Knowing and Feeling

Хэнк на Коннора смотрит безнадёжно-тревожно. У машины не должно быть чувств, но они есть: он смотрит на него озадаченно, ненароком копирует его мимику, пытается найти к нему подход, спасает, вспоминает, боится, что девиант. Во всех программных ошибках и жёлтых диодах — чувствует. Хэнк видит — не хочет, но видит. И это страшно. Заслуживает ли Хэнк этих чувств? Заслуживает ли он чувствовать в ответ? Ведь он сам почти как машина. Может, даже хуже. Андроид, по крайней мере, человечнее многих людей. Человечнее него. Хэнк — скорее знающий, чем чувствующий. Он знает, что мир жесток, что цинизм — единственная защита от его нападок, что алкоголь лучше пить на полный желудок, а блевать легче, наевшись пломбира. Знает, что ненавидеть себя приятнее дома, что в револьвере одна пуля, что Сумо нужно выгуливать ровно в девять. Ещё он знает, что влюбиться в андроида, похожего на человека, невозможно. И даже если возможно, сорокалетний детектив, заливающий собственную никчёмность дряным виски, — не лучшая партия для того, кто суёт пальцы в глотку, невинно называя это анализом данных, и только учится жить эту жизнь. Единственное, чего он не знает: почему в понедельник утром встаёт раньше, ровняет бороду, находит резинку для волос — откуда она вообще у него, — стягивает седые волосы в аккуратный хвост, надевает приличные джинсы и подаренную однажды Коннором чёрную рубашку. «Уверен, вам подойдёт», — сказал тот тогда. Почему уже полгода после того единственного раза, когда обнимал его у бургерной, пьёт лишь по реальным поводам, выкинул револьвер и наконец протёр пыль в комнате Коула. Будто в ожидании кого-то важного. Коннор всё-таки чувствующий. Хэнк — знающий. Они разные. И Хэнк определённо не лучшая партия для Коннора. Коннор же ходит за ним хвостиком, слушает его песни, лечит его беды и смотрит глазами, до боли человечными. И Хэнку невыносимо осознавать, что его чувства — отрицаемые и порицаемые им самим — взаимны до последних проводков в теле-процессоре напротив. Сердце у Коннора — или что там вместо него — больше, чем у него, обычного, человеческого, примерно на три тысячи световых лет. И Хэнк не верит в Бога, но сейчас готов вспомнить всё — от «Отче наш» до Евангелия — лишь бы это не переросло в нечто большее, чем переглядки и редкие попойки, где один осторожно делает глотки, а другой терпеливо ждёт, когда можно пойти на подзарядку. Однажды он спрашивает Коннора, есть ли у андроидов электробог — настоящий, а не вшитый в программное обеспечение как девиантный сбой. Коннор думает долго, будто просчитывает все варианты ответа, будто действительно во что-то верит, а затем изрекает нарочито равнодушно: — Концепция Бога не заложена в моей программе. — А если бы была заложена, о чём бы ты молился? Коннор смотрит на него тянуще долго и не по-механически тоскливо отвечает: — О том же, о чём молятся девианты. Хэнк в тот день так и не узнаёт. Но если андроиды всё-таки молятся электробогам — значит, их искусственный хранитель услышал мольбы конкретной машины. Потому что поцелуй выходит не страшно-задушенным, а нежно-щадящим — с привкусом металла, растворимого кофе и горечью дешёвых сигарет. Но перед этим — на секунду, которую никто из них не посмеет назвать вечностью, — Коннор замирает. Не так, как обычно, когда просчитывает вероятность или сканирует помещение. Иначе. Он чуть наклоняет голову, будто прислушивается к себе изнутри, и его зрачки на долю такта расширяются — слишком широко для андроида, слишком по-человечески. Хэнк успевает подумать, что сейчас Коннор выдаст очередную справку об уровне окситоцина или сообщит, что «данное действие нецелесообразно». Но Коннор просто проводит кончиками пальцев по его скуле — так осторожно, будто Хэнк сделан из того же хрупкого, что и он сам. А потом всё-таки наклоняется. Внезапно Хэнк оказывается чувствующим, а Конор — знающим. Оказывается, что они совсем не разные. И сердца у них одинаково большие, старые и неизбежно нуждающиеся в любви.