Когда воздух заканчивается

Ландо Норрис не умел быть тихим. Это не было выбором. Это было чем-то встроенным в него на уровне операционной системы — как цвет глаз или привычка грызть ногти, когда нервничаешь. Он входил в комнату — и комната наполнялась звуком. Его смех было слышно через три бокса. Его жесты были широкими, эмоции — гипертрофированными, а улыбка — всегда, везде, даже когда внутри всё разваливалось на куски. «Ландо — это солнечный свет», — говорили о нём. Солнечный свет не имеет права гаснуть. И Ландо не гасил. Никогда. Даже когда внутри становилось так темно, что он сам себя не находил. Он включал улыбку на полную мощность, шутил громче обычного, обнимал всех подряд, и мир отвечал ему взаимностью. Механики хлопали по плечу. Фанаты дарили плюшевые игрушки. Журналисты писали: «Норрис снова в ударе». Никто не знал, что «быть в ударе» стоило ему кусочка себя каждый раз. Никто, кроме Оскара Пиастри. Но Оскар Пиастри об этом даже не догадывался. Потому что Ландо никогда не говорил ему правду. Он боялся, что если Оскар узнает, какой он на самом деле — тревожный, неуверенный, вечно сомневающийся, — то отвернётся. А потерять Оскара было страшнее, чем утонуть в собственной темноте. Поэтому Ландо улыбался. Громко смеялся. Делал вид, что всё отлично. И ждал. Чего? Он сам не знал. Всё началось за три месяца, в дождливый вечер в Сильверстоуне, когда Ландо впервые понял, что его чувства к Оскару — это не просто «мой напарник классный». Они тогда сидели в моторхоуме после долгого дня тестов. Команда уже разошлась, остались только они двое. Ландо листал ленту в телефоне, Оскар — сидел напротив и читал какую-то книгу (разумеется, что-то серьёзное, про психологию или физику, Ландо не разглядел). — Оски, — позвал Ландо, просто чтобы нарушить тишину. — М? — Ты когда-нибудь влюблялся? Оскар поднял на него глаза. Спокойные, тёмные, непроницаемые. — Почему ты спрашиваешь? — Просто интересно. Ты такой... рациональный. Мне кажется, ты даже в любви всё просчитываешь. Составляешь таблицу плюсов и минусов. Оскар чуть приподнял бровь — его версия улыбки. — Любовь — это не математика, — сказал он. — Но да, влюблялся. Один раз. — И что случилось? — Ничего. Я не сказал. Ландо замер. Оскар — и не сказал? Оскар, который всегда всё контролирует, который всегда знает правильные слова? — Почему? — выдохнул Ландо. — Потому что боялся, — просто ответил Оскар и вернулся к книге. Ландо смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Оскар — боялся? Такой же, как все? Это открытие сделало его одновременно ближе и недосягаемее. Именно в тот вечер Ландо понял, что Оскар Пиастри — не просто его напарник. Не просто друг. Что-то большее. Что-то, для чего у него не было слов. Следующие три месяца Ландо жил с этим осознанием. Это было похоже на ношение тяжёлого пальто в жаркий день. Невыносимо, но снять нельзя, потому что без него ты голый. Он видел Оскара каждый день — на тренировках, на брифингах, за ужинами. Он слышал его голос, смеялся над его редкими, но меткими шутками. Он замечал, как Оскар поправляет волосы, когда задумывается. Как он наклоняет голову, когда слушает инженеров. Как он сжимает руку в кулак на последнем круге квалификации. И каждый раз сердце Ландо делало кульбит, а потом падало вниз, потому что он не мог ничего сделать с этим чувством. «Не влюбляйся в напарника, — говорил он себе. — Это глупо. Это всё испортит. Он не хочет отношений. Он никому не говорит о своих чувствах. Ты для него просто коллега». Но внутри, глубоко-глубоко, теплилась глупая, иррациональная надежда. А что, если?.. Гран-при Сингапура должен был стать обычной гонкой. Тяжёлой, душной, изнурительной, но обычной. Ландо ненавидел Сингапур. Не трассу — трасса была прекрасна. Не город — город был красив своей безумной, неоновой, влажной эстетикой. Ландо ненавидел то, что происходило с ним в Сингапуре. Жара. Влажность. Давление. Каждый год он приезжал сюда с надеждой, и каждый год Сингапур высасывал из него все силы, оставляя только пустоту. В этот раз всё было иначе. В этот раз рядом был Оскар. И именно поэтому трещина оказалась такой глубокой. Это случилось после квалификации. Ландо был третьим — хороший результат, но не идеальный. Он сидел в комнате отдыха, прокручивая в голове свой круг снова и снова, находя ошибки, которые никто другой не заметил бы. — Я мог быть быстрее на три десятых, — сказал он вслух, сам себе, комкая в руках пустую бутылку. — На выходе из седьмого я слишком рано нажал газ. Идиот. — Третий старт — это хорошо, — сказал Оскар, сидя напротив и разбирая свои данные. — Но не идеально. — Идеально не существует. Ландо поднял на него глаза. Оскар смотрел на него спокойно, как всегда. И в этом спокойствии Ландо вдруг почувствовал стену. Не холодность — нет. Просто... дистанцию. — Ты никогда не сомневаешься в себе? — спросил Ландо, и его голос прозвучал тише, чем он хотел. — Никогда? Оскар задумался. — Сомневаюсь. Но не вижу смысла зацикливаться. — А я вижу, — Ландо усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я зацикливаюсь на всём. Каждое движение. Каждая десятая. Каждое слово, которое я сказал. Каждое слово, которое не сказал. Моя голова — это круглосуточный театр ужасов, Оскар. И главный зритель там — я сам. Он хотел, чтобы Оскар спросил: «Что случилось?» Или «Могу я помочь?» Или даже просто встал и обнял его. Но Оскар сказал: — Ты слишком строг к себе. — Я недостаточно строг, — выпалил Ландо, и в его голосе проскользнуло что-то отчаянное. — Если бы я был строже, у меня уже был бы титул. Если бы я был больше похож на тебя — спокойный, рациональный, без этих дурацких эмоций — я бы уже был чемпионом. Оскар посмотрел на него долгим взглядом. Ландо не умел читать его лицо — оно всегда было как закрытая книга. — Ты не должен быть похож на меня, — сказал Оскар. — Ты — это ты. И если тебе кажется, что эмоции мешают... может, стоит поговорить с кем-то. С психологом. Они помогают. Ландо замер. Этого он не ожидал. Он ждал чего угодно — поддержки, понимания, даже простого «всё будет хорошо». Но не «сходи к психологу». Это звучало так... формально. Так отстранённо. Как будто Оскар говорил не с человеком, которого (как Ландо наивно надеялся) что-то связывает, а с коллегой, у которого проблемы с производительностью. — Ты серьёзно? — Ландо услышал, как его голос сел. — Я говорю тебе, что мне страшно. А ты отправляешь меня к специалисту? — Я говорю, что не могу решить твои проблемы за тебя, — ответил Оскар. И это была правда. Рациональная, правильная, логичная правда. — Ты должен научиться справляться сам. Я могу быть рядом, но я не могу сделать это за тебя. Ландо смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Он не хотел, чтобы Оскар решал его проблемы. Он хотел, чтобы Оскар просто был рядом. Чтобы сказал: «Я тебя слышу. Ты не один». Он хотел той самой иррациональной, тёплой, безусловной поддержки, которую не объяснишь логикой. Но Оскар был Оскаром. Логичным. Рациональным. И, возможно, совершенно равнодушным. — Ладно, — сказал Ландо, вставая. — Понял. Он ушёл, не оглядываясь. Гонку Ландо провалил. Не технически — он финишировал вторым, что объективно было отличным результатом. Но внутри он был пуст. Он ехал на автопилоте, механика, без огня. А после гонки, когда Оскар подошёл к нему и сказал «хорошая работа», Ландо кивнул и отошёл к механикам. Он не мог смотреть на Оскара. Потому что каждое «всё нормально» в его голове превращалось в «ты мне не нужен». Каждый спокойный взгляд — в «ты слишком много хочешь». Каждый шаг Оскара в сторону — в доказательство того, что он, Ландо, ошибся. Ошибся в своих чувствах. Ошибся, когда позволил себе надеяться. Обратный перелёт в Лондон был пыткой. Они сидели в бизнес-классе, Ландо — у окна, Оскар — через проход. Ландо нацепил наушники, хотя музыка не играла — просто чтобы не разговаривать. Он чувствовал взгляд Оскара на себе, но не оборачивался. Боялся, что если посмотрит в эти спокойные тёмные глаза, то сломается. Скажет что-то, чего не следует говорить. Признается. А признание сейчас, когда он был так уязвим, когда каждое слово могло быть воспринято как «ты мне должен меня любить» — это было бы катастрофой. Он не имел права требовать от Оскара любви. Оскар ничего ему не обещал. Никогда. Ландо сам придумал себе надежду. Сам поверил в неё. Сам теперь и страдал. Лондон встретил его дождём. Ландо стоял у окна своей квартиры, смотрел, как вода стекает по стеклу, и чувствовал, как пустота внутри растёт с каждой минутой. Квартира была большой, светлой, дорогой — и совершенно чужой. Он купил её два года назад, думая, что «свой угол» поможет ему чувствовать себя в безопасности. Но сейчас стены давили. Он взял телефон. Открыл чат с Оскаром. «Как долетел?» — сообщение от Оскара, отправленное через два часа после прилёта. Ландо прочитал его пять раз. Потом набрал ответ. «Норм». Одно слово. Сухое, колючее, оборонительное. Он знал, что это глупо. Знал, что обижается на Оскара за то, что тот просто сказал правду. Знал, что Оскар не хотел его ранить. Но внутри сидел маленький, испуганный мальчик, который услышал не «тебе нужна помощь специалиста». Он услышал: «ты мне не нужен со своими проблемами, я не хочу с этим возиться». И этот мальчик не давал Ландо написать что-то ещё. «Ты уверен?» — пришло через минуту. Ландо закусил губу. Пальцы зависли над клавиатурой. «Нет, я не уверен. Мне плохо. Я скучаю по тебе. Пожалуйста, скажи, что это не конец. Пожалуйста, скажи, что я тебе не безразличен». Он не написал этого. «Ага, всё пучком», — отправил он. И бросил телефон на диван, как будто тот обжигал пальцы. Ночь первая. Ландо не спал. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал дождь. Сначала это был просто звук. Потом он стал громче. А потом Ландо показалось, что дождь стучит прямо у него в висках. Он прокручивал в голове их разговор в Сингапуре снова и снова. Каждое слово. Каждую интонацию. «Ты не должен быть похож на меня». Что это значило? «Ты мне не нравишься таким»? «Я устал от тебя»? «Мы разные, и это проблема»? «Я не могу решить твои проблемы за тебя». А Ландо и не просил решать! Он просил просто быть рядом. Просто сказать: «Ты не один». Неужели это так сложно? Но другая часть его мозга, та, которая отвечала за самокритику (и она была огромной, занимала примерно семьдесят процентов), шептала другое: «Ты слишком много хочешь. Ты слишком эмоциональный. Ты слишком громкий. Ты утомляешь людей. Даже Оскара. Особенно Оскара. Он — спокойный, рациональный, взрослый. А ты — ребёнок, который устраивает истерику из-за каждой десятой. Ему надоело. Он уйдёт. Они все уходят. Ты останешься один». Ландо закрыл глаза и прижал ладони к ушам, чтобы не слышать этот голос. Но голос был внутри. Он включил свет. Не мог больше лежать в темноте. Сел на кровати, обхватил колени руками и уставился в стену. Телефон молчал. Оскар не писал. Оскар, наверное, спал. Спокойным, ровным, рациональным сном. А Ландо сидел и считал минуты до рассвета. Ночь вторая. Ландо попытался отвлечься. Он включил стрим, надел улыбку (она всё ещё работала — как старая, потрёпанная, но надёжная маска) и начал болтать с подписчиками. — Да, всё круто! Сингапур был жарким, но мы справились. Оскар? Оскар молодец. Как всегда. Нет, мы не ругались. С чего вы взяли? Всё отлично! Всё отлично. Он произнёс эту фразу так много раз, что она потеряла смысл. «Всё отлично» означало «я разваливаюсь на части, но, пожалуйста, не замечайте». «Всё отлично» означало «я не хочу быть обузой». «Всё отлично» означало «пожалуйста, останьтесь, не уходите, я буду хорошим, я буду весёлым, только не оставляйте меня одного». После стрима он сидел в тишине и чувствовал, как маска сползает с его лица, как старая, слишком тесная кожа. Он снял её — и под ней не оказалось ничего. Пустота. Он взял телефон. Открыл чат с Оскаром. «Оски...» Написал. Стереть. Написал снова. Стереть. «Прости за Сингапур» — стереть. «Я скучаю» — стереть. «Ты мне нужен» — стереть. «Я люблю тебя, чёрт возьми, почему ты не видишь?» — стереть, стереть, стереть. Он не мог этого отправить. Потому что если отправит — всё станет реальным. А реальность была слишком страшной. Что, если Оскар прочитает и не ответит? Что, если Оскар ответит: «Я не чувствую того же»? Что, если Оскар ответит: «Давай останемся просто друзьями»? Ландо не переживёт этого. Не сейчас. Не после того, как четыре дня носил в себе эту боль. Он закрыл чат. Положил телефон на тумбочку экраном вниз, чтобы не видеть пустых уведомлений. И не спал до пяти утра, считая удары дождя по стеклу. День третий. Ландо не выходил из дома. Он сидел на кухне с чашкой остывшего кофе, смотрел в окно и чувствовал, как мир становится серым. Не в прямом смысле — за окном был обычный лондонский день, серый и дождливый. Но внутри него цвета тоже исчезли. Даже оранжевый — его любимый, цвет McLaren, цвет его шлема — казался теперь тусклым, выцветшим. Он пытался заставить себя поесть. Открыл холодильник, посмотрел на еду, закрыл холодильник. Потом открыл снова. Вытащил йогурт. Посмотрел на него. Поставил обратно. Телефон завибрировал. Ландо подскочил, схватил его, как утопающий хватается за соломинку. Уведомление от Оскара. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, часто и хаотично. Он открыл сообщение. «Завтра брифинг в 10. Не опоздай». Ландо выдохнул. Выдохнул так, будто его ударили под дых. Не «как ты?», не «давай увидимся», не «прости, если что-то не так». А «не опоздай». Деловое сообщение. Как коллеге. Как напарнику. Как будто между ними ничего не было. А между ними и правда ничего не было. Ландо сам это придумал. Все эти взгляды, все эти случайные касания, все эти «оставлю кофе, потому что ты любишь» — может, Оскар просто вежливый? Может, он так со всеми? Ландо сжал телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев. «Ок», — ответил он. И заплакал. В первый раз за эти дни. Тихо, беззвучно, сидя на холодном полу кухни, прижимая телефон к груди, как будто это могло заменить объятия, которых ему так не хватало. Ландо не спал третью ночь подряд. Он лежал на диване в гостиной, укрывшись пледом, хотя в квартире было тепло. Просто ему нужно было что-то, что создавало бы иллюзию защиты. Телефон лежал рядом. Тёмный экран. Ни одного уведомления за последние четыре часа. Он прокручивал в голове их общение за последние дни. Как из тёплого, почти интимного («Оски, смотри, какой смешной мем», «Ландо, ты ел сегодня?») оно превратилось в сухое, деловое, колкое. Как Оскар перестал ставить смайлики в конце сообщений. Как время между ответами увеличилось с двух минут до двух часов. «Он отдаляется, — думал Ландо. — Он уже принял решение. Он просто ждёт, когда я привыкну. Когда перестану нуждаться в нём. А я не перестану. Я никогда не перестану». Он перевернулся на спину, уставился в потолок. «А что, если я сам всё испортил? Что, если он просто ждал, что я сделаю первый шаг? Что, если в Сингапуре он хотел сказать: "Я не могу решить твои проблемы, но я могу быть рядом, если ты позволишь"? А я услышал только первое?» Голова шла кругом. Ландо не знал, чему верить. Своим страхам или своей надежде. Они сплелись в тугой клубок, который душил его изнутри. Он сел. Включил свет. Посмотрел на себя в зеркало на противоположной стене. Осунувшееся лицо, красные глаза, взлохмаченные волосы. Он не узнавал себя. «Я так не могу, — подумал он. — Я больше не могу сидеть здесь и ждать, пока он решит, нужен я ему или нет». Он взял телефон. Открыл чат с Оскаром. Пальцы зависли над клавиатурой. «Можно прийти?» — слишком слабо. «Мне нужно тебя увидеть» — слишком откровенно. «Я сейчас развалюсь, пожалуйста» — слишком жалко. Он закрыл чат. Открыл карту. От квартиры Оскара до его квартиры — двадцать минут пешком. Или двенадцать, если бежать. Дождь за окном усилился. Ландо слышал, как вода хлещет по стёклам, как ветер завывает в вентиляции. «Если я выйду сейчас, я промокну до нитки. Буду выглядеть как утопленник. Как идиот». Но внутри, где-то глубоко, другой голос — не тот, который шептал о его никчёмности, а другой, тихий и настойчивый — говорил: «А что, если ему тоже плохо? Что, если он ждёт, когда ты придёшь? Что, если он просто не умеет делать первый шаг?» Ландо встал. Ноги сами понесли его в прихожую. Он натянул джинсы, накинул первую попавшуюся толстовку — оранжевую, свою любимую, ту самую, которую Оскар как-то назвал «слишком яркой, но тебе идёт». Сунул ноги в кроссовки, даже не завязав шнурки. У двери он замер. «Если я сейчас пойду — всё изменится. Я не смогу сделать вид, что ничего не случилось. Я не смогу снова спрятаться за маской. Он увидит меня настоящего. Разбитого. Жалкого. И если он отвернётся... я не выживу». Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Ландо закрыл глаза, сделал глубокий вдох и вспомнил слова мамы: «Если ты хочешь, чтобы тебя обняли — попроси». Он не умел просить. Он всегда давал — улыбки, шутки, поддержку. Но просить... это было слишком уязвимо. Слишком страшно. Но сейчас он был настолько пуст, что терять было уже нечего. — Чёрт с ним, — прошептал Ландо и открыл дверь.

***

Оскар Пиастри не был роботом. Это была самая большая ложь, которую он позволял себе каждый день. Люди видели его спокойное лицо, ровный голос, отсутствие лишних эмоций — и делали выводы. «Ледяной австралиец». «Каменное лицо». «Человек без пульса». Оскар не возражал. Ему было даже удобно. Если ты выглядишь как скала — к тебе не лезут с лишними вопросами. Тебя не трогают. Ты можешь наблюдать со стороны, анализировать, делать выводы, не раскрывая себя. Но внутри, глубоко-глубоко, под всеми этими слоями спокойствия и контроля, Оскар был таким же хрупким, как и все. Просто он научился это прятать. В пять лет — когда отец сказал «мужчины не плачут». В десять — когда тренер сказал «эмоции — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить». В пятнадцать — когда он понял, что если ты покажешь слабость, конкуренты сожрут тебя живьём. Оскар спрятал свои чувства в герметичный контейнер, закрыл на замок и выбросил ключ. А потом пришёл Ландо Норрис. И контейнер начал трещать по швам. Оскар помнил тот день в деталях. Первое появление в моторхоуме McLaren. Он стоял у входа с сумкой через плечо, чувствуя себя самозванцем, который вот-вот разоблачится. Вокруг кипела жизнь — механики что-то кричали, инженеры сверяли данные, воздух пах бензином и потом. А потом из-за угла вылетел Ландо Норрис. Он не шёл — он летел. Тёмные кудри торчали в разные стороны, на лице сияла улыбка в тысячу ватт, и он говорил, говорил, говорил, не останавливаясь: — Оскар! Наконец-то! Я так ждал! Ты голодный? Я голодный. Пойдём есть. Ты любишь суши? А пасту? А пиццу? Кто не любит пиццу? Только псих. Ты псих? Нет, ты не выглядишь как псих. Ты выглядишь как очень спокойный человек. Мне это нравится. Нам нужен кто-то спокойный, потому что я — полная противоположность, ты уже заметил? Оскар смотрел на него и чувствовал, как что-то внутри него — то, что он считал давно умершим — дёргается, пытается выбраться наружу. Ландо был громким. Слишком громким. Слишком ярким. Слишком настоящим. Он не носил маску — или носил, но так искусно, что Оскар не мог понять, где заканчивается игра и начинается реальность. — Заметил, — сказал Оскар, чувствуя, как уголок его губ предательски поднимается. — Пиццу люблю. И это была первая трещина. Следующие месяцы Оскар наблюдал. Он наблюдал за Ландо на треке — как тот выжимал из машины больше, чем она могла дать. Как ошибался, злился, но никогда не сдавался. Как после неудачной гонки он выходил к журналистам с улыбкой и говорил «в следующий раз получится». Он наблюдал за Ландо вне трека — как тот смешил механиков, как обнимал всех подряд, как забывал поесть, когда был увлечён стримом, как сворачивался клубочком на диване в моторхоуме, когда думал, что никто не видит. И чем больше Оскар наблюдал, тем сильнее понимал: Ландо — не просто громкий. Ландо — громкий, потому что боится тишины. Он шумит, потому что в тишине ему становится страшно. Он улыбается, потому что боится, что если перестанет — люди уйдут. Оскар узнавал в Ландо себя. Не внешне — внешне они были полными противоположностями. Но внутри... внутри они оба были одинокими. Просто Ландо боролся с этим одиночеством, выкрикивая его, а Оскар — запечатывая в контейнер. И однажды, в дождливый вечер в Сильверстоуне, когда они остались вдвоём в пустом моторхоуме, Оскар сказал то, чего не говорил никому. — Я влюблялся. Один раз. И не сказал. Ландо тогда замер. Его глаза расширились. — Почему? — Потому что боялся. Просто. Честно. Без прикрас. Оскар не знал, зачем сказал это. Может, хотел, чтобы Ландо понял: он не один такой. Может, просто устал носить всё в себе. Ландо посмотрел на него долгим взглядом — и Оскару показалось, что в этих глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду. Но он не стал разбираться. Он вернулся к книге, запечатал эмоции обратно в контейнер и сделал вид, что ничего не случилось. Ошибка. Глупая, трусливая, непростительная ошибка. Гран-при Сингапура должен был быть обычной гонкой. Оскар ненавидел Сингапур. Не трассу — трасса была прекрасна. Не город — город был красив своей безумной, неоновой, влажной эстетикой. Оскар ненавидел то, что Сингапур делал с Ландо. Каждый год Ландо приезжал сюда полным надежд. И каждый год Сингапур высасывал из него силы, оставляя только пустоту. Оскар видел, как Ландо тает под этим влажным небом, как его улыбка становится всё более вымученной, как плечи опускаются после каждой неудачной практики. В этот раз Оскар был рядом. В этот раз он мог помочь. Но он не знал как. После квалификации Ландо сидел в комнате отдыха, комкая в руках бутылку, и его голос звучал так, будто он вот-вот сломается. — Я мог быть быстрее на три десятых. Идиот. Оскар смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то горячее. Не злость — беспомощность. Он не знал, что сказать. Все его обычные слова — «хорошая работа», «в следующий раз получится», «не зацикливайся» — казались фальшивыми. — Третий старт — это хорошо, — сказал он. — Но не идеально. — Идеально не существует. Ландо поднял на него глаза. И Оскар увидел там что-то, от чего у него сжалось сердце. Не просто усталость. Не просто разочарование. Там была мольба. «Пожалуйста, скажи мне что-то, что сделает это легче». — Ты никогда не сомневаешься в себе? — спросил Ландо. — Никогда? Оскар задумался. Сомневается ли он? Каждый день. Каждую секунду. Но он не мог сказать этого. Потому что если он скажет — Ландо поймёт, что его скала не такая уж и твёрдая. А если Оскар перестанет быть скалой — кто тогда будет опорой? — Сомневаюсь. Но не вижу смысла зацикливаться. Ландо усмехнулся — той горькой усмешкой, которая резала Оскара острее ножа. — А я вижу. Я зацикливаюсь на всём. Каждое движение. Каждая десятая. Каждое слово, которое я сказал. Каждое слово, которое не сказал. Моя голова — это круглосуточный театр ужасов, Оскар. И главный зритель там — я сам. Оскар хотел сказать: «Я знаю. Я вижу. Ты не один». Но слова застревали в горле. Вместо этого вышло: — Ты слишком строг к себе. — Я недостаточно строг! — Ландо почти выкрикнул это. — Если бы я был строже, у меня уже был бы титул. Если бы я был больше похож на тебя — спокойный, рациональный, без этих дурацких эмоций — я бы уже был чемпионом. Оскар замер. «Похож на тебя». Ландо хотел быть похожим на него. Ландо думал, что спокойствие Оскара — это сила. Что отсутствие эмоций — это преимущество. Он не знал, что это проклятие. Что Оскар отдал бы всё, чтобы научиться чувствовать так же ярко, как Ландо. Чтобы плакать, когда больно. Чтобы кричать, когда злишься. Чтобы смеяться, когда счастлив. — Ты не должен быть похож на меня, — сказал Оскар, и его голос прозвучал жёстче, чем он хотел. — Ты — это ты. И если тебе кажется, что эмоции мешают... может, стоит поговорить с кем-то. С психологом. Они помогают. Он не это хотел сказать. Он хотел сказать: «Твои эмоции — это не слабость. Это твоя сила. Я восхищаюсь тобой, потому что ты умеешь чувствовать то, что я похоронил в себе». Но он не умел говорить такие слова. Он никогда не учился. Ландо посмотрел на него так, будто Оскар ударил его. — Ты серьёзно? — его голос сел. — Я говорю тебе, что мне страшно. А ты отправляешь меня к психологу? — Я говорю, что не могу решить твои проблемы за тебя, — ответил Оскар, и каждое слово давалось ему с трудом. — Ты должен научиться справляться сам. Я могу быть рядом, но я не могу сделать это за тебя. Это была правда. Сухая, правильная, логичная правда. И Оскар ненавидел себя за неё. Ландо встал. Его лицо было белым. — Ладно, — сказал он. — Понял. И ушёл. Оскар смотрел ему вслед и чувствовал, как контейнер внутри него даёт новую трещину. Гонку Ландо провалил. Не технически — он финишировал вторым. Но Оскар видел: внутри Ландо было пусто. Он ехал на автопилоте, механика, без огня. После гонки Оскар подошёл к нему. — Хорошая работа, — сказал он. Ландо кивнул и отошёл к механикам. Не посмотрел на него. Не улыбнулся. Просто ушёл. Оскар стоял посреди боксов и чувствовал, как паника поднимается откуда-то из живота. Он сделал что-то не так. Он сказал не те слова. Он всё испортил. Но он не знал, как это исправить. Обратный перелёт в Лондон был пыткой. Ландо сидел у окна, в наушниках, и смотрел в облака. Оскар сидел через проход и смотрел на Ландо. Тот не оборачивался. Не писал. Не подавал признаков жизни. Оскар хотел подойти. Сказать: «Прости, я дурак». Сказать: «Я не то имел в виду». Сказать: «Ты мне нужен». Но он не умел. Слова застревали в горле, как комки бетона. Вместо этого он написал сообщение. «Как долетел?» Ответ пришёл через несколько минут. «Норм». Одно слово. Сухое. Холодное. Непохожее на Ландо. Оскар смотрел на экран и чувствовал, как что-то внутри него сжимается. «Ты уверен?» «Ага, всё пучком». Ложь. Оскар знал это. Он знал Ландо достаточно хорошо, чтобы понимать: когда Ландо говорит «всё пучком» — всё идёт к чертям. Но он не знал, что делать. Он написал «спокойной ночи». Написал «увидимся завтра на брифинге». Деловые, ровные, правильные сообщения. Он хотел написать «я скучаю». Но не мог. Потому что если он напишет «я скучаю» — он признается в том, что боялся признавать месяцами. А если признается — Ландо может не ответить. Или ответить «я не чувствую того же». И тогда Оскар потеряет всё. Лучше уж молчать. Лучше уж держать дистанцию. Лучше быть «просто напарником», чем рискнуть и остаться ни с чем. Так думал Оскар. И ненавидел себя за это. Ночь первая. Оскар не спал. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и прокручивал в голове их разговор снова и снова. Каждое слово. Каждую интонацию. «Ты не должен быть похож на меня». Почему он это сказал? Он хотел сказать «ты прекрасен таким, какой есть». А сказал «ты не должен быть похож на меня». Как будто быть похожим на него — это плохо. Как будто он сам себе не нравится. «Я не могу решить твои проблемы за тебя». А Ландо и не просил решать. Ландо просил быть рядом. А Оскар оттолкнул его. Как всегда. Как он делал со всеми, кто пытался приблизиться. Он взял телефон. Открыл чат с Ландо. Последнее сообщение — «увидимся завтра на брифинге». Ландо не ответил. Он хотел позвонить. Но не мог. Потому что если Ландо не ответит — Оскар не выдержит. А если ответит — что он скажет? «Прости, я идиот»? Недостаточно. «Я люблю тебя»? Слишком много. Он отложил телефон и не спал до утра. День второй. Брифинг. Ландо пришёл. Он выглядел нормально — улыбался, шутил, обнимался с механиками. Но Оскар видел. Он видел, как улыбка Ландо не доходит до глаз. Как его руки дрожат, когда он берёт бутылку с водой. Как он избегает смотреть в сторону Оскара. Оскар подошёл к нему во время перерыва. — Ландо. — О, привет, — Ландо улыбнулся — той самой дежурной улыбкой, от которой у Оскара сводило живот. — Как дела? — Нормально. Ты... — Всё отлично, — перебил Ландо. — Правда. Не парься. Он похлопал Оскара по плечу и отошёл к группе инженеров. Оскар смотрел ему вслед и чувствовал, как контейнер внутри него трещит всё сильнее. Ночь вторая. Оскар не спал снова. Он сидел на кухне, пил остывший чай и смотрел в окно. Дождь барабанил по стеклу. Ландо где-то там, в своей квартире, один. Оскар знал, что Ландо не спит. Он чувствовал это. Он взял телефон. Открыл инстаграм. Ландо был в сети полчаса назад. Потом вышел. Потом снова зашёл. Потом вышел. «Он ждёт моего сообщения», — подумал Оскар. — «Или боится его». Он написал: «Ты не спишь?» Прочитано. Три точки. Точки исчезли. Ничего. Оскар смотрел на экран, пока глаза не начали слезиться. Ландо не ответил. Он не спал до пяти утра. День третий. Оскар не выдержал. Он написал Ландо деловое сообщение о завтрашнем брифинге. Не «как ты?», не «давай увидимся», не «прости меня». Просто «не опоздай». Он надеялся, что Ландо ответит. Напишет что-то. Хоть что-то. Ландо ответил: «Ок». Оскар выключил телефон и закрыл лицо руками. «Что я делаю? — думал он. — Почему я не могу просто взять и сказать ему правду? Почему я боюсь? Я же гонщик Формулы-1. Я езжу со скоростью 300 км/ч. А сказать «я тебя люблю» страшнее, чем любой поворот?» Да. Страшнее. Потому что в повороте ты знаешь траекторию. Ты знаешь, где тормозить, где ускоряться, где риск оправдан. А в любви нет траектории. Нет гарантий. Ты можешь сделать всё правильно — и всё равно разбиться. Оскар боялся разбиться. Но он боялся и того, что Ландо разбивается сейчас — один, в своей квартире, под дождём, без него. Ночь третья. Оскар сидел на диване, уставившись в стену. Он не ел. Не пил. Не спал. Он просто сидел и думал о Ландо. Он вспоминал их лучшие моменты. Как Ландо впервые назвал его «Оски» — небрежно, будто они были знакомы тысячу лет. Как Ландо украдкой сжимал его руку под столом на командных ужинах. Как Ландо смотрел на него, когда думал, что Оскар не видит — с такой нежностью, что у Оскара перехватывало дыхание. «Он смотрит на меня, — понял Оскар вдруг. — Он смотрит на меня так же, как я на него». Неужели? Или он просто хотел верить? Оскар встал, подошёл к окну. Дождь лил как из ведра. Он смотрел на мокрые улицы и думал о том, что Ландо, наверное, сейчас один. Что Ландо, наверное, плачет. Что Ландо, наверное, ненавидит его. — Идиот, — прошептал Оскар сам себе. — Ты идиот. Он ждал, что ты сделаешь первый шаг. А ты... ты написал ему «не опоздай». Он взял телефон. Открыл чат с Ландо. Пальцы дрожали. «Ландо...» — написал он. Стереть. «Мне нужно тебе кое-что сказать». Стереть. «Я люблю тебя». Стереть. Он не мог. Каждый раз, когда он пытался написать эти слова, внутри включался механизм самосохранения. «А если он не ответит? А если он ответит "я не чувствую того же"? А если он просто проигнорирует? Ты не выживешь после этого». Оскар отложил телефон. И в этот момент входная дверь в подъезде — внизу — хлопнула. Он не обратил внимания. В доме много квартир. Кто-то вернулся с работы. Кто-то гулял с собакой. А потом раздался звонок в домофон. Оскар замер. Кто в час ночи? Он не ждал никого. Он подошёл к домофону, нажал кнопку. — Да? Тишина. Только дождь. И дыхание. Сбивчивое, тяжёлое дыхание. — Оски... — голос. Хриплый. Сломанный. Мокрый. Сердце Оскара пропустило удар. Потом забилось так быстро, что он испугался — вдруг оно выпрыгнет из груди. — Ландо? — его голос сорвался. — Который час? Ты... ты под дождём? — Открой. Пожалуйста. Оскар нажал кнопку открытия двери, даже не думая. Его тело действовало быстрее, чем мозг. Он выбежал в коридор, открыл дверь своей квартиры, встал на пороге. Секунды тянулись вечность. А потом из лестничного пролёта вышел Ландо. Оскар смотрел на него и не верил своим глазам. Ландо был мокрым с головы до ног. Его оранжевая толстовка потемнела от воды и прилипла к телу. Волосы слиплись в сосульки, с них стекала вода. Кроссовки чавкали при каждом шаге. Но хуже всего было лицо. Ландо плакал. Не просто глаза на мокром месте — он плакал. Красные, опухшие веки. Дорожки от слёз на щеках, смешанные с каплями дождя. Дрожащие губы. И взгляд — потерянный, затравленный, молящий. Оскар смотрел на него и чувствовал, как контейнер внутри него разлетается на тысячу осколков. — Ландо, — сказал он, и его голос дрогнул. — Что случилось? Ландо посмотрел на него. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов из него вырвался всхлип. А потом его ноги подкосились. Оскар рванул вперёд быстрее, чем успел подумать. Он поймал Ландо за плечи, вцепился в мокрую ткань, притянул к себе. Ландо уткнулся лицом ему в плечо и разрыдался — громко, беззащитно, по-детски. — Оски, — прошептал он в футболку Оскара. — Оски, прости... я не знаю... можно мне... Он не договорил. И Оскар сделал то, что должен был сделать ещё четыре дня назад. Он обнял его. Крепко. Так крепко, как только мог. Обхватил одной рукой за талию, второй — за затылок, прижал к себе и не отпускал. Ландо был ледяным, мокрым, дрожащим — и самым родным существом на свете. — Тихо, тихо, — зашептал Оскар ему в макушку, и его голос дрожал так же сильно, как и тело Ландо. — Я здесь. Я держу. Я держу тебя. Он чувствовал, как Ландо вцепился в его футболку мёртвой хваткой, как его плечи ходят ходуном от рыданий, как его дыхание обжигает шею. И внутри Оскара что-то оборвалось. Та самая плотина, которую он строил годами — «будь сильным», «не показывай эмоции», «контролируй себя» — рухнула в одно мгновение. Он прижался щекой к мокрым волосам Ландо, закрыл глаза и прошептал то, что должен был сказать давно: — Прости. Прости меня, Ландо. Я дурак. Я не то сказал. Я не то сделал. Я... я не умею... но я хочу научиться. Ради тебя. Ландо всхлипнул громче, но не отстранился. Наоборот — прижался ещё сильнее, будто хотел вплавиться в Оскара, стать частью его. — Я думал, ты меня ненавидишь, — прошептал Ландо. — Думал, что я тебе надоел. Что ты... что ты хочешь, чтобы я ушёл. Оскар почувствовал, как его собственные глаза защипало. Он не плакал. Он не умел. Но сейчас, впервые за много лет, ему захотелось заплакать. — Ненавидеть тебя? — переспросил он, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в заплаканные глаза Ландо. — Ландо... ты... ты лучшее, что случилось со мной за последние годы. Я просто... я не умею говорить. Я не умею показывать. Я думал, что если буду держать дистанцию — не сделаю тебе больно. А сделал больнее, чем кто-либо. Ландо смотрел на него широко раскрытыми глазами. По его щекам всё ещё текли слёзы, но дыхание постепенно выравнивалось. — Правда? — спросил он шёпотом. — Ты правда так думаешь? — Правда, — сказал Оскар и понял, что это, наверное, самый честный момент в его жизни. — Иди внутрь. Ты мокрый. Ты замёрзнешь. Ландо кивнул, и Оскар, не отпуская его, затащил в квартиру, закрыл дверь. Дождь за окном всё ещё шумел. Но внутри, в маленькой прихожей, было тихо. Только всхлипы Ландо и тяжёлое дыхание Оскара. Они стояли, обнявшись, мокрые и разбитые, и впервые за четыре дня не чувствовали себя одинокими. Оскар закрыл дверь. Ландо стоял посреди прихожей, и с него всё ещё капало. Не просто капало — вода стекала с волос на лицо, с лица на шею, с шеи — под воротник футболки. Он не снял толстовку. Оскар не успел. И теперь Ландо стоял, обхватив себя руками, и дрожал так, что было слышно, как стучат его зубы. — Ландо, — сказал Оскар. — Ты мокрый. Тебе нужно... — Не надо, — перебил Ландо. Голос — хриплый, сломанный, чужой. — Не надо ничего. Не говори, что мне нужно. Я знаю, что мне нужно. Мне нужно, чтобы ты... — он запнулся, судорожно выдохнул. — Мне нужно, чтобы ты сказал мне правду. Один раз. Пожалуйста. Он поднял на Оскара глаза. Красные. Опухшие. Безумные. В них не было привычного света — только боль, страх и что-то ещё, что Оскар не мог разобрать. — Какую правду? — спросил Оскар, хотя сердце уже знало ответ. — Ту, которую ты скрываешь, — Ландо сделал шаг вперёд, и вода хлюпнула в его кроссовках. — Ту, из-за которой ты молчал четыре дня. Ту, из-за которой я... — его голос сорвался, он зажмурился, сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Ту, из-за которой я не спал три ночи, потому что боялся, что ты меня больше не любишь. — Я не... — Не ври! — Ландо почти закричал. Его голос эхом отразился от стен маленькой прихожей. — Не ври мне, Оскар. Пожалуйста. Я не выдержу ещё одной лжи. Я не выдержу ещё одного «всё нормально». Скажи мне правду. Скажи, что я тебе не нужен. Скажи, что я тебя достал. Скажи, что ты хочешь, чтобы я ушёл. Но не молчи. Не делай вид, что ничего не случилось. Он дрожал. Всё его тело трясло — не от холода, а от напряжения, от сдерживаемых рыданий, от того, что он выплёскивал то, что копилось внутри четыре дня. Оскар смотрел на него и чувствовал, как контейнер внутри него трещит по швам. — Ландо, — сказал он, делая шаг вперёд. — Ты не... — Не подходи! — Ландо отшатнулся, упёрся спиной в стену. Его глаза расширились — в них был настоящий, животный страх. — Не подходи ко мне, потому что если ты подойдёшь, я... я не смогу уйти. А мне нужно уйти. Я должен уйти, потому что если я останусь, я скажу тебе что-то, после чего ты точно захочешь, чтобы я ушёл, и тогда... Он не договорил. Его дыхание перехватило, и из горла вырвался звук — не всхлип, не стон, а что-то среднее между ними. Ландо закрыл лицо руками и начал медленно сползать по стене вниз. Оскар не выдержал. Он рванул вперёд, упал на колени перед Ландо, схватил его за запястья, оторвал руки от лица. — Смотри на меня, — сказал он. Голос дрожал — впервые в жизни Оскар не мог контролировать свой голос. — Смотри на меня, Ландо. Ландо поднял глаза. По его щекам текли слёзы — не переставая, не высыхая. Они смешивались с дождевой водой, и Оскар не мог понять, где кончается дождь и начинается боль. — Ты хочешь знать правду? — спросил Оскар, сжимая его запястья. — Хочешь? Ландо кивнул, не в силах говорить. — Правда в том, что я не спал эти четыре ночи, — сказал Оскар. — Правда в том, что я сидел на кухне и смотрел на телефон, надеясь, что ты напишешь. Правда в том, что я написал тебе «не опоздай на брифинг», потому что не знал, что ещё написать. Потому что я боялся. Я боялся, что если напишу «как ты?», ты ответишь «нормально», и это убьёт меня. Я боялся, что если напишу «я скучаю», ты не ответишь вообще. Ландо смотрел на него, не моргая. Слёзы текли по его лицу, но он не вытирал их. — Я боялся, — продолжал Оскар, и его голос становился всё тише, всё хриплее, — что если я признаюсь в том, что чувствую, ты испугаешься. Что ты скажешь: «Оскар, ты мой напарник, давай останемся друзьями». И я не выживу после этого, Ландо. Я не выживу, если ты скажешь мне «давай останемся друзьями». Потому что я не хочу быть твоим другом. Я хочу быть твоим. Всем. Каждой своей частью. Ландо всхлипнул. Громко, разрывающе, как ребёнок. — Что ты... что ты говоришь? — прошептал он. — Я говорю, что люблю тебя, — выдохнул Оскар. — Я говорю, что влюбился в тебя в тот день в Сильверстоуне, когда ты кормил кота своим сэндвичем и не знал, что я смотрю. Я говорю, что эти четыре дня я ненавидел себя за то, что не сказал тебе этого раньше. Я говорю, что если ты сейчас встанешь и уйдёшь — я не знаю, что со мной будет. Я говорю, что... Он не договорил. Потому что Ландо вдруг засмеялся. Не радостно — истерично, на грани срыва. — Ты... ты... — Ландо трясло, его слёзы текли ручьями, но он смеялся, и это было страшно. — Ты говоришь мне это сейчас? Сейчас? После того как я три дня думал, что ты меня ненавидишь? После того как я сидел на полу своей квартиры и ревел, потому что был уверен, что ты меня бросишь? После того как я пришёл сюда под дождём, потому что мне некуда больше было идти? Ты говоришь мне это сейчас? — Ландо... — Нет, — Ландо вырвал свои руки из захвата Оскара, отодвинулся, прижался спиной к стене. — Нет, не надо. Ты не можешь просто взять и сказать «я люблю тебя» после всего этого. Ты не можешь. — Почему? — спросил Оскар, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Потому что я не верю тебе! — выкрикнул Ландо. — Я не верю, что ты меня любишь. Я не верю, что кто-то может меня любить. Я слишком громкий, слишком эмоциональный, слишком много плачу, слишком много хочу внимания, я... — Ты — это ты, — перебил Оскар. — И я люблю тебя таким. Громким. Плачущим. Требующим внимания. Всем. — Нет, — Ландо замотал головой, и вода разлетелась в стороны от его мокрых волос. — Нет, ты не понимаешь. Ты не понимаешь, что я сломан. Я сломан, Оскар. У меня в голове голос, который говорит мне, что я недостаточно хорош. Что я никогда не стану чемпионом. Что я никому не нужен. И когда ты не написал мне четыре дня — этот голос сказал: «Вот, видишь? Даже Оскар от тебя устал. Даже Оскару ты надоел». Он говорил, и его голос ломался на каждой фразе. Он не вытирал слёзы — они смешивались с водой на его лице, и Оскар не мог понять, плачет он или просто мокрый. — И я поверил ему, — продолжил Ландо. — Я поверил, что ты меня больше не хочешь. И я решил, что лучше уйти самому, чем ждать, пока ты меня выгонишь. Поэтому я не писал. Поэтому я не отвечал. Потому что если ты меня выгонишь — это убьёт меня. А если я уйду сам — я хотя бы... я хотя бы... Он замолчал. Его плечи затряслись, и он закрыл лицо руками, сжался в комок, такой маленький, такой мокрый, такой разбитый. Оскар смотрел на него и чувствовал, как его собственное сердце разрывается на куски. Он никогда не был хорош в утешении. Он не знал правильных слов. Не умел обнимать так, чтобы это помогало. Но сейчас он понял, что если не сделает что-то — Ландо просто исчезнет. Не физически — он исчезнет внутри себя. Закроется. И Оскар его больше никогда не достанет. Он подвинулся ближе. Не спрашивая разрешения. Не дожидаясь приглашения. Просто сел рядом с Ландо на холодный пол прихожей, прислонился плечом к его плечу. Ландо вздрогнул, но не отодвинулся. — Ты знаешь, что я делал эти четыре дня? — спросил Оскар тихо. Ландо не ответил. — Я сидел на кухне и смотрел на чат, — сказал Оскар. — Я перечитывал наши старые сообщения. Я искал в них что-то, что объяснило бы, почему ты перестал мне писать. Я думал, что это я что-то сделал не так. Что я сказал что-то, что тебя обидело. Я перебирал каждое слово из нашего разговора в Сингапуре. И я понял, что я идиот. Ландо убрал руки от лица. Посмотрел на Оскара. Его глаза были красными, опухшими, но в них появилось что-то — любопытство, надежда? — Ты сказал: «Ты должен научиться справляться сам», — продолжил Оскар. — А я услышал: «Ты мне не нужен со своими проблемами». Но я не это имел в виду. Я имел в виду... я имел в виду, что я не умею помогать. Я не умею быть тем, кто может решить твои проблемы. Я хотел сказать, что я боюсь, что моей любви будет недостаточно. Что я недостаточно хорош для тебя. Ландо замер. — Ты... боишься? — переспросил он. — Ты? — Я всегда боюсь, — сказал Оскар. — Я просто не показываю этого. Как и ты. Ты улыбаешься, когда больно. А я молчу. Они сидели на холодном полу, мокрые, дрожащие, разбитые, и смотрели друг на друга. — Мы оба идиоты, — прошептал Ландо. — Огромные идиоты, — согласился Оскар. Ландо всхлипнул — но теперь это был не всхлип отчаяния, а всхлип облегчения. — Оски, — сказал он. — Я правда люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что это больно. Я люблю тебя с того самого дня в Сильверстоуне, когда ты сказал, что тоже боялся признаться кому-то. Я люблю тебя, и я не знаю, что с этим делать. — А я знаю, — сказал Оскар. — Что? Оскар повернулся к нему всем телом, взял его холодные, мокрые руки в свои. — Ты будешь любить меня, а я буду любить тебя. Мы будем делать ошибки. Мы будем ссориться. Мы будем молчать, когда нужно говорить. Но мы будем рядом. Я буду рядом. Обещаю. Ландо смотрел на него, и по его щекам снова текли слёзы — но теперь это были другие слёзы. Не слёзы боли. Слёзы освобождения. — Обещаешь? — прошептал он. — Обещаю, — сказал Оскар. Ландо упал в его объятия. Не красиво, не кинематографично. Он просто рухнул вперёд, ударился лбом о ключицу Оскара, вцепился в его футболку мёртвой хваткой и зарыдал — громко, навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь. Оскар обнял его. Крепко. Так крепко, как никогда никого не обнимал. Он прижал Ландо к себе, уткнулся носом в его мокрые волосы, вдохнул запах дождя, слёз и чего-то ещё — того, что было только у Ландо. — Я здесь, — шептал он. — Я здесь. Я не уйду. Я никогда не уйду. Ландо всхлипывал у него на плече, и его тело сотрясала дрожь — не от холода, а от того, что напряжение последних четырёх дней наконец-то находило выход. — Не отпускай, — прошептал Ландо. — Пожалуйста. Не отпускай. — Не отпущу, — ответил Оскар. Они сидели на полу в прихожей, мокрые, продрогшие, разбитые. Дождь за окном постепенно стихал. Где-то вдалеке запела птица — рассвет приближался. Ландо не плакал уже несколько минут. Он просто сидел, прижавшись к Оскару, и слушал, как бьётся его сердце. — Оски, — сказал он тихо. — М? — Ты правда меня любишь? Оскар отстранился, заглянул в его глаза. Красные, опухшие, уставшие — и такие живые. — Правда, — сказал он. — Я никогда не говорил этого никому. И я не умею делать это красиво. Но я люблю тебя, Ландо Норрис. Люблю твой смех, твои слёзы, твою дурацкую привычку грызть ногти, когда нервничаешь. Люблю то, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Люблю тебя всего. Даже когда ты меня бесишь. Особенно когда ты меня бесишь. Ландо шмыгнул носом. — Ты меня бесишь, — сказал он. — Знаю. — Ты бесишь меня тем, что не сказал этого раньше. — Знаю. — Тем, что заставил меня ждать. — Знаю. — Тем, что я промок, замёрз и выгляжу как мокрая курица. Оскар посмотрел на его мокрые волосы, прилипшие ко лбу, на его опухшее лицо, на его дрожащие губы. — Ты выглядишь как самый красивый человек на свете, — сказал он. Ландо замер. — Это нечестно, — прошептал он. — Ты не можешь так говорить, когда я выгляжу как... — Как человек, которого я люблю, — закончил Оскар. Ландо закрыл лицо руками — но не от боли, а от того, что не мог смотреть на Оскара и не разрыдаться снова. — Ты меня добьёшь, — сказал он из-под ладоней. — Не добью, — Оскар мягко убрал его руки, заставил посмотреть на себя. — Я буду беречь тебя. Это я умею. Я умею беречь. Ландо смотрел на него долгим взглядом. В его глазах больше не было пустоты. Там была усталость, боль, надежда — и любовь. Огромная, невыносимая, прекрасная любовь. — Поцелуй меня, — сказал он. — Пожалуйста. Оскар наклонился и поцеловал. Медленно. Нежно. Боязливо. Как будто Ландо был сделан из стекла. Ландо ответил — жадно, отчаянно, вкладывая в поцелуй всё, что не мог сказать словами. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. — Это был наш первый поцелуй, — сказал Ландо. — Мокрый и солёный, — усмехнулся Оскар. — Идеальный, — ответил Ландо. Они так и остались сидеть на полу. Оскар не заставлял Ландо вставать — чувствовал, что тот не удержится на ногах. Вместо этого он принёс плед — большой, тёплый, пушистый — и укутал их обоих. Ландо сидел у него на коленях, всё ещё дрожа, но уже не так сильно. Оскар гладил его по спине, не думая, просто делая. — Ты всё ещё мокрый, — заметил Оскар. — Ага, — Ландо не открывал глаз. — Но мне уже не холодно. — Почему? — Потому что ты рядом. Оскар почувствовал, как у него сжалось горло. — Ландо... — Не надо, — Ландо открыл глаза, посмотрел на него. — Не надо извиняться. Не надо обещать. Просто... будь рядом. Прямо сейчас. Это всё, что мне нужно. Оскар кивнул, прижал его крепче. Они сидели так неизвестно сколько. Дождь за окном сменился тихой моросью. В комнате стало светлее — рассвет пробивался сквозь шторы. — Оски, — сказал Ландо. — М? — Что теперь будет? Мы... мы теперь вместе? Или как? Оскар задумался. Он не знал правильного ответа. Не знал, как быть парнем. Не знал, как быть в отношениях. Но знал одно — он не хотел, чтобы Ландо уходил. Никогда. — Если ты хочешь — да, — сказал он. — Я не умею. Я буду совершать ошибки. Я буду молчать, когда нужно говорить. Но я буду рядом. Обещаю. Ландо посмотрел на него долгим взглядом. — А ты готов к тому, что я буду плакать? — спросил он. — Что я буду устраивать истерики? Что я буду хотеть от тебя внимания двадцать четыре на семь? — Готов, — сказал Оскар без колебаний. — Что я буду ревновать тебя к каждому, кто посмотрит в твою сторону? — Готов. — Что я буду громким? Навязчивым? Утомительным? — Ты никогда не будешь для меня утомительным, — сказал Оскар. — Ты — это ты. И я люблю тебя. Несмотря на всё. Благодаря всему. Ландо закрыл глаза, и по его щекам снова потекли слёзы — но теперь тихие, спокойные, почти счастливые. — Я люблю тебя, Оскар Пиастри, — прошептал он. — Люблю так сильно, что иногда мне кажется, что я не вывезу. — Вывезешь, — сказал Оскар. — Мы вместе вывезем. Ландо открыл глаза, посмотрел на него. — Обещаешь? — Обещаю. Оскар наклонился, поцеловал его в лоб. В мокрый, холодный, всё ещё пахнущий дождём лоб. — А теперь давай встанем, — сказал он. — Тебе нужно согреться. И переодеться. И поесть. — Не хочу, — капризно сказал Ландо. — Надо, — твёрдо ответил Оскар. — Я не дам тебе заболеть. Это приказ. — С каких пор ты мне приказываешь? — С тех пор, как стал твоим парнем. Ландо замер. Потом на его лице расцвела улыбка — первая настоящая улыбка за четыре дня. Не дежурная, не для камеры. А настоящая, солнечная, ландовская. — Мой парень, — повторил он, пробуя слова на вкус. — Звучит странно. — Привыкнешь, — сказал Оскар, поднимаясь и протягивая ему руку. — Вставай, мокрый ты мой. Ландо взял его за руку, поднялся. Его колени дрожали, но он улыбался. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответил Оскар. — И я люблю тебя. Они стояли посреди прихожей, мокрые, уставшие, разбитые. Дождь за окном почти кончился. В комнате было светло — рассвет вступил в свои права. Ландо посмотрел на Оскара и вдруг рассмеялся — тем самым своим знаменитым смехом, который Оскар так любил. — Ты весь мокрый, — сказал Ландо. — Я тебя намочил. — Ничего, — усмехнулся Оскар. — Ты этого стоишь. Ландо снова рассмеялся — и бросился ему на шею. Оскар поймал его, обнял, прижал к себе. — Всё, — сказал он. — Хватит. Теперь ты мой. — А ты мой, — ответил Ландо. Они стояли в объятиях, мокрые и счастливые, и никто из них не хотел отпускать.