Без наблюдателя

Триггер ворнинг: в тексте есть натуралистичное описание панической атаки и острой тревожности, будьте бережны к себе при прочтении. _______ О чем же я подумала, когда проснулась и обнаружила, что нет ни воды, ни электричества? Не помню. Помню, что сидела на корточках около лужи, набежавшей из разморозившегося холодильника на кухне, и сонно наблюдала за кружащей по поверхности воды дохлой мошкой. Вроде решила, что как всегда пропустила ободранную соседскими детьми бумажку с объявлением на двери подъезда, где говорилось о плановых ремонтных работах. Еще помню, что не могла никому дозвониться, чтобы уточнить этот спорный момент - в гулком динамике телефона не было даже гудков, только сухое шелестящее беззвучие. Шкала связи в правом верхнем углу смартфона отсутствовала, и интернет был недоступен на всех устройствах. Выглянув в окно, я не заметила тогда ничего необычного, просто погожий позднеапрельский день, самое настоящее преддверие лета, и обычный тихий буднично-безлюдный двор в обрамлении кирпичных пятиэтажек. Зеленели деревья и кусты, утреннее солнце разбросало свои блики на дорожках и траве сквозь резные тени крон. В едва проснувшийся мозг ворвалась умиротворяющая природная тишина, наполненная шелестом листвы и звонким щебетом птиц, словно кто-то крутанул регулятор громкости. И еще нечто, подло ускользающее от внимания, назойливо беспокоящее на самой границе сознания, так неотвратимо и навязчиво, что непроизвольно захотелось нервно почесать бровь. Звуки. Привычные звуки городской квартиры, которые просыпались вместе со мной каждый день, глухие голоса соседей за стеной, звук телевизора, перекличка моторов машин за окном… Все они исчезли. Помню, что стало как-то душно и тесно, захотелось поскорее выбраться на улицу, просто пройтись до ближайшего магазина, подышать воздухом, может даже купить мороженого. Вялое вспотевшее тело путалось в одежде, кроссовки не хотели натягиваться на босые ноги, но прохлада подъезда с его затертыми ступенями, слабо пахнущими грязью и хлоркой, чуть остудила и успокоила голову. Я вышла, пересекла двор по прямой, затем по диагонали через лужайку по узкой земляной тропе, поворот за угол - и вот уже должно появиться небольшое оживленное шоссе. В тот момент сердце пропустило удар, по спине пополз липкий сковывающий холод. Ни людей, ни машин - нет. Ни малейшего движения не было видно до всех обозримых границ, на все стороны - ни единого звука, ни единого признака жизни. Они должны быть тут, прямо передо мной - и их нет. Тело на мгновение словно погрузилось в раскалённое масло, а затем сразу же в жидкий ледяной азот. Я инстинктивно начала задерживать дыхание, слух начал работать на пределе возможностей, силясь уловить малейший намек на чье-либо присутствие. Глаза заболели от напряжения, мечась в обезлюдевшем пространстве. Сбитое дыхание, тяжёлое, захлебывающееся, казалось оглушительным. Я даже закрыла рот рукой, чтобы не закричать, боясь, что резкий звук может попросту разорвать меня изнутри. Виски сжал невидимый металлический обруч, в голове появился шум, цвета блекли, перед глазами мельтешила бойкая пёстрая рябь. Я тяжело прислонилась к ближайшей стене - ватные ноги перестали меня держать, я была не в состоянии ни думать, ни испытывать ничего, кроме оглушающего чувства ужаса. Я застыла в нем, как во временной петле, снова и снова всем телом ощущая новые волны кошмара, захлестывающие сначала по грудь, затем по шею, и под конец накрывающие с головой. С трудом вырвавшись на миг из этого состояния, я попыталась заставить тело двигаться, медленно, словно окоченевшее. Звук вязких шагов настолько сильно отдавался в голове, что я пыталась ступать как можно беззвучнее, почти красться на цыпочках по широкому пустому тротуару среди пустого города. Сердце не просто стучало - оно грохотало внутри грудной клетки, сотрясая все тело. Война. Эпидемия. Эвакуация. Убежище. Разрозненные слова никак не складывались в осмысленные предложения. Ни одной подсказки вокруг, никого, ни живого, ни мёртвого. Никаких воронок, обломков или тел, ни звука, ни движения. Трава продолжала зеленеть, солнышко светить, а я медленно сходила с ума, опускаясь на колени посреди немого перекрёстка. Пустые окна жилых домов смотрели на меня безжизненными проемами, без надежды на слабую тень, колыхание занавесок, блеск слизистой глаза за решеткой жалюзи. Голова начала болеть до слепоты. Чувство страха подобралось к самому горлу, сжимая его все крепче. Впечатавшись ладонями в асфальт, я судорожно впивала пальцы в прохладный камень, боясь, что зыбкая опора, слабой ниточкой ведущая к реальности, дающая понять, что я жива и пока еще не настолько сошла с ума, чтобы воспарить в небо, - может в любой момент исчезнуть. Сидя так, я не понимала, сколько прошло времени, не могла посчитать секунды, объединить их в минуты и укомплектовать в часы. Это неопределенное количество неопределенных временных отрезков просто было, и я тонула в них, как в неньютоновской жидкости, погружаясь без движения на самое дно плотной временной массы. Вспышки мыслей причиняли почти физическую боль. К горлу подкатил спазм, глаза горели от подступающих слез, и я заплакала, горько, мучительно, задыхаясь, подвывая и скуля от безнадежности и страха. Все вокруг и все внутри навалилось разом, как плотное, тяжелое, мокрое и горячее одеяло, и перекрыло кислород. Я не могла сделать ни вдоха, чувствуя себя словно рыба без воды, открывающая рот, трепещущая в болезненных судорогах на суше. В момент полного отчаяния, граничащего с безумством, мне на глаза попалась кошка. Небольшая такая кошка, на вид совсем молоденькая, пушистая и пёстрая. Обычная кошка, каких подкармливают рядом с подъездами сердобольные женщины в возрасте. Она сидела на придорожном газоне, сложив все четыре лапки в белых носочках под животом, жмурилась и подергивала ухом, которое щекотала высокая травинка. Кошка была расслаблена, она нежилась и прогревала полосатые с пятнышками бока на весеннем солнце. Кошку абсолютно не волновало чье-либо присутствие или отсутствие, нынешний день ее был одним из множества других вполне себе сносных дней, и мало чем от них отличался, лишь меньше суеты вокруг. Эта обезоруживающая обыденность странным образом помогла мне успокоиться. Мир щелкнул кнопкой и включился звук, сменив собой пугающий белый шум истерики в голове. Я четко увидела, что декорации вокруг все же не застыли неподвижной массой, как мне показалось вначале. Ветер гнал облака, шелестел листвой в кустах, перекатывал легкий бумажный мусор вдоль бордюров. С ветки на ветку, с дерева на дерево перепархивали птицы. Тут и там я замечала мелкие передвижения животных, чьи-то мокрые и сухие носы нюхали воздух, уши подергивались, прислушиваясь, чьи-то лапы шуршали в траве, чьи-то хвосты повиливали или выгибались. Мое затекшее от стресса тело слушалось с неохотой, оно казалось туловищем куклы-марионетки, сорвавшейся со своих нитей. Неловко, словно новорожденный жеребенок на трясущихся ногах, оно начало двигаться. Колени дрожали, но я смогла взять себя в руки и сделать первые несколько шагов в пугающую пустоту. *** В течение следующих нескольких дней я исследовала опустелый район. Бредя вдоль улиц, я заглядывала во дворы, дергала ручки всех дверей, подпрыгивала к окнам и заглядывала в витрины, пытаясь найти следы, зацепки, указатели, которые могли бы привести меня… к чему-то. К чему-то, что может стать ответом на так и не сформулированные вопросы. Никаких признаков человеческого присутствия не наблюдалось, улицы оставались полностью безлюдными. Я встречала кошек, валяющихся тут и там в тёплых солнечных пятнах. В кустах и на проводах щебетали птицы, бабочки нервозно порхали над травой. Районный торговый центр стоял тихим и пустым, никаких объявлений, листовок, канцелярских стикеров с пометками от руки. По небу не летали военные самолеты, вертолеты или разведывательные дроны. Ближайшая ветка метро пролегала относительно неглубоко, гулкие звуки ее поездов можно было услышать уже от турникетов, но мраморный вестибюль оказался темным и тихим, спёртый воздух пах пылью, а внизу, в свете солнца, которое едва добиралось до глубин холла и отражалось от каменных стен, слабо мерцали ступеньки, ведущие в глубокую тьму. Я с лёгкостью представила себе километры и километры заполненных этой тьмой тоннелей, вязкую тишину которых разбивал лишь звук капающей воды и шуршание крысиных хвостов. Я быстро выбежала наружу и нервно отошла подальше от покачивающихся дверей станционного входа. Страх темноты был инстинктивным, неприятно щекочущим нервы под кожей. Я ежедневно ходила до ближайшего круглосуточного магазина, двери которого остались незаперты. Запах протухшей мясной и молочной продукции с порога щекотал ноздри. Полки с бакалеей, консервацией и сухими закусками выглядели безопасно и съедобно, пастеризованное молоко в герметичных пакетах прекрасно обходилось и без холодильника, а вот гастрономия, сыры, выпечка и большая часть овощей и фруктов начала с невероятной скоростью портиться, красуясь теперь пушистыми серо-зелеными пятнами плесени. Бутылки с минеральной и чистой питьевой водой полностью заменили мне принятие душа, так как центральное водоснабжение не работало с самого первого дня. Когда я впервые нашла этот магазин, то попыталась мысленно восстановить ход событий в ту ночь. Я назвала ее "ночь исчезновения". Я осмотрела пустую кассовую зону, затем подсобное помещение. Если люди, работающие здесь, в спешке убегали, то они могли хотя бы прихватить свои личные вещи, оставить какой-то беспорядок от панических сборов. Но ничего в подсобке не выдавало ни спешки, ни паники, нигде не валялись опрокинутые вещи или перевернутые стеллажи. Бумаги не были разбросаны больше, чем они могли бы быть разбросаны в рабочем режиме. Я даже нашла чью-то личную сумку, спокойно стоящую там, где ее, очевидно, всегда оставляла владелица. На крючках висела пара курток. Люди как будто просто испарились в единый миг вместе с нательной одеждой посреди привычного течения жизни. И так, казалось, было повсюду. Правило “оставайтесь на месте до прибытия помощи” с каждым днем все больше теряло смысл - никакого намека на существование этой самой помощи не было. Старенькое радио на батарейках выдавало лишь белый шум, телефон сел, так ни разу и не поймав сотовую связь или подключение к интернету. В голове всплыл отрывок из книги, где выжившие после бомбежек во времена Второй мировой войны, не имея возможности связаться с близкими или отыскать их на искореженных взрывами улицах, делали записи на уцелевших зданиях: «такой-то, жив, найди меня там-то» или «такая-то, твоя семья цела и ищет тебя», и я начала оставлять сообщения мелками, найденными у песочницы на детской площадке. Отчаянно и безрезультатно я писала огромными буквами на дорогах и стенах “SOS” и “тут есть люди”. Базовые потребности в еде, воде и крыше над головой были закрыты, но чувство тревоги и нереальности происходящего не торопилось меня оставлять. Я была полностью отрезана от семьи, друзей и знакомых, без возможности узнать, живы они или нет. Я словно находилась на игровой карте, где видимой областью светился крошечный пятачок исследованного района, вся же остальная территория была покрыта непроглядной тьмой. Я не могла сосредоточиться на чтении книг или вязании, которые в обычные дни так успокаивали. Мозг нервно пульсировал в черепной коробке, отвлекаясь каждую секунду на проворачивание одних и тех же тревожных мыслей, раз за разом, по бесконечному кругу, так и эдак складывая пазл из рассыпающейся на глазах психики. Я перебирала мелкие ее кусочки и пробовала выстроить подобие здоровой крепкой основы, убеждения, которое в результате поможет мне пережить произошедшее. Я не хотела сходить с ума, но медленно соскальзывала в безумие. Мне жизненно необходимо было найти хоть какой-то ответ на мой несформированный вопрос. Сгодилось бы все, что угодно, любая шаткая опора. День за днем я болталась между отупелым шатанием по округе и вылазками в магазин за одними и теми же не меняющимися продуктами на полках. Иногда в процессе брожений у меня не оставалось сил вернуться домой, и я ночевала в найденных незапертых помещениях, сгребая всю подходящую ткань в единый ком под столами или стойками, формируя гнездо-кокон, в которое забиралась, словно в убежище. Торговый центр тоже был открыт, возможно, в момент исчезновения, здание все еще ждало, когда поздние посетители ресторанов и крохотного кинотеатра разойдутся по домам. Когда я вошла туда сегодня его огромное пространство пронизывал дневной свет, льющийся через панорамное остекление стен и крыши. Мои шаги глухими ударами резонировали от прозрачных перегородок, разносились гулким эхом через замершие ступени эскалаторов по этажам, пролет за пролетом. Тело бессознательно двигалось вдоль тусклых витрин. Перед витриной книжного оно замерло. Разум инстинктивно уцепился за мысль, что книги знают все, их писали умные люди, гораздо умнее меня, и если подобрать нужную комбинацию прочитанного, то все встанет на свои места, и все наладится само собой, стоит лишь отыскать заветные магические строчки. И я громко скажу: “Ах, так вот в чем было дело! Надо было всего-то сделать то-то и так-то!”. И мир вернется на свою привычную ось, как по волшебству. Попинав запертый замок на стеклянных створках входа, я затянула капюшон худи у лица на максимум, поудобнее перехватила один из тяжелых металлических столбиков с ограничительной лентой и со всего размаху опустила его на поверхность двери. Стекло словно ждало момента краха, поспешно разлетаясь вдребезги и осыпая меня душем из мелких осколков. От неожиданной хрупкости преграды пальцы разжались. Столбик с грохотом влетел внутрь магазина, разбросав попавшие под удар выкладки книг. Я присела на корточки, прикрывая голову, поднявшийся шум сильно потряс меня - это был самый громкий звук, который я слышала за последние несколько недель. В голове гудело. Не дожидаясь, пока звон в ушах утихнет, я поднялась и вошла по хрустящим осколкам в помещение. Луч света от маленького фонарика на батарейках, который я теперь всегда носила с собой, скользил по сумрачным полкам разных секций, а я пыталась не обращать внимания на набирающий силу гул в голове. Стало вдруг очень весело и смешно от мысли, что внушительная часть книжного ассортимента, например такие разделы, как экономика, менеджмент и маркетинг, эзотерика, красота и мода, право, IT-литература, внезапно утратили свою актуальность. В найденных в разделе фантастики антиутопиях писали о людях, которых у меня в доступе не было - некого свергать и не с кем бороться за свободу мысли и слова. Исторические книги не описывали ни одного момента, в котором бы бесследно исчезали глобальные человеческие массы. Воображение фантастов крутилось вокруг людских добродетелей и пороков. Философы писали об эфемерных вещах, возможно, очень полезных, но на которых я не могла пока сосредоточиться. Даже большая часть раздела психологии, который я усиленно пробегала глазами, оказалась мотивационным бредом, направленным на личную эффективность и достижение успеха, измерение которых было возможно лишь при условии существования общества, способного это оценить. Я судорожно искала среди бесполезных мне гор макулатуры книги, обложки которых просто пообещали бы помощь, что-то с названиями в стиле “В поисках смысла”, “Безмятежность как лекарство” и “Медитации для победы над стрессом”. Я устало водила пальцем по гладким корешкам, а буквы уворачивались от взгляда, они съеживались и корчились, словно черви, перескакивали, менялись местами, сливались и прятались друг за друга, не давая себя прочитать и сложить в слова. Я стояла, держа онемевший палец над внезапной пустотой в плотном книжном ряду, и вспоминала, как за полгода “до” я приняла важное для себя, на тот момент, решение - начала ходить к психологу. *** Это был шаг отчаяния, причиной которого стали навязчивая тревожность, страх толпы и усталость от социальных контактов. Внимательно слушая рассуждения специалиста о бережном отношении к личному пространству, об экологичности общения и концентрации на внутренних ресурсах, сдавая кровь на дефициты веществ и глотая витамины вперемешку с таблетками для стабилизации состояния, я верила, что наконец-то обрету то самое умиротворение. Что смогу крепче спать, а затем бодрее вставать по утрам, смогу вернуться в строй, в мир взрослых и осознанных людей, будучи уже полностью проработанной и готовой к социуму личностью. Личностью, что не вздрагивает в ужасе от телефонного звонка; не плачет, свернувшись калачиком, через три минуты после ухода гостей; не лежит без движения, глядя в потолок, после разговоров с родителями; не избегает контактов с навязчивыми промоутерами, переходя на другую сторону улицы; не надевает наушники лишь затем, чтобы уберечь себя от любого случайного разговора. Это состояние день за днем тянуло меня все глубже на дно, давило серой массой, наваливалось душной тушей, мешало жить полноценной жизнью полноценного представителя человечества. Когда я в отчаянии мечтала убежать ото всех и вся, перестать отвечать на звонки, оборвать все внешние связи, то даже в мыслях останавливала себя, не в состоянии ни решиться на подобное, ни даже это себе как следует представить. “Люди” так не выживают. Я должна была “встроиться”, и я прилагала к этому все оставшиеся в моем теле ресурсы. Сейчас же мысль о том, насколько бессмысленными были мои усилия, даже веселила. Веселила настолько, что я нервно захихикала, затем засмеялась. Вскоре смех перешел в громкий, не останавливающийся хохот. По щекам текли слезы. Сотрясаясь всем телом на полу четвертого этажа опустелого торгового центра, в окружении книг по избавлению от стресса, разбросанных по разгромленному мной же магазину, я, наконец, поняла, что в конечном итоге произошло следующее: незыблемые условия существования, к которым мне необходимо было приспособиться; то самое глобальное человеческое общество, перед которым я трепетала в страхе; все то, для чего я должна была изменить свое мышление, сделать над собой усилие, ходить к психологу, пить таблетки, медитировать и дружелюбно улыбаться в толпу; все это - в один миг исчезло, а я, которая никак не могла вписаться в этот мир - осталась.