Инвентаризация Тьмы

      Сырой подвал слизеринской спальни к декабрю окончательно превратился в промерзшую конуру. Воздух здесь стал давящим, сгустился от паники чистокровных наследников. Последняя неделя перед каникулами безжалостно выжимала из первокурсников остатки хваленой спеси. В комнате стоял удушливый, липкий запах старого пергамента, чернильных клякс и кислого пота. Факелы в нишах чадили вполсилы, бросая грязные пятна на покрытые серой плесенью стены. Сырость казалась настолько плотной, что её приходилось проталкивать в легкие силой, преодолевая сопротивление грудной клетки.       Нотт, Эвери и Лестрейндж обложились рулонами пергамента прямо на ледяных плитах пола. Они поджали под себя ноги, спасая ступни от сквозняка. Из их ртов вылетал сиплый, сорванный шепот — они судорожно зубрили латинские корни заклинаний, изредка переругиваясь между собой. Их холеные, тонкие пальцы заметно дрожали над раскрытыми страницами учебников. Этот тремор не имел никакого отношения к озерной стуже. Чистокровные щенки испытывали чистый страх перед скорыми проверочными свитками Слизнорта и Дамблдора. Вылететь из табеля успеваемости в первом же семестре для них означало похоронить авторитет фамилии перед отцами. Тем более что за плохие оценки дома их ждали не просто нотации, а суровые розги. Породистые лорды не церемонились с наследниками, чья посредственность могла бросить тень на величие рода и золото, покупавшее министерских чиновников.       Реддл панике не поддавался. Он сидел на самом краю своей просевшей койки, выпрямившись, словно его тело намертво забили в железные колодки. На коленях покоились безупречные конспекты. Каждая строчка, каждый значок были выведены с точностью палача, размечающего плаху. Том уже знал весь этот учебный материал назубок, но покоя ему это не приносило. Сбоку то и дело угадывалось его ломаное, дёрганое дыхание. Он топорно косился в мой угол, резко вскидывая голову. По его судорожно сцепленным зубам и тому, как под бледной кожей на шее частил рваный пульс, можно было заметить: его выжигает изнутри маниакальное сравнение. Неизвестность откровенно грызла его гордость, заставляя пальцы судорожно впиваться в края деревянной рамы кровати.       Пришлось просто лениво перелистывать помятый учебник по зельям, откинувшись на жесткую подушку. Никакой зубрежки не требовалось. Обостренное чутье впитывало пропорции лирного коренья и свойства сушеной златоглазки без лишних мыслей, на чистом инстинкте — точно так же, как сознание ловца помнит ритм встречного ветра и траекторию летящего мяча. Наступало полное спокойствие выгоревшего ветерана. В сырой тишине угла раздался приглушенный, завистливый шепот Нотта. Он кивнул в сторону моей кровати: — Эванс даже не готовится. Думаешь, он провалится на проверке?       Парень был бледным, с глубокими темными кавернами от недосыпа на заострившихся чертах. Он хмуро повернулся к Реддлу, затем перевел взгляд на бесстрастную маску напротив. Растерев чернила по пальцам, парень обреченно выплюнул: — Скорее мы провалимся и сожрем свои палочки. А эта тварь сдаст всё вслепую, даже упершись лбом в стену.       Предпраздничная неделя перед зимними каникулами тянулась вязко, как застывающая смола. Профессора чеканили последние баллы в табелях своими перьями, подводя итоги промежуточных тестов за первый семестр.       На зельеварении Слизнорт зачитал результаты перед замершим классом. Реддл выжал из собственного существа все соки, чтобы его контрольное Зелье Забывчивости вышло идеальным — тусклым, серым, правильным до тошноты и полного соответствия книжным пропорциям. Но Гораций буквально сиял, объявляя высший балл для меня. Серебристая, абсолютно прозрачная субстанция в моём котле была сварена на чистом инстинкте, вообще без сверки с весами или доской, а над медью края поднимался тонкий, невесомый туман. Том молча замер у соседнего стола, так сильно вдавив пальцы в деревянную столешницу, что суставы на его руках побелели и глухо хрустнули от напряжения. Его безупречный результат прошёл без фанфар, оставшись в тени моего превосходства.       На трансфигурации Дамблдор просто вернул проверенные работы с результатами практических заданий. Серебряный кубок, созданный из обычного деревянного наперстка пару дней назад, принес мне высший балл. Это был безупречный, холодный металл без единой царапины или зазубрины у ободка. Профессор в своем сером твидовом костюме сопроводил этот итог коротким, твердым движением головы. На листе Реддла тоже стояла отличная отметка. Но с мелкой, едкой припиской профессора о микроскопическом дефекте у самого донышка, где грубое дерево сопротивлялось напору до последнего. Судя по тому, как пальцы Тома судорожно смяли край свитка, парень знал, что старик всё увидел. Сухой скрежет зубов соседа справа заглушил в этот миг даже шорох убираемых в сумки учебников.       Финальные баллы по защите от темных искусств Галатея Мэрритрант озвучила прямо перед тем, как отпустить класс собирать чемоданы. Статная ведьма, пахнущая сухой полынью, развернула строгую осанку к притихшим партам. Она вспомнила тот циничный ответ про проклятия и силу умысла. — Сглаз снимается базовым контрзаклятием, леди и джентльмены, — ее сухой голос резал тишину, как стек. — Проклятие — нет. Оно бьет по самому существованию человека. Запомните формулировку, которую озвучил мистер Эванс, если хотите дожить до своего выпуска и не остаться гнить в земле.       Итог семестра вышел одинаковым — высшие строчки в табеле у обоих. Вот только Реддл ради этого результата истощил собственные силы до предела, его угловатые плечи одеревенели от перенапряжения. А для меня это был просто еще один скучный день в этой глухой поре тридцатых годов.       В день отъезда Большой зал содрогался от неистового галдежа. Чистокровные слизеринцы прощались друг с другом с холеной, барской небрежностью, снисходительно кивая тем нескольким бедолагам, кто оставался в замке. Кэрроу, проходя мимо слизеринского стола, чуть заметно вздрогнул всем телом, резко перехватил сумку и ускорил шаг, вжимая голову в плечи. Он слишком хорошо помнил встречу в коридоре и рисковать не хотел.       Фамилии «Реддл» и «Эванс» были вписаны в список остающихся автоматически. Ехать обоим было абсолютно некуда — впереди ждала лишь сырая конура в Ист-Энде. Пришлось выйти к школьным воротам, равнодушно скользя взглядом по уезжающим. Стояли вдвоем, глядя, как человеческий поток растекается по каретам. Том замер, приковав вектор обзора к Малфою-старшему, который с изящным лоском грузил свой чемодан из толстой кожи с медными углами. Реддл не завидовал. По тому, как цепко он следил за чужими руками, как судорожно дернулся его кадык и как натянулись сухие мышечные тяжи на бледной шее, можно было заметить: он примерял этот породистый лоск к своим будущим ладоням, запоминая каждую интонацию и жест хозяев жизни.       С уходом карет замок стремительно опустел. Уже к вечеру Хогвартс мгновенно изменился, налившись густой, вязкой тишиной. Шаги одиноких ботинок теперь разносились далеким, глухим эхом по пустым коридоре. Заклинания на факелах едва справлялись с ночной сыростью: пламя тоскливо сжималось, отбрасывая на древние камни зыбкие, рваные тени. За высокими стрельчатыми стеклами сплошной завесой валился обильный зимний снег, засыпая жухлую траву у Черного озера.       Так начались зимние каникулы. В один из дней Том привычно торчал в библиотеке с раннего утра. Он обложился весомыми учебниками за второй курс, вгрызаясь в материал наперед со всей своей лихорадочной одержимостью — его амбиции не собирались ждать официального начала семестра. Чтобы не мерзнуть в промерзшей спальне, пришлось сидеть напротив, за тем же дальним столом у камина.       Скука стояла смертная. Пальцы лениво листали старые, пожелтевшие номера «Ежедневного пророка», которые Тацитус по первому жесту притаскивал из архивных подвалов, пахнущих вековой сыростью. Без разницы что, лишь бы буквы были. Страницы сухо хрустели под ногтями, являя дебаты в Визенгамоте, мелкие министерские скандалы с фальшивыми вещами в Лютном и отчеты о награждениях. Полная, выхолощенная пустота, не вызывающая ни капли интереса.       Быть нянькой при этой личинке будущего Темного Лорда не хотелось совершенно. Но Том за своим столом уже бледнел на глазах, забывая дышать над страницами. Ловить его истощенное тело во время очередного голодного обморока среди стеллажей было противно нутру. Выдал Тацитусу один чистый, жесткий приказ, лишенный всякой жалости.

***

      Существо появилось перед Томом прямо посреди библиотечной тишины. Беззвучно соткалось из тени стеллажа, пахнущего старым воском. Реддл резко оторвался от книги, вздернув подбородок. На его шее привычно натянулась жила. Перед собой он увидел лишь маленького эльфа. Тот держал литой оловянный поднос в тонких руках. На металле лежала тарелка, а на ней — сочный кусок жареного мяса, ломоть свежего хлеба и глиняная кружка густого тыквенного сока. — Хозяин Гарри велел передать, — пропищало существо.       Домовик прижал уши к черепу, обратив морду прямо к переносице Тома. — Если мистер Реддл не сожрет это мясо сам до последней крошки, хозяин Гарри придет сюда лично. Сломает мистеру Реддлу челюсть в двух местах. Вобьет этот паёк ему прямо в глотку. Вместе с выбитыми зубами.       Том замер, словно его обухом перетянули. Зубы его сомкнулись со звуком сухого треска, а рельеф на шее налился натянутым, темным жгутом под бледной кожей. Удушливое, непосильное унижение заставило его пальцы судорожно впиться в сухой край стола. Парень перенес внимание с эльфа на тарелку, затем снова на эльфа, жестко фиксируя его неподвижную фигуру. Но домовик стоял неприступной стеной. Эльф был подпитан густой силой своего истинного хозяина.       Медленно, со скрежетом сцепив зубы, Том придвинул к себе тарелку. Его худая кисть дернулась со слепой яростью, едва не смахнув столовые приборы — металл жалобно звякнул о дуб стола. Проглотил это унижение. Стал есть. Движения вышли механическими. Парень с диким бешенством разрывал волокна плоти. Совершенно не чувствовал вкуса барана. Он просто подчинялся этому непосильному давлению чужой воли. Оно буквально вминало его гордость в дубовый стол.       Этот маневр повторялся ежедневно. В одно и то же время. С точностью маятника. Домовик проступал из воздуха. Монотонно выплевывал одну и ту же фразу про сломанную челюсть. Реддл каждый раз едва не закипал живьем. Воздух вокруг него пах сухим озоном. Парень ненавидел эти подачки каждым суставом, всем своим сухим нутром. Но тарелку опустошал дочиста. Наливался весом вопреки собственной гордыне. Рельеф упрямого тела постепенно выравнивался. Организм впитывал чужую силу вместе с питательными соками чужого мяса.

***

      Тацитус вернулся через мгновение после того, как отчет о кормежке Реддла был принят. Эльф молча склонил лысую голову. Подался назад, растворяясь в полумраке. Морозный ветер на вершине Астрономической башни не просто дул. Он вгрызался в ребра. Пах чистым колодезным льдом, высотой и сырой крупкой скорого снегопада.       Чернильное, глухое небо над головой казалось пробитым тысячами колючих серебряных игл. Внизу, далеко за пределами парапета, раскинулся мертвый заснеженный простор. Обманчиво спокойная, антрацитовая толща озера замерла, словно притаившийся зверь. Темная стена Запретного леса уходила к самому горизонту, точно зазубренное лезвие пилы. Там, у самой кромки обледенелого поля, едва угадывался приземистый силуэт сарая с метлами.       Эта точка на земле была хорошо знакома. Сарай. Старые, облезлые «Чистометы-1» сиротливо жались к углам. На каждом крутом вираже эти палки издавали надсадный, скрипучий звук. Они позорно теряли высоту от малейшего встречного порыва ветра. Мышечная память действовала вопреки разуму. Мышцы мгновенно выковыряли из своих глубин старый рефлекс. Свист рассекаемого воздуха в ушах. Бешеный напор потока, бьющего в грудь. Тот первозданный момент, когда земля ухает вниз, а вся твоя суть превращается в натянутую нить.       Здесь ничего подобного не было. И близко не намечалось еще добрых полвека. Волшебный мир тридцатых годов летал на неповоротливых деревянных бревнах. Ранние «Кометы-140» и изношенные спортивные снаряды больше напоминали дубовые казенные весла. Чистокровный лоск этих времен пах наструганным деревом и дешевым лаком. Слишком медленно. Слишком топорно для того, кто привык резать облака наперегонки со смертоносным золотым мячом.       Смастерить свою вещь прямо здесь, на коленях? Дурь. Это вызвало бы ненужный, оглушительный резонанс среди преподавателей. Фасад безродного сироты треснул бы в первые мгновения. Слишком приметная вещь уровня мастеров Лютного переулка. Уязвимая, глупая мишень для чужих рук. Чистокровные выкормыши вроде Кэрроу увидят, попытаются отобрать, сломают, начнут строчить доносы отцам. А Дамблдор у окна прищурится, взвешивая аномалию. Метла в этом мире — всего лишь навязанная опора. Обычный инструмент. Любой ублюдок может выбить его из пальцев или переломить о колено на отработке.       В памяти лениво, серым дымом всплыл образ Волдеморта из прошлой жизни. Тот чернильным, удушливым саваном летел над ночной Англией сквозь облака погони, настигая мотоцикл Хагрида вообще без опоры. Без палок. Без хвостовых резцов. Просто человеческая плоть, рассекающая воздушные потоки силой чистого умысла. Природа магии хранила эту формулу. Не божественный дар. Не благословение звезд. Сухой, жесткий расчет сил натяжения.       Семь долгих лет в этих стенах. Время завязло в камнях, обрастая мхом казенной рутины. Оно грозило превратиться в нудный бубнеж Бинса, бесконечные домашние задания и вековую пыль библиотечных тупиков. К исходу двух недель каникул можно сдохнуть от ментального голода прямо за слизеринским столом. Не физически — именно мозгом. Нужна была цель, достойная усилий. То, чего не доводилось проворачивать раньше. Формула полной отмены веса. Движение в пространстве без подпорки. Жесткое понимание того, как не размазать кости о землю при падении. Этого не было в магических гримуарах. Никто до Реддла в его взрослом обличье до этого не додумывался. Значит, искать требовалось у маглов. Взять их сухую науку с самого основания, перевернуть и намертво переложить на токи магии.       Тацитус с этим справится.       Озерная, подвальная тишина пустой гостиной Слизерина идеально подходила для того, чтобы начать это дело с нуля. Чистокровные лорды уже разъехались по своим поместьям, отправились набивать брюхо праздничной дичью и хвастаться фамильным серебром. Комната стояла выстуженной. Один мысленный призыв — и из густой тени каменной арки беззвучно соткался Тацитус. Эльф преданно замер, прижав длинные сморщенные уши к черепу. Его существо, зацикленное на неиссякаемый внутренний источник силы, мерно вибрировало, что возвращало плоти былую упругость.       Приказ вышел коротким и сухим: — Принеси книги. Те, по которым учат детей в магловских школах. Всё подряд — от самого первого класса до выпускных пансионов. Названия предметов не помню. Так что тащи из Лондона всё, что сможешь урвать в лавках. Всё, что плохо лежит.       Тацитус исчез без единого колебания воздуха. Существо вернулось лишь спустя время, согнувшись пополам под напором колоссальной, неподъемной башни из тяжелых томов. Эльф не разбирался в науках; он просто сгреб в охапку всё, до чего дотянулись его пальцы в муниципальных залах Лондона.       С глухим, глушащим ударом домовик опустил этот груз на дубовый стол. Из развалившейся стопки пахнуло дешевым табаком докеров, угольной пылью столичных тупиков и старым клеем. Только теперь, когда книги легли перед ним, смог рассмотреть детали. Книги были потертыми; на некоторых обложках синели штампы общественных библиотек, на полях других виднелись грязные детские каракули.       Названия на тисненых корешках двоились в полумраке. Точные дисциплины перемешались со словесностью. Рядом с синим томом «School Arithmetic» Пирса и массивной «Intermediate Physics» Данкана высились сухие исторические хроники Британской империи, латинские грамматики для закрытых школ и сборники текстов. Маглы тридцатых годов пичкали своих детенышей огромным, неповоротливым объемом информации.       Рука лениво выдернула из середины первую попавшуюся книгу. Простая арифметика. Дроби. Проценты. Линейные уравнения. Внутри сознания мгновенно воцарилась глухая, звенящая пустота. Навалилось непосильное понимание: полное отсутствие элементарных знаний магловского мира. Память ветерана идеально хранила боевые проклятия, тактические расклады прорывов, но что такое сила трения? По какому принципу рассчитывается ускорение свободного падения предмета? Каково сопротивление сред? Этого в Хогвартсе никогда не преподавали; чистокровные лорды брезговали этими понятиями. В прошлой жизни всю эту теорию тащила на себе Гермиона, остальные просто шли в бой с поднятыми палочками. Теперь придется самому. С самого низа, перекапывая каждую страницу этих массивных книжных барханов.       В тишине раздался сухой щелчок, и портрет на входе мягко подался вперед, открывая проход. Застывший в проеме силуэт Тома выдал его секундное оцепенение. Его длинные пальцы судорожно сжались в кулаки, а ногти с силой впились в ладони при виде этого печатного завала на столе. Парень молча прижал к ребрам свой учебник. Натяжение между нами снова налилось ледяным гневом. Короткий вздох. Пора начинать.       Скрытность требовала глухой изоляции, чтобы никто из посторонних в замке случайно не уловил сути происходящего. От чужих глаз этот чужеродный массив защищал плотный морок, но Реддл, сидевший напротив часами, был исключением. Скрыть от него само появление книг было уже невозможно, но его паранойя и неотвязный, упрямый интерес упирались в жесткий отвод глаз, наложенный прямо на страницы. Парень не мог разобрать ни слова в открытых томах. Мои чары заставляли его зрение спотыкаться, превращая английские шрифты и штампы лондонских подвалов в пресную, безобидную латынь, но его звериное чутье все равно улавливало аномалию.       Жесткая посадка головы Тома выдавала, что его выдержка трещит по швам. Он пытался делать вид, что препарирует свой учебник по трансфигурации за второй курс, но его голова то и дело поворачивалась к записям. Стоило его взгляду сместиться, как марево отвода глаз над листами едва заметно пошатывалось, смазывая чертежи — треугольники сил и геометрию распределения веса — в сплошное мутное пятно. Одержимый явно не мог разобрать ни единого знака. Его длинные пальцы до белых пятен на суставах сжимали полированный край стола, а на шее частила рваным пульсом тонкая синева под кожей от этого безмолвного исключения из процесса.       В таком подполье летели дни. Часами приходилось выводить сути, перекладывать магловские законы на внутренние токи силы. Пальцы чертили чертежи воздушных потоков, а затем методично, лист за листом, заклинание уничтожало исписанный пергамент в камине до черного пепла, выжигая дотла без малейшего следа или дыма. Чистый, выверенный шпионаж в собственных владениях.       Первая попытка пробить стену вышла дерганой. Реддл медленно, без спроса протянул руку через стол. Его длинные фаланги почти коснулись обманного переплета, но замерли в воздухе. Голова даже не поднялась от текста, но левая бровь приподнялась сама собой. Один беззвучный ответ: попробуй, рискни.       Том резко отдернул руку. Его рот перекосило от глухого зубного скрежета. Он промолчал мгновение, вколачивая ногти в ладони и ломая собственное сопротивление. Хребет будущего Темного Лорда натужно гнулся под весом моего превосходства. Наконец он глухо, сквозь зубы, выплюнул с грязным ист-эндским акцентом, окончательно разрывая свой безупречный образ: — If you please… Позволь взглянуть. Что это?       Поворот головы вышел медленным, фиксирующим его натужное, лихорадочное выражение. Пришлось ленивым движением пододвинуть магловский том на середину стола, снимая рябь морока. — Смотри, Реддл. Но если порвешь страницу — новую будешь искать в Лондоне сам.       Том судорожно сгреб книгу своими худыми пальцами. Открыл разворот. Долго вгрызался в проекции и формулы, его черты полностью окаменели, а пальцы мелко дрожали на полях книги. Парень яростно, до побелевших суставов, вгрызался в незнакомые знаки, впрессовывая чуждую теорию в память, чтобы не отстать ни на дюйм.       Тридцать первого декабря спальня Слизерина встретила утро промерзшей, склеповой тишиной пустых коек. Реддл проснулся рывком. Его дыхание осело паром над одеялом. Подъем вышел раньше. Полностью одевшись в толстую шерсть мантии, удалось собрать сумку. Никаких поздравлений с днем рождения. Никаких подарков или праздничной чепухи. Просто сделал сухой шаг мимо изножья его койки прямо к дверям. Том остался сидеть один. Прямой, изможденный. Кожей спины, всем обострившимся чутьем удалось поймать, как пространство позади натянулось злой, звенящей струной — каждый мускул привычно сжался, готовый к удару или плевку со стороны. Он не ждал жалости.       Вечером в библиотеке, среди спящих стеллажей, Том снова потянулся рукой к стопке магловских учебников, отодвигая свою трансфигурацию. Жестко перехватил его руку прямо за запястье. Движение остановилось на самом взлете. Кожа под пальцами была сухой и горячей. — Стой, — глухой голос разрезал тишину, вминая парня в стул. — Хочешь читать эти книги — ответь сначала. Зачем тебе это нужно? Что ты рассчитываешь там найти? Только честно, Реддл. Без твоего актерства и масок подлизы.       Том замер. Пространство между нами мгновенно налилось тяжелым, удушливым фоном. За полтора года совместного плена научился читать чужую изнанку без единого взгляда — сейчас от Реддла фонило диким, первобытным голодом пополам с едкой, ядовитой гарью уязвленного эго. Его аура буквально исходила безмолвным криком от собственной слабости. Это ментальное давление длилось долго, пока змеёныш ломал себя изнутри. Наконец этот темный шлейф натужно сжался, и парень выплюнул сквозь силу, едва не давясь словами: — Я хочу понять… Как ты делаешь то, что делаешь. Я вижу, что ты управляешь материей без формул из стандартных учебников. Ты читаешь то, чего нет в министерских программах, и знаешь вес вещей, которого не видит никто из этих чистокровных дураков. Я хочу знать это тоже. Не для того, чтобы ползать за тобой. А чтобы… Не оставаться в грязи. Чтобы не отставать.       Долго вглядывался в его бледный, заострившийся профиль, встречая эту сухую правду без сиропной шелухи. Наконец, пальцы разжались. Свобода вернулась к нему. Короткий кивок. — Ладно. Но учти: тебе придется тащить и хогвартскую базу, и эти магловские естественные науки одновременно. Сила может просто не выдержать нагрузки, разорвешься на части от перенапряжения. Не жалуйся потом, когда ярость силы начнет ломать твой скелет изнутри.       Реддл не стал жаловаться. Его черты мгновенно вернули себе холодную неподвижность, застыв каменной маской. Он молча придвинул к себе толстый том, раскрыл его и приковал все внимание к тексту. Парень вколачивал массив данных в свой разум, пока за стеклами библиотеки медленно падал беззвучный зимний снег. Наклон его шеи над страницей выдавал предельную сосредоточенность. Его ладонь с глухим хрустом суставов смяла край дубовой столешницы при виде следующей стопки книг.       Январские дни потянулись длинной, монотонной чередой. Замковое время застыло, превратилось в густой, ледяной навар. Гуманитарная наука маглов — все эти бесконечные списки дат, латинские вирши и разбор английской словесности — сразу отправилась в топку. Тратить разум на препарирование мертвецов планов не было. Только точные дисциплины. Охват был колоссальным: от высшей алгебры и начал Евклида до неорганической химии и теоретической механики. Всё, что имело удельный вес, наполненность и могло стать основанием для расчета воздушных потоков. Вбивать в память эти новые, чужеродные значки приходилось до удушающей тошноты, пока в ушах не начинало мерно, глухо гудеть. Дешевые лондонские чернила из муниципальных запасов въедались в кожу, оставляли на подушечках пальцев сизые пятна. Вороньи перья то и дело с треском ломались от сильного нажима, брызгая едкой влагой на пожелтевшие поля конспектов.       Когда этот сухой буквенный разбор вставал поперек горла, лишая возможности дышать, оставалось лишь бросать стопку на стол. Выходить в промерзшие коридоры и забирать из сарая старый, облезлый «Чистомет-1». Полеты в метель, мимо слепых, обледенелых бойниц башен, возвращали мышцам былую ясность. Дерево скрипело от сырости, а встречный ветер вышибал слезу, но это было единственным средством проветрить забитую вычислениями голову.       Реддл грыз эти печатные баррикады параллельно с магическими фолиантами за второй курс, устроившись на противоположном конце стола. Он впитывал знания с жадностью речной бадяги. Его бледные пальцы лихорадочно перелистывали страницы. Напряжение сквозь хребет передавалось в плечи, пока парень вколачивал в память треугольники сил и распределение веса. К исходу двух недель плоды этого изнурительного штурма проступили наружу. Том ощутимо выровнял свой внутренний поток. Его случайные действия — даже простое зажигание искры или левитация чернильницы — сделались ровными, точными. Ушел прежний натужный выплеск, от которого раньше воздух вокруг него становился едким. Парень явно сложил два плюс два, перекинул мост от сухой магловской науки к собственной силе. Она больше не вырывалась наружу рваными, неуклюжими толчками, а текла по внутренним руслам организма весомо и послушно.       К концу каникул тишина разбилась вдребезги. Замок снова налился хаотичным объемом, топотом сотен ботинок и пронзительным галдежом. Чистокровные первокурсники ввалились в спальню лощеными, сытыми барчуками, хвастались чистым золотом семейных перстней и ворохом подарков. Первый пир в Большом зале после двух недель скупого рациона встретил колоссальным количеством честной, сытной еды. Ноздри забило ароматом запеченных уток, рыбных пирогов и ягодных пудингов. Брал мясо большими кусками, жадно восстанавливая высохшие силы и возвращая костному каркасу забытый вес.       Том сидел рядом куском камня. Даже здесь, среди грохота посуды, он умудрился разложить на коленях огромный том по заклинаниям. Его тарелка с бараньим боком быстро остывала. Сам он застыл, уткнувшись в разворот и не замечая ничего вокруг. Пришлось лениво, с ощутимым нажимом вытянуть ногу под столом, жестко впечатать носок ботинка прямо в его тонкую голень. Реддл вздрогнул. Его дыхание перехватило. Он мгновенно переключился, голова дернулась вверх, наливаясь сухим жаром уязвленной гордыни.       Короткий, ленивый кивок на остывающую тарелку отсек любые возражения. Том судорожно, до крови прикусил губу. Его подбородок упрямо выдвинулся вперед, обозначая жесткий, изломанный профиль. Том с сухим, злым хлопком захлопнул книгу, намертво зажав страницу длинными пальцами, и отодвинул ее в сторону. Со злостью схватил вилку и принялся давиться мясом, уничтожая кусок за куском вопреки собственной спеси.       К февралю вокруг нашего места в Большом зале образовался глухой, осязаемый простор. Стоило опуститься на жесткий стул слизеринского стола, как чистокровные выкормыши начинали демонстративно, со скрежетом отодвигать свои тарелки. Ровно шаг пустоты слева, шаг справа. Никто не садился в этой зоне, словно здесь лежала зачумленная ветошь. Наследники древних родов переглядывались, старательно отворачиваясь, шушукались, прикрывая рты холеными ладонями. Эвери что-то сипло выплевывал на ухо Нотту. Тот криво, ломано усмехался, косясь на наши приборы. Данная изоляция не вызывала ни капли злости — чистый комфорт. Меньше пустого шума. Меньше чужих приторных запахов. Никакой необходимости терпеть присутствие этих ничтожеств. Тонкая фарфоровая чашка с густым черным кофе, разбавленным молоком, привычно материализовалась у пальцев, обдавая подбородок и шею честным паром. Личный знак преданности Тацитуса на фоне общего скудного фаянса.       Но Реддл переносил это отторжение паршиво. Смотрел прямо на то, как его пальцы сжали ручку вилки со слепой яростью. Металл жалобно звякнул, а ногти побелели до синевы. Вся его фигура окаменела, мышцы одеревенели.       Парень замер, уставившись в свою тарелку пустой, пугающей неподвижностью — точно так же, как забитый в угол детеныш перед ударом, когда его вышвыривают прочь. По этой звериной, удушливой пластике можно было заметить всю его приютскую закалку. Реддл замер, его дыхание стало надсадным. Он медленно, со стуком положил приборы на скатерть, готовый сорваться и разнести этот стол к чертям. Чтобы остановить этот взрыв, просто пододвинул к его руке большое блюдо с прожаренным бараньим окороком. — Ешь, — сухой, ровный голос разрезал его удушливую ярость без единой интонации.       Том судорожно выдохнул сквозь сцепленные зубы. Его тяжелая нижняя челюсть резко выдвинулась вперед, а сам он до крови прикусил губу. Пульс на его шее, натянутый темной нитью, постепенно опал под бледной кожей. Он снова взялся за вилку и принялся рвать мясо, вбивая в себя пищу вопреки душащему его бешенству.       Второй семестр катился своим чередом, но основание уже было заложено намертво. Точные науки и высшая алгебра грызлись параллельно с хогвартской программой, въедаясь в голову до тупой боли. Домовик Тацитус пока не тащил академические фолианты по аэродинамике и сопротивлению материалов из библиотек Имперского колледжа Лондона. Для университетского курса о векторах и расчете сил еще требовалось выровнять базовые знания. Это было делом будущего. Но конечная цель уже маячила впереди, неподъемная и огромная. Полная отмена веса. Настоящий полет без костылей в виде деревянных палок. И это будет сделано, чего бы это ни стоило.       Глубокой ночью спальня Слизерина утонула в густом, подводном мраке. Остальные первокурсники надсадно спали, глубоко вминаясь в свои подушки. Лежал с открытыми глазами, ловя движением ресниц невидимые потоки воздуха под потолком. Пальцы лениво вскинули клен, накрывая полог кровати куполом тишины. Ни один звук теперь не вырвется наружу, ни одно чужое ухо не подслушает ночную беседу. Из густой тени каменной арки беззвучно соткался Тацитус. Эльф был почти незаметен в полумраке, его фигура едва проступала в тусклом отблеске угасающего камина. Он подошел ближе. Его маленькие босые ступни не издали ни единого звука на ледяных плитах. — Кэрроу и Бэрк говорили в гостиной, когда все разошлись, — доложил домовик тихим, бесцветным шепотом, который не мог пробить купол тишины. — Они хотят, чтобы мистер Реддл потерял контроль при учителях. Чтобы его лицо выдало ярость. Чтобы его увидели опасным, диким существом и исключили из Хогвартса. Кэрроу сказал, что тогда останется только мистер Эванса. С одним без рода им будет проще справиться.       Существо переступило с ноги на ногу. Его длинные уши чуть дрогнули. — Еще они говорили с гриффиндорцами. Третьекурсниками. Сказали им, что мистер Эванс на лужайке смеялся над их капитаном по квиддичу и называл его мазилой. Гриффиндорцы злые. У них горячая кровь. Они хотят поймать мистера Эванс в темном переходе и устроить стычку, чтобы снять спесь.       Разум переварил эти данные спокойно, без малейшего внутреннего натяжения. Обычная мышиная возня чистокровных выродков, не способных действовать в открытую. — Следи за ними, Тац, — негромкий приказ ушел в озерную тьму. — Если подготовят что-то серьезное, докладывай мгновенно. И принеси мне полный список всех, с кем Кэрроу трется за пределами факультета. Имена, курсы, связи.       Домовик коротко, преданно наклонил лысую голову. Бесшумно растворился в сыром воздухе подземелий, не оставив после себя даже дуновения ветра. В темноте спальни по-прежнему мерно, шумно дышал Реддл. Тьма скрывала его койку в углу, но его присутствие легко угадывалось по этому рваному звуку воздуха, бьющемуся о каменные стены. Натренированный слух улавливал даже то, как часто сбивался чужой ночной пульс на шее.       Выходной день выплюнул прочь из сырого подземелья. Коридор перед глухой стеной Слизерина встретил полумраком и застоявшимся духом мокрого камня. Шаги оборвались сами собой. У самого поворота, перекрывая проход своими широкими, набыченными фигурами, застыли трое гриффиндорцев. Третьекурсники. Рослые парни, пахнущие сырой шерстью мантий и дешевым табаком. Тот, что стоял по центру, заводила, держал палочку в опущенной руке, лениво постукивая деревом по своему бедру. — Ээй, Эванс, — гриффиндорец шагнул вперед, его мясистая физиономия перекосилась от наглой ухмылки. Он предвкушал легкую победу, зная свое превосходство в возрасте. — Слышал, ты там много языком чешешь про наш факультет? Про капитана Картера? Наглость сбить некому?       Палочка так и осталась лежать глубоко в кармане мантии. Тело не сдвинулось ни на дюйм, пальцы не дрогнули. Эти трое были лишь безликими, мешающими бревнами посреди прохода. На секунду в коридоре повисла глухая, склеповая тишина, нарушаемая только шипением факела над головами. — Мне неинтересно, — мертвый, холодный голос разрезал полумрак без единой интонации. — Пропустите. — А если нет? — задира справа, покрупнее, оскалился, качнув плечами и перехватывая палочку поудобнее.       Слова закончились, тратить время на споры не имело смысла. Просто открыл внешний контур, удерживающий этот чужой, бездонный резервуар надсадно гудящей мощи. Позволил накопленному, вековому объему энергии хлынуть наружу, мгновенно выравнивая давление с окружающим воздухом. Без заклинаний. Без пафосных выкриков и махания руками.       Эффект обрушился мгновенно. Воздух в переходе резко, сокрушительно налился весом. Он превратился в густой, вязкий кисель, какой бывает перед самой сильной грозой в горах. Все звуки замка отсеклись начисто. Пламя факелов на стенах уродливо пригнулось к самому железу креплений, посинело и затрещало, словно из коридора разом выкачали всё тепло. Гриффиндорцы одновременно, рвано дернули кадыками. Тот, что стоял ближе всех, судорожно, со свистом втянул ноздрями воздух. Его грудная клетка не раскрылась. Разлитая в пространстве сила буквально выдавила кислород наружу, намертво блокируя мышцы. Парни замерли, тупо выпучив глаза, а их шеи и щеки начали стремительно, уродливо наливаться багровой краской. Заводила судорожно мотнул головой, словно пытался вытряхнуть из ушей глухоту, и прижал ладонь к виску. Его пальцы, сжимавшие палочку, мелко и позорно задрожали. Дерево едва не вывалилось на плиты. Это был дикий ужас живого существа перед могильным холодом дементора, готового расплющить их кости о гранит.       Один спокойный шаг вперед. От этого простого движения объем разлитой силы качнулся. Всех троих с глухим стуком отшвырило в стороны. Они со всего маху впечатались спинами в холодную кладку стен, но магия не дала им просто сползти вниз. Невидимый пресс развернул этот сброд, ломая сопротивление, и жестко притер наглые рожи к камню. Ноги подкосились. Парни тяжело рухнули на колени. Затем и вовсе растянулись плашмя, жадно, с хриплым удушьем ловя ртами ледяной воздух и не в силах даже оторвать морды от грязного пола.       Прошел мимо, не сбавляя хода. За спиной эта удушливая, надсадно гудящая масса медленно втянулась обратно во внешний контур. Огонь в факелах, только что исходивший синевой, снова выбросил вверх привычные оранжево-багровые сполохи с грязными искрами золота на концах. Гриффиндорцы так и остались копошиться на полу у стены, кашляя до слез, давясь слюной и тщетно пытаясь соскрести себя с камня. — Псих… он же совсем ненормальный… — долетел из темноты сиплый, надорванный хрип заводилы.       Оборачиваться на этих ничтожеств смысла не было.       Ленивый шаг не сбился со своего ритма. Коридоры пролетели смазанной чередой, пока подземелья не сменились глухой тишиной архивных залов. В библиотеке пахло вековыми фолиантами, старыми чернилами и осевшей пылью. Опустился на свое привычное место. Реддл уже сидел напротив, за нашим дальним столом. Он резко, со злостью швырнул свою пошерканную кожаную сумку на середину стола, ближе ко мне. Паранойя заставила его проверить содержимое еще на ходу, и теперь парень неосознанно искал защиты или делился этой грязью. Из приоткрытого кожаного зева, прямо поверх свежей бумаги, на дубовую поверхность вывалилась дохлая мышь. Серая тушка уже пустила по столу удушливую вонь застарелой падали. Мелкая, паскудная пакость чистокровных выкормышей, сделанная исподтишка.       Вонь мгновенно поползла во все стороны, угрожая привлечь смотрителя. Еще мгновение — и Реддл сорвался бы на сырой, дикий выброс. Кожа уловила этот знакомый, леденящий сдвиг в его изнанке: сейчас от Тома фонило не просто яростью, его аура налилась глухим, монолитным желанием убивать. В этой твари проснулась порода гребаного медоеда — дикого, безжалостного зверя, которому плевать на численность и силу врагов, если нужно отомстить и вырвать кусок чужого мяса. Парень был готов плевать на конспирацию, на свидетелей, на весь замок — он собирался уничтожать. Его существо превратилось в натянутый, дрожащий жгут, готовый к смертоносному броску. Он принял это послание; ему прямо заявили, что он — мусор, чье место среди трупных крыс. Чтобы не дать ему выдать нас обоих, пришлось действовать на опережение. Ладонь лениво скользнула над раскрытым кожаным зевом. Сила умысла сорвалась с пальцев беззвучным, морозным потоком, уничтожая грязь из сумки и с дубовой поверхности стола. Никакого шума, ни единой колючей искры.       Сила за долю мгновения выпила всю влагу. Разлагающаяся плоть вместе с запахом падали спрессовалась в один крошечный, мертвый серый комок и полностью стерлась из реальности. Смердящий след отсекся начисто. Старая кожа, дерево стола и хрустящие свитки его конспектов в ту же секунду восстановили свою первозданную сухую текстуру. Воздух вокруг налился свежим, холодным ароматом, как после грозы. Рука скучающе опустилась обратно, ленивым движением пододвинув сумку ближе к Тому.       Реддл так и остался сидеть, мертвой хваткой вцепившись в край стола. Он тупо уставился на пустое, сухое дерево и чистое дно своего портфеля, где больше не пахло ничем, кроме его собственных дешевых чернил. Его острые плечи натянулись, как железные прутья. В гортани забил сумасшедшую дробь частый, рваный пульс. Том отчетливо уловил — его только что спасли от позора одним коротким движением, скорость которого его разум даже не успел просчитать. — Тац, — едва слышный шепот ушел в тень под столом.       Маленькое сморщенное существо соткалось из воздуха у колена, преданно ловя каждое слово. Эльф замер, превратившись в слух. — Узнай, кто это сделал. Поименно.       Домовик исчез без единого хлопка. Реддл медленно поднял голову. Он резко разжал пальцы, отпуская край стола, и рвано подался вперед, собираясь подняться и пойти доделать свои дела с наследничками. Прерывистый, рваный выдох выдавал лихорадочную работу мысли. Парень уже препарировал врагов, выстраивая в башке планы мести. Лениво повернул страницу своей книги, прерывая этот опасный полет фантазий. Какой же я все-таки великодушный и добрый. Снова спас этих недалеких придурков от неминуемой смерти. — Тратить время на месть — глупо, — ровный голос заставил его застыть на полпути и опуститься обратно. — У тебя на кону учеба и право оставаться здесь, у меня — тоже. Чистокровные выродки только этого и ждут: чтобы ты сорвался перед Слизнортом или Дамблдором и с треском вылетел обратно в приют Вула. Не доставляй им такого удовольствия.       Том со свистом выдохнул сквозь сцепленные зубы. Намертво прирос к стулу, уткнувшись в текст, но его худые руки все еще заметно дрожали, сминая угол страницы.       В понедельник просторный класс чар встретил первокурсников привычным запахом мела, старого дерева и ледяным сквозняком из высоких окон. Стоило опуститься на жесткое слизеринское сиденье, как обнаружился новый сюрприз. Прямо на темном дубе парты было глубоко, с мясом выцарапано уродливое слово: «ГРЯЗНОКРОВКА». Обернулся назад, чтобы удостовериться. Придурки Нотт и Лестрейндж уже предвкушающе скалились, ожидая подростковой драмы. Слишком дешево и предсказуемо для этого гадюшника.       Движение вышло ленивым и монотонным, без капли лишней суеты. Ладонь просто вытащила из кожаной сумки хрустящий белый лоскут плотного хлопка и ровно положила его поверх уродливых букв, полностью закрывая обзор. В ту же секунду под чистой поверхностью бесшумно развернулась сила. Короткий, мощный толчок вернул дереву его изначальный вид в то самое мгновение, когда белое полотно коснулось стола. Ни одной искры, ни единого звука. Расщепленные, изуродованные волокна дуба под хлопковой преградой мгновенно потекли, стягиваясь, заполняясь свежими соками и намертво затирая грязное слово из реальности. Профессор Кроули, увлеченный меловой графикой траекторий у доски, даже не повернул головы.       Реддл, сидевший плечом к плечу, не произнес ни звука. Его осанка резко напряглась. Парень мгновенно опустил подбородок, а его кадык судорожно дернулся от неожиданности — мощный, удушающий импульс из внешнего контура прошел сквозь парту так осязаемо, что не заметить его было невозможно. Том сидел не шевелясь, намертво зафиксировав точку на белом прямоугольнике. По его окаменевшим плечам, зажатым кулакам и замершему дыханию можно было заметить: он прекрасно уловил, как прямо сейчас под белым покровом волокна дерева послушно распрямляются сами собой, без всяких заклинаний и взмахов.       Когда прозвенел колокол, свора за спиной зашуршала сумками, продолжая победно ухмыляться. Они специально притормозили у нашего стола, вытягивая шеи, чтобы насладиться моментом, когда безродный выскочка поднимет чистый лоскут и снова наткнется на их оскорбление.       Ладонь небрежно подхватила свою ношу, отправляя ее обратно в сумку.       Нотт и Лестрейндж застыли на месте, словно их обухом перетянули. Их рожи вытянулись, а приоткрытые рты выдали полный, глухой ступор. Они вытаращились на дубовую поверхность стола, на которой не осталось ни единой царапины. Дерево было абсолютно сухим, ровным, сохраняя лишь вековой запах олифы.       Реддл судорожно сжал пальцы на черном дереве своей палочки. Убийственной стужей он провожал придурков, которые испуганно попятились к выходу, спотыкаясь о стулья. Затем парень медленно повернул голову, перенаправляя эту темную, лихорадочную концентрацию на меня, а затем на идеально чистый дуб стола. Вся его фигура выдавала глубинное оцепенение. Родословному скоту наглядно показали их место: чужую дрянь уничтожили в миг касания, даже не повернув головы в сторону обидчиков.