Ты —моя лучшая ошибка

Часть 5. Изнанка 1. Кофейня «Полынь» открылась через три недели. Три недели бессонных ночей, финальных проверок, тестовых обжарок и споров о том, вешать ли зеркало над стойкой (Джисон был за, Минхо — против; в итоге повесили, потому что Джисон сказал: «Это моя кофейня, чёрт возьми»). Три недели, в течение которых они почти не ссорились. Затишье перед бурей. Открытие прошло тихо. Без фанфар, без приглашённых звёзд, без рекламы. Джисон просто открыл дверь в восемь утра, и первые посетители зашли — те, кто помнил старую кофейню, кто видел, как строится новая, кто просто хотел кофе по пути на работу. Минхо пришёл к полудню. С цветами. Белыми хризантемами. Джисон посмотрел на букет и почувствовал, как к горлу подступает ком. — Ты уверен? — спросил он. — Мама любила хризантемы, — ответил Минхо. — А я люблю тебя. И хочу, чтобы она тоже была здесь. Как-нибудь. Он поставил цветы в вазу на стойку. Джисон смотрел на белые головки, на тонкие лепестки, и думал о том, что Минхо впервые принёс что-то личное в их общее пространство. Не деньги, не контракты, не советы. Часть себя. — Спасибо, — сказал Джисон. — Не благодари. Ещё пожалеешь. — Ты уже говорил это. — Значит, повторю. Они стояли за стойкой, кофемашина шипела, посетители болтали за столиками, за окнами светило весеннее солнце — впервые за долгое время по-настоящему тёплое. Джисон чувствовал себя почти счастливым. Почти. Потому что внутри, где-то глубоко, копошился червь сомнения. Он не мог избавиться от мысли, что всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Что Минхо — не тот, кем кажется. Что его «люблю» — это просто слова, которые он говорит, потому что удобно, потому что Джисон рядом, потому что не хочется быть одному. Джисон гнал эти мысли. Но они возвращались. Особенно по ночам, когда Минхо спал, а он лежал с открытыми глазами и слушал его дыхание. --- 2. Всё рухнуло через неделю после открытия. Джисон остался в кофейне допоздна — наводил порядок, считал выручку, проверял запасы. Минхо должен был заехать за ним к девяти. Не заехал. Не написал. Не позвонил. Джисон ждал час. Два. В одиннадцать он закрыл кофейню, поймал такси и поехал к Минхо домой. Дверь была не заперта. Он вошёл в прихожую и услышал голоса. Минхо говорил с кем-то по телефону — тихо, зло, срываясь на шёпот. — Я не могу, — говорил Минхо. — Я не могу сейчас. У меня… есть дела. Нет, не с ним. С работой. Я сказал — с работой! Пауза. — Ты не понимаешь. Он не такой. Он… он меня не бросит. Он обещал. Ещё одна пауза. Более долгая. — Я не боюсь! Я просто… осторожен. Ты знаешь, что было в прошлый раз. Я не переживу ещё раз. Лучше уйти самому, чем… да, лучше уйти самому. Джисон замер в коридоре. Сердце колотилось где-то в горле. — Я подумаю, — сказал Минхо в трубку. — Не дави на меня. Пока. Он сбросил вызов. — Минхо? — позвал Джисон. Тишина. Потом шаркающие шаги, и Минхо появился в дверях спальни. Бледный, растрёпанный, с красными глазами. — Ты здесь, — сказал он. — Ты не приехал. Я волновался. — Я забыл. Извини. — Ты забыл. Или не хотел приезжать? Минхо промолчал. Это молчание было хуже любого ответа. — Я слышал разговор, — сказал Джисон. — «Лучше уйти самому». О чём ты говорил? Кто тебе звонил? — Бывший, — выдохнул Минхо. — Он звонит иногда. Проверяет, как я. Спрашивает, не передумал ли. — О чём — «не передумал»? Минхо прошёл на кухню, сел за стол, уронил голову на руки. Джисон сел напротив. — Он сказал, что я не умею любить, — тихо начал Минхо. — Что я сломаю и тебя, как сломал его. Что мне лучше быть одному, чтобы не причинять боль. И я… я думаю, он прав. — Ты серьёзно? — Я не умею быть счастливым, Джисон. Я не умею доверять. Я каждую ночь просыпаюсь и проверяю, не ушёл ли ты. Я боюсь, что ты бросишь меня, и поэтому иногда хочется бросить первым. Чтобы не так больно было. Джисон смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается злость. Не на Минхо. На того, кто сломал его. На бывшего, который звонит и добивает. На всех, кто говорил Минхо, что он «холодный как рыба». — Ты идиот, — сказал Джисон. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь. Если бы ты знал, ты бы не говорил эту чушь. Ты умеешь любить. Ты умеешь быть счастливым. Ты просто боишься. А бояться — это нормально. Минхо поднял голову. Глаза красные, опухшие. — А если я сделаю тебе больно? — Сделаешь. Обязательно. Потому что так бывает, когда два человека любят друг друга. Иногда больно. Иногда страшно. Иногда хочется убить друг друга. Но это не значит, что нужно сбегать. — Ты не понимаешь. — Тогда объясни. Минхо глубоко вздохнул. Сжал кулаки. И начал говорить. --- 3. — Мой бывший, Чанбин, был моим первым. Настоящим. До него я просто… существовал. А с ним я попробовал, что такое — быть нужным. Он говорил, что любит меня. Каждый день. Сто раз на дню. Я поверил. Я впервые в жизни поверил, что могу быть кому-то дорог. Джисон слушал, не перебивая. Дуни пришёл с кухни, запрыгнул на колени Минхо, уткнулся носом в его руку. — А потом он устал, — продолжил Минхо. — Сказал, что я слишком много работаю. Что я не уделяю ему внимания. Что я холодный. Что с ним я не такой, каким был в начале. Что я его разлюбил. А я… я не разлюбил. Я просто устал. У меня был сложный проект, я почти не спал. Но он не поверил. Он ушёл к другому. Сказал, что тот умеет любить. Минхо замолчал. Джисон видел, как дрожит его подбородок. — Я просил его остаться, — выдохнул Минхо. — Я стоял на коленях и просил. А он смотрел и молчал. А потом сказал: «Ты даже плакать не умеешь. Какая же ты рыба». — И ты не плакал? — Нет. Я не умею. Джисон встал, обошёл стол, сел на корточки перед Минхо. Взял его лицо в ладони. — Посмотри на меня, — сказал он. Минхо поднял глаза. — Ты умеешь плакать. Ты просто не разрешаешь себе. Потому что кто-то сказал тебе, что это слабость. А это не слабость. Это сила. Это значит, что ты живой. Джисон провёл большими пальцами по скулам Минхо, по его губам. — Тот, кто заставил тебя стоять на коленях, — мразь. Не ты. Ты — не рыба. Ты — человек. Который мыл меня в душе после того, как я обоссался от страха. Который хранил веточки от моего кофе. Который красил стены в терракотовый, потому что я так хотел. Который принёс в мою кофейню цветы своей умершей матери. Это не умеет любить, да? Это холодный, да? Минхо всхлипнул. Первый раз. Резко, неожиданно, как выстрел. — Ты плачешь, — сказал Джисон. — Я не… — Плачешь. И это нормально. Минхо закрыл лицо руками. Плечи его затряслись. Дуни спрыгнул с колен, отошёл в сторону, наблюдая. Джисон обнял Минхо, прижал к себе, гладил по голове, по спине, по дрожащим плечам. — Всё хорошо, — шептал он. — Всё хорошо. Я здесь. Я никуда не уйду. Минхо плакал долго. Всё, что копилось годами — смерть матери, равнодушие отца, предательство бывшего, одиночество, страх, — выходило наружу солёными каплями, мокрыми дорожками на щеках, всхлипами, которые он не мог сдержать. Джисон держал его и думал: «Как можно было назвать этого человека холодным? Он горит изнутри. Просто никто не хотел замечать». --- 4. Они переместились в спальню, когда Минхо немного успокоился. Легли на кровать, лицом друг к другу. Джисон вытирал остатки слёз с его лица подолом своей футболки. — Мне стыдно, — сказал Минхо. Голос сел, охрип. — За что? — За то, что ты видел меня таким. — Я хочу видеть тебя таким. И не только таким. Всем. Счастливым, грустным, злым, уставшим. Всем. Минхо придвинулся ближе, уткнулся носом в шею Джисона. — Ты не уйдёшь? — Нет. — Обещаешь? — Обещаю. Джисон чувствовал, как бьётся сердце Минхо — часто, неровно, как у птицы в клетке. Он гладил его по спине, по позвоночнику, по рёбрам — там, где были шрамы. — Расскажи мне о шрамах, — попросил он. — Я же говорил. В шестнадцать лет был дураком. — Расскажи подробнее. Минхо помолчал. Потом сказал: — Я хотел пробить стену. Кулаком. Не знаю, зачем. Просто было много злости. И я пробил. Не стену — гипсокартон. А за ним была арматура. Порезал руку, рёбра, когда упал. Крови было много. Мама уже умерла, отец был в командировке. Я сам вызвал скорую. Сам зашил себя — нет, не сам, врачи. Но я один сидел в приёмном покое. Никто не пришёл. — А сейчас бы пришёл, — сказал Джисон. — Я бы пришёл. Минхо поднял голову, посмотрел на него. — Правда? — Правда. Я бы прибежал. Даже если бы был в другой стране. Даже если бы шёл снег. Даже если бы кофейня горела. — Не говори так. — Почему? — Потому что я поверю. — А ты поверь. Они поцеловались. Мокрыми от слёз губами, солёными, неловкими. Но это был самый честный поцелуй в их жизни. --- 5. Потом Джисон перевернул Минхо на спину, навис сверху. Минхо смотрел на него снизу вверх — растерянный, красноглазый, непривычно уязвимый. — Что ты делаешь? — спросил он. — Люблю тебя. — Сейчас? После того, как я плакал? — Именно сейчас. Потому что ты разрешил мне увидеть тебя настоящего. Джисон медленно стянул с Минхо футболку. Поцеловал шрамы на рёбрах — каждый. Долго, нежно, как будто хотел залечить их губами. — Тебе не больно? — спросил Минхо. — Нет. А тебе? — Нет. Но странно. — Что именно? — Что ты не брезгуешь. Что ты не думаешь, что я слабый. — Ты не слабый. Ты сильный. Самый сильный из всех, кого я знаю. Потому что ты плачешь, но не сдаёшься. Джисон спустился ниже, поцеловал живот Минхо, пупок, линию волос на паху. Минхо выдохнул, вцепился в простыни. — Джисон… — Тише. Дай мне позаботиться о тебе. Он стянул с Минхо штаны, бельё. Минхо был уже возбуждён — от поцелуев, от прикосновений, от самого воздуха, который стал плотным и горячим. — Я хочу сделать тебе хорошо, — сказал Джисон. — Так, чтобы ты забыл все плохие слова, которые тебе говорили. — Ты уже сделал, — ответил Минхо. Джисон улыбнулся и наклонился. Он ласкал его ртом долго — не торопясь, смакуя, слушая каждый стон, каждую дрожь. Минхо извивался под ним, вцепившись в его волосы, шептал: «Ещё», «Не останавливайся», «Пожалуйста». Когда Минхо кончил, Джисон проглотил, не поморщившись. Поднял голову, облизал губы. — Ты… — выдохнул Минхо. — Ты не должен был. — Я хотел. Джисон поднялся, поцеловал Минхо в лоб, в нос, в губы. — Теперь твоя очередь, — сказал он, ложась рядом. Минхо перевернул его на спину, посмотрел в глаза. — Я люблю тебя, — сказал он. — Ты знаешь? — Знаю. — Я никогда раньше не говорил это первым. Даже Чанбину. Он всегда начинал, а я отвечал. А с тобой… с тобой я хочу говорить это каждый день. Каждый час. Каждую минуту. — Тогда говори, — улыбнулся Джисон. — Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. С каждым словом Минхо целовал новую часть его тела — ключицы, грудь, живот, бёдра, внутреннюю сторону колен. Джисон дрожал, смеялся сквозь стоны, чувствуя себя самым счастливым человеком на земле. Когда Минхо вошёл в него — медленно, почтительно, — Джисон зажмурился от переизбытка ощущений. — Смотри на меня, — попросил Минхо. Джисон открыл глаза. Минхо двигался медленно, глубоко, глядя в самую душу. Не прячась, не отворачиваясь. Весь — здесь, настоящий. — Я твой, — сказал он. — Только твой. — И я твой, — ответил Джисон. Они кончили почти одновременно, замерли друг в друге, тяжело дыша. За окном светало. Ночник давно погас, и в комнату пробивался серый, предрассветный свет. Дуни спал на кресле, свернувшись клубком. — Оставайся, — сказал Минхо. — Я никуда не ухожу, — ответил Джисон. — Насовсем? — Насовсем. Минхо уткнулся лицом в его плечо и закрыл глаза. Джисон гладил его по светлым волосам и думал: «Мы оба сгорели дотла. Но из пепла всегда что-то вырастает. Даже полынь».