали всё за себя: женщина содрогнулась, и нега, наполнившая её, отозвалась тянущей болью внизу живота. Владимир, наблюдавший за этой картиной, освободил её от остатков белья и, склонившись над ней, влажно поцеловал. — Я ещё не закончил, — процедил он ей прямо в губы. Корф провел пальцами меж половых губ, собирая влагу, а после демонстративно облизнул их. Этот жест заставил женщину испустить хриплый стон вновь нахлынувшего возбуждения. Владимир не стал томить её ожиданием, быстро расправляясь с остатками одежды, мужчина подтянул её ближе к краю кровати, заставляя шире расставить ноги. Он вошёл в неё резко, несдержанно, до самого основания. Заполнив её собой без остатка и на мгновение замер. Анна всхлипнула, срываясь на полустон-полукрик и выгибаясь ему навстречу. — Ш-ш-ш, — прозвучало у самых губ. Владимир лишь на мгновение склонился для того, чтобы сорвать с её губ глубокий поцелуй, а затем начал двигаться, постепенно наращивая темп. Её волосы, рассыпанные по одеялу, словно белые змейки, то и дело подрагивали в такт движениям, а пальцы судорожно сжимали покрывало, ставшее свидетелем их общего безумия. Где-то глубоко в душе Анна понимала, что перешла черту: с этой минуты они оба прошли точку невозврата. А когда сумерки медленно стерли очертания предметов в комнате, Юсупова уже лежала неподвижно в объятиях мужчины. Тяжелая рука Корфа на её бедре ощущалась как кандалы — желанные, золотые, но всё же кандалы. Дрожь в теле постепенно утихала, оставляя после себя звонкую, ледяную пустоту в душе. — Страсть — это еще не всё, Владимир, — тихо произнесла она, не поворачивая головы. Её голос, слегка охрипший, прозвучал в тишине спальни пугающе трезво. Мужчина замер. Он ожидал чего угодно: слез, истерик, даже новой вспышки ярости, но только не этого отстраненного тона. — О чем ты? — он приподнялся, заставляя её посмотреть на себя. Его глаза всё еще горели триумфом победителя. — Твое тело только что сказало мне больше, чем все протесты за эти годы. — Мое тело предало меня, это правда, — Анна медленно села, подтягивая одеяло к груди и закрываясь от его жадного взгляда каскадом волос. — Оно помнит тебя. Но что это меняет? Ты говоришь об одержимости, о праве крови, о собственности. Хочешь запереть меня здесь как трофей, чтобы утолять свой голод. Но в этом нет смысла, если за этим стоит только твоё эго. Она наконец повернулась к нему, и Владимир увидел в её глазах не покорность, а глубокую, невыносимую печаль. — Ты ни разу не сказал, что любишь меня. Ни пять лет назад, когда разрушил мою жизнь, ни сейчас. Ты хочешь владеть мной. Но ты не хочешь меня любить. А без этого... это просто красивая тюрьма. Для меня, для Арсения, для нас обоих. Корф почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Слово «любовь» всегда казалось ему признаком слабости, чем-то, что не вписывалось в его мир стратегий и жесткой власти. Он привык брать то, что хочет, не спрашивая разрешения сердца. — Любовь — это слово для романсов, которые ты пела со сцены, — сдержанно ответил мужчина, пытаясь вернуть себе прежнюю уверенность. — То, что между нами — сильнее. Это зависимость. — Нет, — Анна покачала головой, и одна слеза всё-таки скатилась по её щеке. — Это просто твоя гордыня. И пока ты не признаешь, что я нужна тебе не как каприз и не как мать твоего наследника, а как человек... я буду бежать от тебя. Даже если моё тело будет умолять остаться. Юсупова встала с кровати, нащупывая на полу платье. Владимир смотрел на её обнаженную спину, на хрупкие плечи и впервые в жизни чувствовал настоящий, парализующий страх. Страх того, что он может обладать её плотью, но навсегда потерять её саму. Когда Анна застегнула последнюю пуговицу платья, звук ткани, скользнувшей по телу, показался ей в этой тишине оглушительным. Она не смотрела на Владимира. Боялась, что если посмотрит, он увидит в её глазах не только решимость, но и ту невыносимую боль, которую причиняет осознание собственной слабости. Корф лежал в постели, наблюдая за каждым её движением. Его дыхание всё еще было неровным, а во взгляде триумф медленно сменялся темным, тяжелым беспокойством. — Куда ты собираешься? — его голос прозвучал низко и властно, но в нем уже не было прежней уверенности. — Домой, Владимир, — ответила она, наконец повернувшись к нему. Аня стояла в тени, и её белые волосы казались почти серыми в наступивших сумерках. — Отвези меня к сыну. Прямо сейчас. — Ты не поняла? — мужчина резко сел, мышцы его плеч напряглись. — После этого... — он обвел рукой комнату, — возврата к прежней лжи уже нет. Ты не войдешь в ту квартиру, где тебя ждет другой мужчина. Анна издала короткий, горький смешок. Она подошла к зеркалу и начала методично заправлять волосы, пыталась вернуть себе хотя бы видимость того строгого образа, в котором приехала. — Нет, это ты не понял, — женщина вновь усмехнулась, посмотрев на него через зеркальное отражение — холодно, почти безразлично. Этот взгляд ударил его сильнее любой пощечины. — Арсений и правда твой сын. Я готова к тому, чтобы ты стал его отцом официально. Но у меня есть условие. Она сделала глубокий вдох, стараясь не дрожать под его тяжелым, собственническим взглядом. — Ты будешь видеться с сыном. Но только по выходным. И только на нейтральной территории или в моей квартире. С вами всегда будет няня. Когда я пойму, что ты успокоился, ты сможешь забирать его к себе. Владимир вскочил с кровати, в мгновение преодолев расстояние между ними и схватил её за плечи. — Ты издеваешься? — мужчина резко развернул её к себе. Его рука потянулась к волосам, но на полпути он сжал кулак. — После того, что произошло, ты хочешь вернуться к нему и диктовать мне условия? Арсений — Корф! Он будет жить со мной. И ты тоже. Владимир смотрел на неё, и в его душе бушевал шторм. Он хотел закричать, что не может её отпустить, что её запах — единственное, чем он дышал все эти годы. Но гордыня Корфов, веками вбиваемая в его ДНК, мертвой хваткой сжала горло. Он не умел просить. Он умел только требовать. Юсупова молчала, выдерживая его напор. — Тебе придется пойти на компромисс. Я знаю, ты не любишь проигрывать, но ты наконец должен научиться меня уважать, — она твердо толкнула его в грудь. Тело всё ещё лихорадило, а жажда, поселившаяся в ней и развеявшая прах её души, всё ещё трепетала внизу живота. Но она сдержала себя. — А теперь отвези меня домой. На сегодня твои желания исполнены. Ты получил моё тело, Владимир. Поздравляю. Но не надейся, что ты победил меня. — Хорошо, — выдохнул он, и в этом слове было столько яда, что хватило бы на десятерых.