Последний человек на острове

Следующие дни вошли в странный, почти монотонный ритм. Я вставал, умывался, завтракал, проверял запасы, ходил на рыбалку, возвращался, кормил Розу, сидел рядом с ней, иногда читал вслух, иногда просто молчал. И так каждый день. Ничего особенного не происходило. Никто не пытался меня съесть, никто не стучался в дверь, вулкан молчал. Только одно изменилось — Роза начала проявлять ко мне интерес. Не тот интерес, когда хищник оценивает добычу. Другой. Она обнюхивала меня. Каждый раз, когда я входил в её комнату, она вытягивала морду и делала несколько глубоких вдохов, словно запоминая запах. Сначала я замирал, ожидая, что сейчас последует рык или, хуже того, укус. Но она просто нюхала. Мои руки, мою одежду, иногда — когда я наклонялся слишком близко — мои волосы. Я позволял ей это. Что мне оставалось? Отодвинуться? Она восприняла бы это как слабость или страх, а с рапторами, как я успел понять, лучше не показывать ни того, ни другого. Она смотрела на меня. Не так, как раньше — настороженно, оценивающе. Теперь в её взгляде появилось что-то ещё. Любопытство? Привычка? Я не знал. Но когда я сидел у стены и делал записи, я ловил на себе её жёлтые глаза. Она следила за мной, поворачивая голову то вправо, то влево, как будто пыталась понять, что я делаю и зачем. Я стал проводить у гнезда ещё больше времени. Роза практически не отходила от яиц — только чтобы поесть или сходить по нужде, и то быстро, словно боялась оставить их надолго. Я приносил ей еду прямо в комнату, ставил рядом, чтобы она даже не вставала. Яйца лежали в центре гнезда, три белых овала, чуть поблёскивающих в тусклом свете. Иногда я ловил себя на мысли, что хочу прикоснуться к ним, проверить, тёплые ли они, не треснула ли скорлупа. Но не решался. Роза наверняка расценила бы это как угрозу. Одно неверное движение — и моя рука останется в её пасти. Поэтому я не трогал. Только смотрел. Однажды, когда Роза вышла по нужде, я остался в комнате один. Вернулась она не через пять минут, как обычно, а через десять. Я уже начал беспокоиться — вдруг что-то случилось, вдруг она наткнулась на карнозавров, вдруг… Дверь скрипнула, и она вошла. В зубах у неё было что-то белое, округлое. Я присмотрелся — ракушка. Обычная морская ракушка, размером с ладонь, с перламутровым отливом внутри. Она подошла к гнезду, но вместо того чтобы лечь, направилась ко мне. Я замер. Она остановилась в полуметре, наклонила голову и аккуратно положила ракушку к моим ногам. Потом посмотрела на меня. — Это… мне? — спросил я глупо. Она моргнула, развернулась и уселась в гнездо, свернувшись вокруг яиц. Я взял ракушку. Она была гладкой, чуть влажной, с моря. Я повертел её в руках, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и совершенно нелогичное. — Спасибо, — сказал я. Она не ответила. Просто лежала, прикрыв глаза, и мне показалось — только на секунду, — что она довольно урчит. Я положил ракушку на полку рядом с дневником. Потом сел и долго смотрел на неё, думая. Интересно, что динозавр таскает тебе всякие вещи. Но, может, это не просто так. Я вспомнил документальный фильм, который видел ещё до всего этого, в прошлой жизни. Про пингвинов. Самцы там дарят самкам самые гладкие камешки, чтобы построить гнездо. И чем лучше камень, тем выше шанс, что самка выберет именно этого самца. Но это у пингвинов. У рапторов я такого не помнил. Хотя… кто знает, что там намешали в их ДНК? Генри Ву, главный генетик парка, не особо распространялся о своих методах. Может, он добавил пингвиньи гены. Или вороньи — они тоже таскают блестящие штуки. Или… она просто хотела меня отблагодарить. Я усмехнулся своим мыслям. Николас Хартман, специалист по поведению рапторов. Три года назад я таскал ящики с кормом, а теперь рассуждаю о дарах у динозавров. Но ракушку я оставил. Прошло ещё несколько дней. Роза приносила вещи ещё дважды — один раз какой-то блестящий камень, второй раз странный кусок металла, который я сначала не узнал, а потом понял: это был значок сотрудника парка, погнутый и почерневший от времени. Я не знал, кому он принадлежал, но всё равно положил рядом с ракушкой. Я не трогал яйца. Роза по-прежнему не подпускала меня к ним ближе чем на метр. Но она больше не рычала, когда я сидел рядом. Она привыкла. Или, может быть, начала мне доверять. А потом случился момент, который я запомню надолго. Я вышел из душа. В лаборатории была своя душевая — маленькая кабинка с подогревом воды от солнечных батарей. Я выключил воду, обернулся полотенцем и встал перед осколком зеркала, который прилепил к стене. В зеркале на меня смотрел заросший парень с мокрыми волосами. Щетина за последние дни стала почти бородой — я запустил себя, всё время уходило на Розу и рыбалку. — Надо бы привести себя в порядок, — сказал я своему отражению. Я достал лезвие — старое, но ещё острое, нашёл его в одном из ящиков на кухне. Смочил лицо водой, провёл пальцем по щеке, оценивая масштаб. И тут я услышал шаги. Тихие, скребущие — когти по бетонному полу. Они приближались к двери душевой. Я замер. Роза никогда не заходила в эту часть лаборатории. У неё была своя комната, кухня, коридор. Сюда она не заглядывала. Я даже думал, что она не знает, что здесь есть. Ручка дёрнулась. Я смотрел, как металлическая ручка медленно поворачивается. Не с первого раза — лапам раптора было неудобно хвататься за круглую ручку, — но она справилась. Дверь открылась. Я стоял с лезвием в руке, мокрый, в одном полотенце, и таращился на динозавра, который заполнил собой весь дверной проём. Мозг лихорадочно фиксировал факты: во-первых, она умеет открывать двери. Во-вторых, она пришла сюда. В-третьих, она вообще здесь делает? И четвёртое, самое важное — я, кажется, забыл запереться. — Эй, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось. — Ты чего здесь? Она замерла в проходе. Голова чуть наклонена, жёлтые глаза скользят по мне, по комнате, по лезвию в моей руке. Я вдруг остро осознал, как странно я выгляжу. Мокрый, полуголый, с бритвой. Идиот. — Я скоро вернусь, — сказал я, надеясь, что это прозвучит убедительно. — Иди в гнездо. Она не двинулась. И тут лезвие выскользнуло у меня из пальцев. Я дёрнулся, чтобы поймать его, но не успел — оно звякнуло о кафель и укатилось под умывальник. Я чертыхнулся, присел на корточки, потянулся за ним. В таком положении я и замер. Потому что Роза шагнула вперёд. Она приблизилась вплотную — быстрее, чем я ожидал. Я не успел ни встать, ни отшатнуться. Её морда оказалась в сантиметре от моего лица. Я чувствовал её дыхание — тёплое, с запахом рыбы, которой я кормил её утром. Я закрыл глаза, ожидая боли. Вместо этого я почувствовал, как что-то сухое и тёплое касается моей щеки. Я открыл глаза. Роза терлась головой о моё лицо. Она начала с моей щеки — сухой, чуть шершавой кожей провела вдоль скулы, потом поднялась к виску, к затылку. Я чувствовал, как её гребень скользит по моим волосам, как её дыхание шевелит мокрые пряди. Она перешла на шею — медленно, почти нежно, и я не мог пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Что она делает? — пронеслось в голове. Сожрать меня пытается? Сначала обнюхать, а потом укусить? Но боль не приходила. Она просто тёрлась, издавая тихое, урчащее звучание, которое я никогда раньше от неё не слышал. И тут я вспомнил. Я видел такое поведение. Не раз. В старых записях, которые нашёл в лаборатории, были заметки наблюдений за рапторами. И в дикой природе, когда я следил за стаями, я замечал: две особи, которые доверяли друг другу, часто тёрлись шеями. Это был ритуал. Не угроза, не доминирование. Доверие. Она не пыталась меня съесть. Она показывала, что я свой. Я медленно, очень медленно, поднял руку. Мои пальцы коснулись её шеи — там, где чешуя переходила в мягкую кожу. Я провёл рукой вдоль, как делал это уже много раз, когда гладил её после родов. Она замерла на секунду, потом продолжила тереться, но уже мягче, словно давая мне пространство. Я гладил её, чувствуя, как напряжение уходит из моего тела. Она отстранилась первой. Посмотрела на меня — в упор, жёлтые глаза в серых — и я вдруг понял, что не боюсь. Совсем. Она развернулась и вышла из душевой так же спокойно, как вошла. Я остался сидеть на корточках, глядя в пустой дверной проём. В руке всё ещё было лезвие, которое я каким-то чудом подобрал. Полотенце сползло. Вода с волос капала на кафель. — Что это, чёрт возьми, было? — спросил я пустоту. Ответа не было. Я сидел, пытаясь осмыслить. Ей было страшно? Нет, она не выглядела напуганной. Любопытство? Может быть. Но это трение… Это было слишком осознанно. Я вспомнил, как кошка мамы тёрлась о мои ноги, когда я возвращался из школы. «Она метит тебя», — говорила мама. — «Показывает, что ты свой». Своя. Роза показала, что я свой. Я встал, привёл себя в порядок — побрился, переоделся, — и пошёл к ней. Она уже лежала в гнезде, свернувшись вокруг яиц, и, когда я вошёл, подняла голову, посмотрела на меня, но не зарычала. — Спасибо, — сказал я тихо. Она моргнула и закрыла глаза.

***

Прошло три недели. Три недели — это много или мало? Если бы меня спросили три года назад, я бы сказал, что это вечность. Теперь я знал, что время измеряется не днями, а событиями. За эти три недели многое изменилось. Или почти ничего не изменилось — с какой стороны посмотреть. Роза продолжала меня удивлять. Иногда её действия пугали меня до чёртиков, иногда заставляли улыбаться, а иногда — я не стыдился себе в этом признаться — грели мне душу. Она начала следовать за мной по пятам. Не всегда, не постоянно, но когда я выходил из своей комнаты или возвращался с рыбалки, я часто оборачивался и видел её в дверном проёме или в конце коридора. Она просто стояла и смотрела. Я шёл на кухню — она стояла в дверях кухни. Я шёл в свою комнату — она провожала меня взглядом из коридора. Сначала это смущало. Я чувствовал себя подопытным. Потом я привык. Иногда по ночам я просыпался от странного ощущения — чужого присутствия. Открывал глаза и в темноте, в проёме двери, видел два жёлтых глаза. Она стояла там и смотрела на меня. Просто смотрела. Первый раз я чуть не умер от страха. Прямо там, в кровати. Сердце выпрыгивало из груди, я хватался за мультитул под подушкой, но потом узнавал её силуэт, выдохал и говорил: — Роза, иди спать. Она моргала и уходила. Но иногда возвращалась через час. Или через два. Я перестал обращать внимание. Потом появилось другое. Покусывания. Сначала я подумал, что это игра. Или проверка. Она хватала меня зубами — не больно, скорее обозначая укус, — за рукав, за край штанины, иногда за палец, если я протягивал руку. Зубы смыкались, но не сжимались. Просто держали. Я не дёргался. Я понял, что если испугаюсь и отдёрну руку, она может среагировать инстинктивно — и тогда будет больно. Поэтому я замирал, ждал, пока она отпустит. Она отпускала и смотрела на меня, как будто проверяя мою реакцию. Я назвал это «игривые покусывания». Про себя. Вслух, конечно, ничего не говорил. Но самое странное случилось вчера. Я вернулся домой поздно. Рыба сегодня клевала плохо, я обошёл три ручья, прежде чем наловил достаточно — четыре рыбины, две ей, две себе. В лаборатории было тихо. Я разделал рыбу, свою пожарил на самодельной сковороде, её оставил сырой — она так любила. Кормить Розу я пошёл сразу. Она уже ждала — лежала в гнезде, но голова была поднята, ноздри раздувались. Я положил рыбу рядом с гнездом, она схватила и проглотила, даже не жуя. Потом я сел на своё обычное место — у стены, на старую подушку, которую давно притащил сюда. Роза не возражала. Она даже немного подвинулась, освобождая мне место. Я достал дневник, но писать не стал. Вместо этого я начал рассказывать. — Знаешь, — сказал я, — у меня был друг в детстве. Томми. Мы жили в соседних домах, ходили в одну школу. Он был толстый, в очках, и его все дразнили. А я был мелкий, тощий, и меня тоже дразнили. Так мы и подружились. Роза смотрела на меня. Не отворачивалась, не засыпала. Просто слушала. — Мы лазали по деревьям, строили шалаши, играли в индейцев. А потом он переехал, когда нам было по одиннадцать. И мы перестали общаться. Я думал, мы друзья навсегда, а он даже письмо не написал. Я замолчал, глядя в стену. Неожиданно для себя я добавил: — Наверное, я поэтому так легко согласился на эту работу. Денег не хватало, мама болела, а друзей… друзей у меня всё равно не было. Роза моргнула. Я не знал, понимает ли она хоть слово, но мне было легче. Говорить ей, что ли, было проще, чем пустым стенам. Я рассказывал ещё про колледж, который бросил, про мамину кошку Мурку, которая умерла за год до того, как я уехал на остров. Роза не перебивала, не отворачивалась. Иногда она поворачивала голову, и её глаза блестели в тусклом свете. Я говорил долго. Когда я закончил, за окном уже было темно. Я посмотрел на часы — самодельные, из наручных, которые я нашёл на складе, — и понял, что пора спать. — Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Завтра дорасскажу. Спать идти надо. Я сделал шаг к выходу — и упёрся в Розу. Она стояла между мной и дверью, перегородив проход. Не рычала, не скалилась. Просто стояла. — Роза, — сказал я, — что ты делаешь? Я попытался обойти её слева. Она шагнула в ту же сторону. Справа — то же самое. Она двигалась плавно, без напряжения, но блокировала меня полностью. Я остановился. В голове пронеслось: она что, не пускает меня? — Мне нужно спать, — сказал я. — В свою комнату. Она наклонила голову, и в её глазах мне почудилось что-то… понимающее. Или, может быть, я просто хотел это видеть. Я вздохнул. Воевать с раптором, который в два раза тяжелее меня и в десять раз быстрее, было бессмысленно. — Ладно, — сказал я. — Что дальше? Она шагнула ко мне и аккуратно, почти нежно, схватила зубами за рукав моей куртки. Потянула. Я не сопротивлялся. Мне было страшно — да, чёрт возьми, страшно, — но любопытство пересиливало. Куда она меня тащит? Она тянула меня к гнезду. Я замер, когда понял. Гнездо. Её гнездо. То место, куда она не подпускала меня три недели, куда я боялся даже смотреть слишком пристально. И теперь она тащила меня туда. — Ты серьёзно? — спросил я. Она дёрнула за рукав сильнее, и я сделал шаг. Потом ещё один. Мы остановились у края гнезда. Роза отпустила рукав, посмотрела на меня, потом — на гнездо. И, как мне показалось, слегка кивнула. Или я просто сошёл с ума. — Ты хочешь, чтобы я… сел? Она сделала шаг назад, освобождая место у бортика. Я медленно опустился на край. Гнездо было мягким — старые одеяла, подушки, тряпки, всё это перемешалось в одну большую, тёплую лежанку. Яйца лежали в центре, на самом мягком месте, поблёскивая в полумраке. Я сел на корточки, не решаясь опуститься полностью. Роза смотрела на меня. — И что теперь? — спросил я. Она шагнула ближе, ткнулась носом мне в плечо, толкнула. Легко, но неожиданно. Я потерял равновесие и плюхнулся на спину, прямо в гнездо. — Погоди, что ты делаешь? — я попытался приподняться на локтях. Роза не ответила. Она сделала то, чего я никак не ожидал. Она легла рядом. Не на меня, не сверху. Просто рядом, вплотную, прижавшись боком к моему боку. Её голова опустилась мне на плечо, тяжёлая, тёплая. Она выдохнула — длинно, шумно, словно говоря: всё, давай спать. Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как её бок вздымается рядом. Она была огромной — занимала всё пространство вокруг меня, но почему-то мне не было тесно. Или страшно. Или не только страшно. Я попытался встать. Она чуть придавила меня — не больно, но достаточно, чтобы я понял: не отпустит. — Ладно, — сказал я, чувствуя, как внутри всё сжимается от странного, давно забытого ощущения. — Ты выиграла. Я устроился поудобнее. Подгрёб под себя край одеяла, чтобы не лежать на голом бетоне. Потом, помедлив, обнял её. Моя рука легла ей на шею, пальцы коснулись мягкой кожи у основания черепа. Она придвинулась ближе. Я лежал, чувствуя, как её дыхание становится глубже, ровнее. Она засыпала. И я не мог поверить в то, что происходит. Спать с другим существом. Обниматься. Я забыл, каково это. Три года одиночества, три года холодной кровати, три года ничьего тепла рядом. И вот теперь… раптор. Самка велоцираптора, которая пришла в мой дом, родила в моей кладовой и теперь не пускает меня спать одну. — Ты невероятная, — прошептал я. Она чуть повернула голову, и я почувствовал, как её дыхание коснулось моего лица. А потом она сделала то, от чего у меня перехватило дыхание. Она обхватила меня передними лапами. Не сильно, не сжимая, просто положила сверху, как одеяло. Когти — те самые, которыми она могла бы вспороть мне живот — аккуратно лежали на моём плече, не касаясь кожи. И её голова опустилась на мою. Я чувствовал тяжесть её черепа, тепло её кожи, слышал, как бьётся её сердце — часто, сильно. — Ты ещё и позу удобную подбираешь, — пробормотал я, чувствуя, как глаза слипаются. Я не знал, что она задумала. Может, ей просто было холодно. Может, она искала тепло. Может, в её рапторьем мозгу сработал какой-то древний инстинкт — спать в куче, как делают все стайные животные. А может, она действительно хотела именно этого. Чтобы я был рядом. Чтобы я был своим. Я закрыл глаза...

***

Я проснулся от того, что солнце светило прямо в лицо. Оно проникало через щели в ставнях, разрезая комнату на полосы света и тени. Я лежал, не открывая глаз, и чувствовал, что тело затекло, но не хотелось шевелиться. Рядом кто-то был. Тёплый, большой, дышащий. Я вспомнил вчерашнее и улыбнулся. Роза всё ещё лежала рядом. Её голова сползла с моего плеча на грудь, передние лапы всё так же обнимали меня. Она спала. Я слышал её ровное дыхание, чувствовал, как поднимается и опускается её бок. Я открыл глаза. Первое, что я увидел, — яйца. Они лежали в центре гнезда, там же, где и вчера. Но что-то было не так. Я прищурился, пытаясь сфокусировать взгляд. Скорлупа. Она была раскрыта. Я сел, насколько это было возможно, учитывая, что на мне лежал полсотни килограммов раптора. Роза не проснулась. Я смотрел на гнездо и не верил своим глазам. Три яйца. Три раскрытых яйца. Скорлупа валялась рядом — расколотая, влажная изнутри. А в центре, на мягких тряпках, спали они. Трое. Маленьких. Я смотрел и не мог пошевелиться. Они были крошечными — каждый размером с мой кулак, не больше. Мордочки острые, глаза закрыты, тельца покрыты редким пушком, который топорщился в разные стороны. Они лежали друг на друге, свернувшись клубком, и дышали — быстро, часто. — Ох, — выдохнул я. — Ох, чёрт. Я пропустил это. Я проспал вылупление. Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Как я мог? Я был здесь, в гнезде, спал как сурок, а они вылупились. Я не видел, как пробивается скорлупа, не слышал первого писка. Я профукал это. Роза пошевелилась. Подняла голову, посмотрела на меня, потом — на гнездо. На детёнышей. И я увидел, как она смотрит на них. Жёлтые глаза стали мягче — или мне показалось? Она вытянула морду, понюхала малышей, легонько пододвинула носом одного из них ближе к себе. Маленький рапторчик пискнул, перевернулся и прижался к её морде. Я смотрел на это и чувствовал, как в горле встаёт ком. — Я… прости, — сказал я тихо. — Я не увидел. Я спал. Роза посмотрела на меня. И я мог поклясться, что в её взгляде не было упрёка. Она снова легла, придвинув детёнышей ближе к себе, и закрыла глаза. Я сидел в гнезде, среди старой одежды и скорлупы, смотрел на трёх маленьких рапторов, которые спали на груди своей матери, и чувствовал, как что-то тёплое и тяжёлое растекается в груди. — Ну что, — сказал я, обращаясь к малышам, которые меня не слышали. — Добро пожаловать в мир. Я лёг обратно. Роза, не открывая глаз, придвинулась ближе. Я обнял её и закрыл глаза. Утро только начиналось.