Порт-Нигде

Дом матери Элис стоял на самом отшибе, прижавшись к скале, словно пытался спрятаться от ревущего внизу океана. Внутри пахло сушеной лавандой, старой бумагой и тем самым специфическим духом «заслуженной бедности», который Эдриан в своих статьях называл атмосферой застоя. Элис завела его в кухню. Здесь было тепло, и этот контраст с ледяным туманом улицы ударил Эдриану в лицо, как пощечина. Он стоял посреди комнаты — в своем грязном, пропитанном солью кашемире, с разбитым лицом — и выглядел как обломок кораблекрушения, занесенный в антикварную лавку. — Садитесь, — Элис указала на венский стул с облупившимся лаком. — И не смейте капать кровью на скатерть. Мать её сама вышивала. Она достала из аптечки старую жестяную коробку. Внутри гремели склянки. — Ваша теория «системной выгоды» здесь бы задохнулась, Эдриан, — она подошла к нему, держа в руках бутыль с перекисью и бинты. — Этот дом — чистая энтропия. Здесь ничего не «оптимизировано». Каждая чашка с трещиной хранится, потому что из неё пил мой отец. Каждая книга на полке — лишний вес. Но именно здесь люди выживают, когда ваши империи рассыпаются в пыль. Она взяла его изувеченную кисть. Эдриан вскрикнул — коротко, по-птичьи — когда она начала промывать месиво на костяшках. — Терпите, — отрезала она. — Это всего лишь химия. Ваша любимая объективная реальность. — У вас... — он запнулся, глядя на её сосредоточенное лицо, — у вас очень холодные руки, Элис. — Это отрезвляет, не правда ли? — она не поднимала глаз. — Вы били стену, Эдриан. Когда я ушла. Вы ведь не Марку мстили. Вы пытались сломать ту часть себя, которая всё еще чувствует боль. Вы хотели превратить свои руки в камень, чтобы больше никогда не тянуться к призракам. Но кости ломаются быстрее, чем убеждения. Она начала вправлять ему пальцы. Хруст суставов в тишине кухни прозвучал как выстрел. Эдриан закусил губу, его лоб покрылся крупными каплями пота. — Элара... — выдавил он сквозь зубы. — Она ненавидела антисептики. Говорила, что раны должны заживать сами, вместе с памятью. Элис на секунду замерла, сжимая его ладонь чуть крепче, чем нужно. — Она была права. Но вы не даете своим ранам зажить. Вы расковыриваете их каждым новым постом в блоге. Вы кормите свое горе миллионами чужих жизней, называя это «политикой». Это не величие, Вейн. Это просто очень масштабная истерика человека, который не может смириться с тем, что он смертен и одинок. Она закончила бинтовать руку. Белая марля быстро пропиталась розовым. — Знаете, что самое смешное? — Элис выпрямилась, убирая лекарства. — Моя мать спит в соседней комнате. Ей восемьдесят. С вашей точки зрения — она идеальный кандидат на «отсечение». Но если бы она сейчас вышла и увидела вас — в этой грязи и крови — она бы не стала спрашивать про ваш IQ или ваш вклад в ВВП. Она бы просто налила вам чаю. Элис посмотрела на него в упор, и в её глазах Эдриан увидел то, чего боялся больше всего: не ненависть, а глубокое, брезгливое сострадание. — И это сострадание — то самое «слабое звено» цивилизации — это единственное, что сейчас отделяет вас от того, чтобы просто сдохнуть в канаве под баром «У Джо». Ваша теория победила мир, Эдриан. Но она проиграла этой маленькой кухне. Она поставила перед ним тяжелую керамическую кружку с горячим отваром. — Пейте. И завтра утром уезжайте. Порт-Нигде не принимает ваших пожертвований и не читает ваших манифестов. Мы здесь просто живем. Гнием, солимся, стареем и умираем. Без вашего разрешения. Эдриан обхватил кружку здоровой рукой. Пар обжег ему лицо. Он молчал. Самый богатый нищий в мире сидел на скрипучем стуле в доме «балласта», слушая, как тикают старые часы, которые он бы непременно списал в утиль, если бы мир и впрямь был таким рациональным, каким он его выдумал.