Последний человек на острове

Я проснулся от того, что солнце светило прямо в лицо. Обычно я вставал раньше, но сегодня, видимо, организм решил, что заслужил лишний час. Я потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, и с удивлением обнаружил, что настроение… хорошее. Не то чтобы я просыпался с мыслями о самоубийстве каждый день, но обычно утро начиналось с глухого, тянущего чувства — пустота, одиночество, бессмысленность. Сегодня же было иначе. Я даже улыбнулся, глядя в потолок. Потом я вспомнил. Вчерашнее. Раптор. Жёлтые глаза, рычание, рыба, которую она проглотила, не жуя. И её живот — округлый, тяжёлый, почти касающийся пола. Я перестал улыбаться и прислушался. Тишина. Ни шороха, ни скребка когтей по бетону. Только вентиляция гудела ровно, да за окном пересвистывались какие-то птицы. Я осторожно сел на кровати. Мультитул выпал из-под подушки на пол — я забыл его там. Поднял, сунул в карман штанов. Одежду я так и не снял, только расстегнул рубашку на груди. В коридоре было пусто. Я выглянул из своей комнаты, бросил взгляд в сторону бывшей кладовой. Дверь была приоткрыта ровно настолько, насколько я её оставил. Может быть, чуть шире. Я не помнил точно. Я прислушался снова. Ни звука. Может, она ушла. Ночью, когда я провалился в сон, она могла выбраться через окно — там, в кладовой, окно было заросшее лианами, но раптор легко протиснулся бы, если бы захотел. Или просто вышла в коридор и скрылась через главный вход. Дверь-то я не запирал, только прикрыл. Я вчера был слишком вымотан, чтобы задвигать щеколду. В ванную я шёл, стараясь ступать бесшумно, хотя понимал, что если она всё ещё там, то давно уже меня услышала. У них слух — как у летучих мышей, только лучше. Умылся, побрился, переоделся в чистую футболку. Взял дневник, сунул за пояс. Бинокль повесил на шею. Вышел. Утренний воздух ударил в лицо свежестью, смешанной с запахом влажной земли и гниющих листьев. Роса ещё не высохла, трава блестела под солнцем. Я сделал несколько шагов от двери и уже собирался идти к тропе, как взгляд упал на землю. Следы. Я замер. Они были чёткими, глубокими, словно кто-то вбивал их с силой. Три длинных пальца с отчётливыми отпечатками когтей. Велоцираптор. И не просто ходьба — бег. Промежутки между отпечатками были широкими, иногда земля была взрыта, словно она отталкивалась изо всех сил. Я присел на корточки, провёл пальцами по краю одного из следов. Глубокий. Она бежала, и бежала быстро. От кого? Я поднял голову, окинул взглядом пространство вокруг лаборатории. Следы вели от двери вниз по склону, к густым зарослям папоротников, а оттуда — вглубь острова. Я проследил взглядом и заметил кое-что ещё: следы были не только от неё. Дальше, метрах в двадцати, земля была истоптана сильнее, там виднелись вмятины от более крупных ног. И пятна. Тёмные, почти чёрные на влажной утренней земле. Кровь. Сердце забилось быстрее. Я встал, проверил, на месте ли мультитул, и осторожно двинулся по следам. В голове уже крутились мысли. Следы глубокие, значит, она бежала, не жалея сил. Испуг? Адреналин? Но от кого можно бежать раптору? Они сами хищники, и хищники высшего порядка. Обычно они охотятся стаями, и мало кто осмелится напасть на стаю велоцирапторов. Если только это не… Я вспомнил карты острова, которые изучал в первый год. Северная часть, где было больше крупных хищников. Карнозавры, спинозавры, тираннозавры — все они обитали здесь, хотя их ареалы редко пересекались. Но после извержения границы стёрлись, животные перемещались свободно. Я шёл по следам, продираясь сквозь кусты, стараясь не шуметь. Следы то уходили в гущу, то выныривали на открытые участки. Кровь встречалась всё чаще — не её, я проверил. Кровь была чужой. Примерно через полчаса я вышел к поляне. И замер, прижавшись к стволу огромного дерева. Поляна была залита утренним светом. И на ней, метрах в сорока от меня, пировали два карнозавра. Я узнал их сразу. Карнозавры — массивные, с короткими передними лапами и длинными мощными ногами. Они были меньше тираннозавра, но быстрее и, как говорили в парке, хитрее. Эти двое были взрослыми особями, серо-коричневая чешуя лоснилась на солнце. Они ели. Я перевёл взгляд на то, что осталось от их трапезы. Тела. Несколько тел, разорванных, раскиданных по траве. Я насчитал три, потом четыре. Велоцирапторы. Их характерные гребни на головах, длинные хвосты, окровавленные перья (да, у некоторых были примитивные перья, я знал по записям). Они были мертвы. Один из карнозавров оторвал кусок мяса от туши и, запрокинув голову, проглотил. Другой копался в брюшной полости, вырывая внутренности. Я сидел, прижавшись к дереву, и старался дышать как можно тише. Сердце колотилось где-то в горле. Мои догадки начали складываться в картину. Она бежала оттуда. С этой поляны. Она была в стае — это очевидно. Рапторы редко охотятся в одиночку. Они напали на карнозавра? На одного? Судя по количеству тел, их было пятеро или шестеро. Против двух карнозавров. Это было безумие. Я мысленно перебирал варианты. Они не могли быть настолько глупы, чтобы напасть на двоих. Значит, план был другой. Возможно, они напали на одного, а второй подоспел неожиданно. Или они преследовали раненую добычу и нарвались на засаду. Но результат был один: стая уничтожена. Только одна самка — моя гостья — смогла уйти. Я смотрел на поляну, и во мне боролись два чувства: страх быть замеченным и… странная, неуместная печаль. Она видела это. Она бежала, не разбирая дороги, не думая, куда несётся, — только бы подальше от этого места. И она забилась в первую попавшуюся нору, которой оказалась моя лаборатория. Я вспомнил вчерашнее: её взгляд, когда она смотрела на меня. Не агрессия, не страх. Усталость. И какое-то… опустошение. Я задал себе вопрос, который мучил меня с первых дней на острове: испытывают ли они эмоции? Настоящие, человеческие? Или мы просто проецируем на них свои чувства? Генри Ву, главный генетик парка, говорил, что они запрограммированы на определённые поведенческие паттерны, но не на чувства. Однако, глядя на разорванные тела на поляне, я не мог избавиться от мысли, что она смотрела на смерть своих сородичей. Может быть, своей семьи. Я бы наверное был в унынии, если бы мою любовь убили на моих глазах. Я помотал головой, отгоняя эти мысли. Не время для антропоморфизма. Карнозавры всё ещё были там, и если они меня учуют, следующей трапезой стану я. Я начал медленно, по-пластунски, отползать назад, в кусты. Каждое движение было выверенным, я старался не хрустнуть веткой, не кашлянуть, не выдать себя. Карнозавры были заняты едой, но их обоняние работало отлично. Если ветер переменится… Ветер дул в мою сторону. Я замер, прислушиваясь. Нет, они не подняли голов. Продолжали есть. Я отполз метров на пятьдесят, потом встал и, пригибаясь, быстрым шагом пошёл в обход, через густой лес. Сердце колотилось, ладони вспотели. Я шёл, пока не оказался на знакомой тропе, ведущей к лаборатории. Только тогда я позволил себе выдохнуть. Обратный путь занял меньше времени — я почти бежал, иногда оглядываясь, не преследуют ли меня. Но всё было тихо. Лаборатория встретила меня тем же приоткрытым входом. Я на мгновение остановился на пороге, перевёл дыхание. Потом вошёл. И сразу услышал звуки. Они доносились из комнаты с раптором. Что-то вроде шороха, скребка, и иногда — низкое, воркующее урчание. Не рычание, нет. Это было другое. Я на цыпочках подошёл к двери, заглянул в щель. И замер. Она была здесь. Не ушла. Она сидела на полу, передвигая передними лапами какие-то предметы. Я присмотрелся и узнал вещи, которые хранились в этой комнате, когда она была кладовой. Старые одеяла, которые я сложил в углу, надеясь когда-нибудь их постирать. Подушки из комнаты отдыха. Даже кусок брезента, которым я накрывал ящики с оборудованием. Она всё это вытащила и теперь… строила. Я смотрел, как её когтистые лапы, такие смертоносные в бою, сейчас осторожно, почти нежно, подгребают края одеяла, создавая форму круга. Она приминала брезент, притаскивала новые тряпки, которые я даже не помнил, что здесь были. Всё это складывалось в некое подобие гнезда — низкого, широкого, с приподнятыми краями. Я не мог оторвать взгляд. Она остановилась на секунду, повернула голову в мою сторону. Жёлтые глаза встретились с моими. Я понял, что она знала, что я здесь, с самого начала. Но вместо рычания или оскала она просто посмотрела на меня — и продолжила своё занятие. Она проигнорировала меня. Словно я был частью обстановки. Словно я был… безопасен. Я стоял в коридоре, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и одновременно тревожное. — Ну и ну, — прошептал я. — Ты, похоже, обживаешься. Она не обратила внимания. Я отошёл от двери, прошёл на кухню, налил себе воды. Руки всё ещё дрожали после утренней вылазки, но теперь к дрожи примешивалось другое — возбуждение. Не от страха, а от понимания. Она строит гнездо. Здесь. В моей лаборатории. Она решила, что это место безопасно. Или, по крайней мере, безопаснее, чем остальной остров. Я сел за стол, взял дневник. Ручка прыгала в пальцах. «День 1096. Подтвердилась моя гипотеза о происхождении самки. Обнаружил место гибели её стаи. Два карнозавра, не менее четырёх-пяти велоцирапторов. Судя по следам, она бежала оттуда. Сейчас она в лаборатории, строит гнездо из моих вещей. Не проявляет агрессии, допускает моё присутствие.» Я отложил ручку, посмотрел на дверь, за которой слышался тихий шорох. Мозг лихорадочно работал. Если она собирается здесь высиживать яйца (или рожать — я до сих пор не был уверен, как у них это работает после всех генетических экспериментов), то встаёт вопрос о пропитании. У рапторов, насколько я помнил из старых файлов, самка охраняет гнездо, а самец добывает еду. Но самца нет. Его, скорее всего, убили на той поляне. Или он был среди тех тел. Значит, она осталась одна. С голодным животом, с будущими детёнышами, без стаи, без защиты. Я провёл рукой по лицу. Я могу давать ей еду. В конце концов, запасов у меня достаточно, а рыбу я ловлю почти каждый день. Даже если детёныши вылупятся… ну, придётся увеличить рацион. Это возможно. На острове полно еды, если уметь её добывать. Я усмехнулся своим мыслям. Я, разнорабочий из Орегона, становлюсь добытчиком для беременного раптора. Это даже звучало как сюжет дешёвого романа. Но, если подумать, почему бы и нет? Она не напала. Она позволила мне подойти, приняла еду. Она строит гнездо в моём доме и не рычит, когда я рядом. Это ли не признак… чего? Доверия? Или просто отчаяния? Я встал, подошёл к холодильнику (который давно не работал как холодильник, но служил шкафом). Внутри лежали две банки тушёнки, вяленая рыба, которую я засушил на солнце, и кусок сыра — чудо, сохранившееся в герметичной упаковке из столовой. Я взял вяленую рыбу, отрезал половину. Подумал и добавил вторую банку тушёнки — её можно открыть и выложить прямо на пол. С этими припасами я направился к комнате. Она услышала меня раньше, чем я появился в дверях. Голова повернулась, ноздри раздулись, улавливая запах. Гнездо уже почти приобрело законченную форму — круглое, мягкое, с небольшим углублением в центре. Она сидела рядом, положив голову на передние лапы, и смотрела на меня. Я медленно, тем же скользящим шагом, что и вчера, вошёл в комнату. Остановился на привычном расстоянии. — Привет, — сказал я тихо. — Я тут подумал… тебе нужно есть. И не только сегодня. Если ты остаёшься… ну, мы как-нибудь договоримся. Я положил рыбу и банку на пол. Банку открыл заранее, чтобы запах распространился. Она смотрела на еду, потом на меня. Я видел, как работают её мышцы — напряжённые, но не для атаки. Скорее, для принятия решения. Я отступил на шаг, давая ей пространство. Она не заставила себя ждать. Быстро, одним движением, она схватила рыбу, проглотила. Потом наклонилась к банке, ловко вытащила кусок тушёнки когтями — я даже не заметил, как она это сделала, так быстро было движение. Прожевала, облизнулась. Потом она посмотрела на меня и… слегка наклонила голову. Как собака, которая ждёт ещё. Но в этом жесте было что-то другое. Не просьба, а скорее… оценка. — Больше пока нет, — сказал я. — Но я схожу на рыбалку сегодня. Принесу. Она смотрела на меня ещё несколько секунд, потом отвернулась, легла на бок рядом с гнездом и закрыла глаза. Я постоял, глядя на неё. Её бока мерно вздымались, живот был ещё более заметен в этом положении. Она казалась почти мирной. Я вышел, притворил дверь. На кухне я сел за стол, долго смотрел в стену. Потом открыл дневник и дописал: «Буду добывать для неё еду. По крайней мере, пока она не сможет сама. Возможно, это глупо. Возможно, опасно. Но она выбрала это место. Она выбрала меня — или, по крайней мере, не убила. Этого достаточно.» Я закрыл тетрадь и вышел на улицу. Солнце стояло высоко, день обещал быть жарким. Я взял удочку — самодельную, из бамбука и лески, которую нашёл на складе, — и направился к ручью. По дороге я думал о том, как изменилась моя жизнь за последние сутки. Три года одиночества. Три года я был единственным человеком на острове. И вот теперь я делю свой дом с хищником, который может убить меня одним укусом. И я добровольно иду кормить её. Я усмехнулся. — Добро пожаловать в новый мир, Николас, — сказал я себе. — Ты больше не один. У тебя есть соседка. Беременная, голодная и, кажется, немного странная. Рыба сегодня клевала хорошо. Я наловил пять штук — крупных, жирных. Две оставил себе, три решил отдать ей. Когда я вернулся, она уже не спала. Я услышал её раньше, чем вошёл: она возилась в комнате, что-то перетаскивала. Я положил рыбу на пороге её комнаты, сказал: «Ужин», — и ушёл. Позже, когда я сидел за столом и ел свою порцию, я услышал, как она вышла в коридор. Краем глаза я видел, как её морда появилась в проёме. Она смотрела на меня. Я сделал вид, что не замечаю, спокойно жуя рыбу. Через минуту она забрала свою еду и вернулась в комнату. Я улыбнулся в тарелку. Ночь наступила быстро. Я задвинул щеколду на входной двери — впервые за долгое время. Не потому, что боялся кого-то снаружи. А потому, что внутри уже был тот, кого я не хотел выпускать. Или, может быть, кого я хотел защитить. Лёг в кровать, но долго не мог уснуть. В голове крутились вопросы: сколько времени до появления детёнышей? Как я буду их кормить? Что, если она станет агрессивной после родов? Что, если кто-то ещё найдёт лабораторию? Но сквозь все тревоги пробивалось странное, давно забытое чувство. Я больше не один. За стеной, в своём гнезде из моих одеял и подушек, спала самка велоцираптора. И я знал, что завтра утром она будет здесь. И послезавтра. И, возможно, долгое время после. Я закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.