Порт-Нигде

— Забавно, что вы цитируете Рассела, — голос Элис донесся с лестницы, став чуть выше от изумления. Она медленно спустилась еще на две ступеньки. — Причем не его математическую аналитику, на которой вы построили свой Храм, а другое. Значит, вы его читали. И, судя по точности, очень внимательно. Вейн не оборачивался. Он смотрел на экран выключенного телефона, в котором отражалось его собственное лицо — серое, осунувшееся, но странно спокойное. — Я всегда изучал своих оппонентов, чтобы бить в их самые слабые точки, — ответил он, и в этом еще слышалось эхо того, прежнего Вейна, который препарировал смыслы как патологоанатом. — Видимо, заразились, — Элис наконец дошла до подножия лестницы и остановилась в дверях кухни. — Интеллектуальный карантин не сработал, Эдриан. Вы впустили вирус человечности слишком глубоко, пока искали уязвимости. Вейн резко повернул голову. Его взгляд, обычно холодный и аналитический, сейчас был обжигающе прямым. — Его слова — не слабость, — отрезал он. — Слабость — это считать, что порядок важнее того, ради чего он создается. Я ошибался в иерархии величин, Элис. Но я не ошибался в том, что мир болен. Просто Рассел предлагал антибиотик, а я — ампутацию. Элис стояла оглушенная. Тишина кухни, казалось, завибрировала от этого признания. Человек, который годами выстраивал идеологию безжалостной эффективности, только что признал правоту своего главного экзистенциального врага. — Где календарь? — внезапно спросила она, озираясь по сторонам и хлопая ладонями по косяку. Вейн нахмурился, сбитый с толку этой резкой сменой тона. — Зачем вам календарь? — Хочу отметить этот исторический день! — Элис почти выбежала на середину кухни, её глаза лихорадочно блестели. — Эдриан Вейн, архитектор «цифрового суверенитета», пророк новой сути, признал ценность гуманизма, апеллируя к словам Рассела! Это же конец эпохи! Если бы я рассказала об этом вашим читателям, они бы решили, что у вас случился микроинсульт или вас подменили репликантом! Она схватила со стола старую ручку и подскочила к настенному календарю с видами побережья, который висел у холодильника. — Какое сегодня число? Пятое? Шестое? Неважно. Я обведу его красным. «День, когда Вейн перестал быть машиной». Вы понимаете, что вы сейчас сделали? Вы разрушили миф. Вы совершили акт интеллектуального самоубийства, Эдриан. Вейн наблюдал за её порывистыми движениями. Его губы тронула слабая, едва заметная тень усмешки — не ядовитой, а какой-то усталой и понимающей. — Я не разрушил миф, Элис, — тихо сказал он. — А насчет календаря... не утруждайтесь. Вселенная и так запомнит этот день. По запаху подгоревшей каши и звуку эвакуатора, который сейчас заберет мой труп в виде старого «Форда» в ремонт. Он встал, чувствуя, как реальность окончательно вступает в свои права. Мастер во дворе уже вовсю гремел цепями, и этот лязг металла по асфальту казался сейчас самой честной музыкой на свете. — Идемте, — сказал он, кивнув на дверь. — Посмотрим, во сколько мне обойдется возвращение в мир, где любовь мудра, а ненависть — это просто плохая математика.