Сиди

— …и тогда он говорит: «Мне нужно позвонить маме». Представляешь? Он до сих пор спрашивает разрешение у мамы, — Джинхо тряс бокалом, расплескивая виски. — Ужасно, — Йеджи кивнула, совсем не вникая в дружеские сплетни. Скука в баре росла с геометрической прогрессией. Она ощущалась как липкая плёнка на коже, как пульсация в висках, которую не заглушить ни музыкой, ни крепким алкоголем. Друзья говорили о вузе, о флирте, о сексе на одну ночь. Их голоса сливались в монотонный гул, который для рыжеволосой студентки был самым раздражающим звуком в заведении. Йеджи смотрела на свои тонкие пальцы с длинным маникюром, лежащие на барной стойке, и молча пялилась в одну точку. — Йеджи, ты вообще с нами? — Сола тронула её за плечо. — Да. — По тебе видно. Хочешь ещё один «Апероль»? — Хочу, чтобы кто-нибудь меня трахнул, — ответила Йеджи, не повышая голоса, будто так и должно быть. Джинхо поперхнулся. Тэхён сделал вид, что не расслышал. А Сола только усмехнулась, — Пубертат никого не щадит, — и махнула бармену на ещё один розовый коктейль. Йеджи взяла телефон со стола: пролистала ленту тиктока, ответила на входящие сообщения, пока не дошла до того, к чему изначально тянулись руки. Чат с Рюджин висел вверху списка — тёмный и незаметный. Последнее сообщение было отправлено три часа назад: смайлик с закатанными глазами. Рюджин ответила «❤️» и пропала. Скука превращалась в раздражение. А раздражение — в голод. Сильная нехватка секса сказывалась абсолютно на всём: поведение в компании, на учебе, с друзьями. Каждый раз отстранённость, нетерпение, тоска по одному человеку, умеющего даже на расстоянии заставить тебя думать лишь о нём. Йеджи открывает камеру на телефоне, ещё не совсем понимая, почему именно сюда довели её пальцы. В зеркале за стойкой — её отражение: растрёпанные рыжие волосы, блеск бежевой помады уже стёрся, а красное платье сидело так, что стоило чуть наклониться — и всё. Щёлк. Первое фото улетело Рюджин без подписи. Просто — смотри. Хван только после отправления поняла, что сделала. Чёрт. Тишина. — …и тогда я сказал: «Либо ты перестаешь вести себя как маменькин сынок, либо я рассказываю твоей маме про ту ночь на Кипре», — продолжал Джинхо. Йеджи глотнула ещё виски. Очень большой глоток. Горько в горле. Горько на языке. Второе фото — она делает уже сидя, нога на ногу, рука на колене. Платье задралось. Это не её инициатива оголять некоторые участки кожи, видимо, это так судьба решила. Отправить. Ответа нет. Она заказывает ещё три белорусских шота. Горло жжёт, и это единственное, что она чувствует за последние полчаса. Второй шот — уже легче. Третий — и мир стал мягче, краски ярче, а скука отступила, уступая место чему-то тягучему, влажному, несдержанному. — Эй, осторожнее, — Сола перехватила её руку. — Ты сегодня быстрая. Так и до дома сама не дойдешь. — А ты сегодня мамочка. — Я серьёзно, Йеджи. Ты кого-то ждёшь? Йеджи не ответила. Зато она начала записывать голосовое. Интуитивно, несознательно. Она наклонилась к телефону так низко, что волосы упали на экран, и прошептала, почти не разжимая губ: «мой влажный рот требует твоего внимания». Её собственный голос показался чужим — низким, хриплым, с намёком на то, что слова уже не нужны, необходимы действия, причем оперативные. Отправить. В горле пересохло, хотя на языке всё ещё остались остатки выпитого алкоголя. Она облизала губы, потом закусила нижнюю — так сильно, что почувствовала вкус крови. Ждала. Смотрела на серые галочки, которые так долго оставались мрачными. Доставлено. Прочитано. Рюджин печатает… Сердце ушло в пятки. И — тишина. Минута. Две. Строка «печатает» исчезает. Рюджин ничего не написала. — Сука, — выдохнула Йеджи одними губами. Она сделала ещё глоток — уже не чувствуя вкуса. Потом ещё и ещё, пока Сола не отобрала стакан. Пальцы стали подрагивать. И не от алкоголя, а от мысли, что Рюджин видит всё это — фото, голосовое, — и молчит. Может быть, она пересматривает снова? Может быть, прикусила губу так же, как сейчас и Йеджи. А может быть, ей просто не понравилось? Четвёртое фото Йеджи сделала, почти не глядя. Просто положила телефон на стойку, объективом вниз, раздвинула колени и запустила руку под подол платья. Вспышка выхватила край белья, впадину между бёдер и порванные белые колготки с бантиком. Она даже не проверила, что получилось, — отправила вслепую. Всё. Сейчас или никогда. Она откинулась на спинку стула, чувствуя, как трусики прилипли к влажной коже. И это не только от жары. В голове шумело. Тело жило своей жизнью — соски затвердели под тонкой тканью платья, бёдра сжимались в такт дыханию. Йеджи провела ладонью по шее, спустилась к ключицам, замерла. Хотелось, чтобы это сделала Рюджин. Прямо сейчас. Прямо здесь, на этом скрипучем барном стуле, пока Джинхо несёт чушь про ремонт. — Ты какая-то… странная, — заметил Тэхён, наконец оторвавшись от своего виски. — Ты в порядке? — В полном. — У тебя зрачки как блюдца. — Это от текилы. Он не поверил, но промолчал. Йеджи снова уставилась в экран. Тишина. Ничего. Ни ответа, ни эмодзи, ни «я занята». Она представила Шин по ту сторону экрана — ту, которая умела молчать так, что это было громче крика. Может быть, она сейчас листает фото вверх-вниз. Увеличивает детали. Слушает голосовое на повторе, и каждый раз её дыхание становится тяжелее. Йеджи зажмурилась. В низу живота пульсировало — ровно, настойчиво. Она сжала бёдра сильнее, и это вызвало короткую волну удовольствия, от которой перехватило дыхание. — Боже, — прошептала она. — Что? — Сола повернулась. — Ничего. Идиотский вечер. Она заказала ещё один шот. Пропустила его почти без задержки. Теперь в голове было как в тумане — осталось только одно желание, острое, как край битого стекла. Шин Рюджин с её чертовым молчанием. И тогда в чате снова загорелась долгожданная надпись: «Рюджин печатает…» На этот раз — всерьёз. Не пропала. Печатала долго, словно выбирая каждое слово. Йеджи замерла, не дыша. Губы — искусанные, припухшие — она сжала в тонкую нитку. Сердце колотилось где-то в груди. Пришло сообщение. Всего одно слово: «Сиди» Ни смайлика. Ни точки. Обычный приказ, которые Шин любила раздавать без повода. Йеджи выдохнула так, будто её держали под водой. Прочитала ещё раз. Сиди. Не «жду», не «еду», не «раздевайся». Сиди. Она улыбнулась — медленно, хищно, чувствуя, как по позвоночнику спускается горячая волна. Рюджин приедет. Рюджин уже в пути. И когда она войдёт… — Слушайте, — Йеджи повернулась к друзьям, но голос её звучал так, будто она говорила из другой комнаты. — Я, наверное, скоро уйду. — В смысле? Мы же только начали веселиться, — возмутился Джинхо. — Вы начали. А мне, кажется, пора заканчивать. Она больше не пила. Сидела прямо, положив руки на колени — как девочка на экзамене, но внутри всё кипело. Каждую минуту она косилась на дверь. Каждую минуту кусала губу — то нижнюю, то верхнюю, стирая остатки невидимой помады. Прошло семь минут. Или полчаса. Она потеряла счёт времени. Друзья что-то обсуждали про криптовалюту. Сола пыталась втянуть её в разговор про отпуск. Йеджи отвечала односложно, не отрывая взгляда от входа. И когда дверь наконец открылась — Шин вошла, стряхивая капли дождя с длинного черного пальто, — Йеджи забыла, как дышать. Рюджин была прекрасна в своей мрачной и естественной красоте. Глаза сразу нашли Хван. Ни улыбки. Ни жеста. Просто — взгляд, который раздевал, оценивал, присваивал. Рюджин подошла медленно, обходя столики. Остановилась вплотную, так близко, что Йеджи почувствовала запах дождя и вишнёвого табака. — Ты пила, — сказала Рюджин. Это был не вопрос. — Совсем немного. — Хватит. Рюджин взяла её бокал, отставила в сторону. Потом протянула руку — ладонью вверх. Йеджи вложила свои пальцы, и Шин сжала до хруста костяшек. — Мы уходим, — бросила Рюджин в сторону друзей. Не представилась. Не спросила разрешения, иными словами, поставила перед фактом. Сола только кивнула, приподняв бровь. Джинхо открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Йеджи сползла со стула — ноги не слушались, но Рюджин держала её за талию, и это была единственная опора Хван, позволяющая не лежать на полу. Платье задралось, оголяя бедро. Рюджин поправила — медленно, проведя пальцами по коже, — и Йеджи выдохнула, прикрыв глаза. В этом жесте не было пошлости, лишь нежность и предвкушение. — Пошли, — тихо сказала Рюджин. Они вышли в дождь, оставив за спиной шум, скуку, недопитые бокалы и друзей. Джинхо сначала не понял куда увели его подругу, но потом наконец-то сказал: — Я влюбился в эту девушку, которая пришла. — Не смей, — усмехнулась Сола. — Она не для тебя. — А для кого? Сола посмотрела на закрывшуюся дверь и покачала головой: — Только для одной. А на улице Йеджи прижалась к Рюджин так, что та почувствовала дрожь. Не от холода, не от капель дождя, спускающихся плавно на кожу. Губы Йеджи — искусанные, горячие — коснулись её уха: — Я так ждала… — Я знаю, — ответила Рюджин, и её ладонь скользнула ниже, на поясницу, вжимая Йеджи в себя. — Поэтому я здесь. Они пошли к машине — быстро, молча, не отпуская рук. И ни одна не оглянулась назад.