Порт-Нигде

Он спустился на кухню, стараясь не наступать на скрипучие половицы — теперь он знал, что это его личная система оповещения о собственном присутствии. Элис уже была там. Она сидела за столом, одетая в простой серый свитер, и читала старую газету. Перед ней стояла тарелка с поджаренным хлебом и две чашки. — Доброе утро, Архитектор, — она не подняла глаз, но Эдриан заметил, как она едва заметно вздрогнула от звука его шагов. — Кофе на плите. Пейте осторожно, он горячий и горький. У нас здесь не любят сиропы. Эдриан подошел к плите. Левой рукой он неловко налил себе кофе. Черная жидкость пахла гарью и землей. — Как рука? — спросила Элис, переворачивая страницу. — Живая, — ответил он, садясь напротив. — Пульсирует в ритме вашего прибоя. — Это хорошо. Значит, кровоток не нарушен. Ваша «система» всё еще пытается себя восстановить, несмотря на ваши старания её уничтожить. Эдриан отхлебнул кофе. Горький вкус обжег язык, заставляя окончательно проснуться. Он посмотрел в окно — туман рассеялся, открывая вид на океан. Тот был свинцовым, тяжелым и абсолютно равнодушным. — Я вызвала такси, — сказала Элис, наконец откладывая газету. — Оно будет через двадцать минут. Довезут до шоссе, там пересядете на экспресс до аэропорта. Ваш эвакуатор уже забрал машину от мотеля. Счет пришлют вам на почту. Она посмотрела на него в упор. При дневном свете её лицо казалось еще более строгим, а морщинки в уголках глаз — свидетельствами опыта, который нельзя было купить за донаты. — Знаете, Эдриан... я смотрела на вас вчера, когда вы спали. Вы выглядели как обычный человек. Не как «святой», не как «палач». Просто мужчина, которому холодно. — И что это меняет? — спросил он, чувствуя, как внутри него снова начинает шевелиться старая, привычная броня. — Ничего не меняет для мира, — Элис встала и начала убирать со стола. — Но это меняет всё для вас. Вы уезжаете отсюда в рубашке моего брата. В ней он учит детей истории. Постарайтесь не слишком сильно испачкать её своей новой «правдой», когда вернетесь к клавиатуре. Она замолчала, прислушиваясь. С улицы донесся приглушенный рокот мотора. — Это за вами. Идите. Мать еще спит, не стоит её будить. Она не любит долгих прощаний с теми, кого больше никогда не увидит. Эдриан встал. Он чувствовал невероятную тяжесть в ногах. Самый богатый нищий в мире направился к двери. У самого порога он обернулся. — Элис... — Уезжайте, Эдриан, — она не оборачивалась, стоя спиной к нему у раковины. — Ваш триумф заждался. Только помните: здесь, в Порт-Нигде, всё остается по-прежнему. Мы будем солить рыбу, чинить пирсы и жалеть друг друга. Без всяких теорий. Просто потому, что иначе — нельзя. Сидя в машине, Эдриан нащупал в кармане монету в один цент. Она была теплой от его тела. Он закрыл глаза и впервые за восемнадцать лет не знал, с чего начать свой следующий пост. Потому что единственная фраза, которая крутилась в его голове, не имела никакого отношения к власти. «Я был в Порт-Нигде. И там было больно. И это было... правильно».