Из стали и бархата

Ведьмы любили брать на шабаши своих ручных демонов, или заколдованных мужей или отцов мужей, которые наутро не помнили, что было — чаще всего их просто драли в зад по кругу, и это считалось милой шалостью. Одному являться на встречу было позорно, не совокупляться с бесами — тем более, потому Сибилл помогал поддерживать легенду перед всеми о том, что они с Джайлсом состоят в неразрывной священной связи, которая не терпит чужих вмешательств. И перед тем, как отправиться танцевать у костра, Сибилл крепко засосал его, засовывая раздвоенный язык до гланд. — Паскудник, — фыркнул Джайлс, когда удалось выпутаться из его лап. — Слишком много рвения прилагаешь. — Если хер стоит — то Бог простит, а если не стоит, то и черт не поможет, — усмехнулся Сибилл. — Так что мое рвение к твоим услугам. — Пес блудливый. — Это я то? Ночью я гулял по мужскому монастырю, по тому, что в отдалении, Святого Какогототам, — обняв Джайлса за шею, Сибилл прижался губами к уху. — Один монах шептал другому: «Брат, у тебя встал?», а второй — «Встал». Ну и тот, что спрашивал: «Тогда давай помолимся, чтоб и у меня встал, а то одному грешить скучно». — Пшел вон, — улыбаясь, Джайлс отпихнул его, и Сибилл наконец оставил его, присоединившись к пляскам. Обычно Джайлс отсиживал час, не больше, чисто ради приличия, чтоб его не исключили из ковена ведьм, и сегодня не планировал задерживаться. В большом котле уже булькало зелье для вызова бурь — его можно было сварить лишь здесь, потому делали с запасом, чтоб хватило до следующего шабаша. Слетались издалека, потому что Лысых гор было не так много, как рассказывали, и сейчас Джайлс насчитал больше полусотни человек и гораздо больше нелюдей в виде ослов, свиней и бесов в истинном обличии. Все они скакали у костра и орали богохульства, проклиная инквизицию. Усевшись на бревно, Джайлс смотрел на голых ведьм, потом — как древком метлы имеют чьего-то мужа, опоенного белладонной, а потом к нему подсела Фринигонда — одна из немногих ведьм, с кем он приятельствовал. Первым делом он спросил о том, знают ли ведьмы о том, кто приносит жертвы, и Фринигонда ответила: — Сами не разумеем. Это либо кто-то не из наших, непосвященных, либо маг, который свернул на путь поклонения. Я тоже пыталась просмотреть, кто — не дается, зараза. — Сильный покровитель. — Ага, сильный… Смотри-ка, никак Мария идет с Козлом? — Ой, нет, — простонал Джайлс. — Мне надо убираться. — Ха-ха, ну да! Если не хочешь слушать этот вой. Черный Козел — это тот, кому все поклонялись, один из верховных демонов ада, которых насчитывалось более семидесяти. Любой из них приобретал образ вышеупомянутой животины и посещал шабаш. Претензий лично к нему Джайлс не имел, но и целовать под хвост, — в буквальном смысле, — не собирался, как это делали все, кто хотел заручиться его милостью. Не дождавшись, пока поднимется радостный визг, приветствующий важную персону, Джайлс поспешил покинуть шабаш. Искры от костра высоко взвивались в небо, и часть пути была освещена, потому спускался быстро. Да и без света он бы легко обходил камни и держался верной дороги, потому что ему не обязательно было смотреть глазами, чтобы видеть, куда ставить ногу. Хотя шел Джайлс обычно через город, а не окраинами, сегодня он свернул к церкви Блаженной Беатрис — точнее, ноги сами привели его туда. Ночью тут было так же тихо, как днем, и было бы темно, если бы в окне пристройки не горела лампада. Что-то тянуло Джайлса именно туда, и он, постояв у живой ограды, как вор, все же снял войлочные туфли и, мягко ступая по траве, прошел во двор. Когда он заглянул в окошко, то увидел сперва перекинутую через спинку стула сутану и розарий, брошенный на стол. Затем его взгляд переместился вбок, на мужскую ногу — и это была нога Грима, потому что мелькнул профиль, когда он наклонился. Грим упирался ногой в сиденье, согнув ее в колене, и развязывал ту штуку, которую Джайлс считал абсолютно дурацким изобретением ради страданий, которые никому не нужны — это была грубая тонкая верёвка с узлами, натирающими кожу при каждом движении. На верхней части бедра, в самой широкой части, имелись свежие ранки, и из одной, там, где узелок вошел в плоть, скатилась крупная темная капля крови. Джайлс сглотнул и прилип к ней взглядом. Собственная кровь стала горячее воды, в которую опустили выкованное железо, и щеки запылали жаром, даже голова разболелась от такого переживания — никто еще не вызывал в нем такого жгучего желания причинить немного сладкой боли, чтобы услышать не менее сладкий стон. Как и у многих ведьм, у него была склонность доставлять людям боль, но он не делал этого, потому что это шло вразрез с его убеждениями. Да и не сильно-то хотелось, он довольствовался тем, что щипал Томасину за щеки, когда болтал с ней, и слышал стоны, когда вправлял кости. Во время родов чужой боли тоже хватало, но эти крики удовольствия не приносили. И ничего красивого там тоже не было. А вот Грим… На его белой коже эта темная капля смотрелась, как вишня на снегу. Джайлс едва не захлебнулся слюной, наблюдая, как Грим наносит лечебную мазь на эту ранку и обматывает вокруг бедра полоску чистой ткани, закрывая ее вместе с зажившими. До дома он дошел как пьяный, рухнул на стул и похлопал себя по лбу: — Сукин пес! Он совсем меня с ума решил свести! Перед глазами еще долго стояла эта картина — белая кожа, кровь, сильные икры, гладкое колено, которое хотелось поцеловать, и пальцы Грима, зачерпывающие мазь из баночки. У Джайлса было кое-что лучше этой мази — лечебная настойка и собственный язык, который бы зализал это все так, что следа бы не осталось. — Паршивый сын мельника и болотной жабы! — воскликнул Джайлс, укладываясь в постель и не в силах перестать думать об этом. — Почему его зубы такие белые, а не гнилые, и кожа белая, как… Как лебяжьи перья. Явился по мою душу, не иначе… Бланш в углу, где у нее была корзина с сеном в качестве перины, изъявила недовольство в виде «ко-к-ко-о». Пришлось заткнуться — в самом деле, вздор какой! Увидел голую коленку, и завелся, как щенок! — Чтоб его дьявол поимел, да не вытащил, — добавил Джайлс, прежде чем обнять подушку и уснуть. До самого утра ему снилось, как Грим, стоя перед ним на коленях, умоляет отгрызть ему язык, а после сожрать целиком.