Последний человек на острове

Следующие три дня прошли как один долгий, тягучий кошмар. Я почти не вставал с кровати. Только когда естественные нужды становились невыносимыми — тогда я поднимался, шёл в ванную, делал всё необходимое и возвращался обратно. Падал лицом в подушку и смотрел в стену. Я не думал ни о чём. Это было самое страшное — не боль, не горе, а пустота. В голове не было мыслей. Не было образов. Только серый, бесконечный шум, как помехи на старом телевизоре. Я смотрел в стену часами, не моргая, и время текло сквозь меня, не задерживаясь. Роза приходила. Я слышал, как она ступает по коридору, как останавливается в дверях, как её дыхание становится тише — она прислушивалась, проверяла, жив ли я. Потом уходила. Дети пищали где-то в гнезде, и я понимал, что она кормит их сама, без меня. Справляется. А я лежал и не мог заставить себя пошевелиться. На второй день она пришла снова. Я лежал на боку, свернувшись калачиком, и смотрел в стену. Она вошла, остановилась у кровати, и я услышал, как что-то металлическое звякнуло о пол. Я повернул голову. Роза носом пододвигала ко мне банку тушёнки — старую, помятую, но ещё запечатанную. Я посмотрел на банку, потом на неё. — Ты хочешь, чтобы я поел? — спросил я, и голос прозвучал чужим, хриплым. Она моргнула. Наклонила голову, по-своему, по-рапторьи, и снова пододвинула банку ближе. Я не знал, понимает ли она, что делает. Может быть, она хотела, чтобы я покормил её. Может быть, она хотела, чтобы я отвлёкся. А может быть, она просто чувствовала, что я умираю, и пыталась меня спасти. Я хотел оттолкнуть её. Отвернуться, сказать «оставь меня в покое», закрыться от всего мира, который вдруг стал таким пустым и бессмысленным. Но моя рука не поднялась. Я смотрел в её жёлтые глаза, в которых не было ни жалости, ни упрёка, только какое-то древнее, животное понимание: ты мой, ты нужен, ты не можешь сдаться. Она не виновата. Ни в том, что мама умерла. Ни в том, что я узнал об этом так поздно. Ни в том, что мир рухнул. Я сел. Взял банку, открыл её дрожащими пальцами. Съел половину — тушёнка была холодной, жирной, почти безвкусной. Вторую половину отдал ей. Она съела, облизала губы и легла рядом со мной на пол, положив голову на лапы. Не на кровать, не рядом — на пол. Будто говорила: «Я здесь. Я не уйду. Но я не лезу, если ты не хочешь». Я лёг обратно и снова уставился в стену. На третий день пришли дети. Я лежал на спине, глядя в потолок, когда услышал топот маленьких лап. Эмбер вбежала первой — она всегда была самой смелой. Запрыгнула на кровать, уселась мне на грудь и уставилась в лицо своими жёлтыми глазёнками. Пискнула требовательно. Скаут и Джаспер ввалились следом, залезли на кровать с другой стороны, принялись тыкаться носами в мои руки, в лицо, в шею. — Эй, — сказал я слабо. — Эй, полегче. Эмбер лизнула меня в нос. Шершавый, горячий язык провёл от кончика до переносицы, и я невольно чихнул. Она отскочила, потом вернулась и лизнула снова. Скаут принялся грызть мой рукав — не больно, игриво. Джаспер просто лёг мне на живот и закрыл глаза, излучая тепло. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри, в этой бесконечной серой пустоте, начинает пробиваться что-то маленькое, слабое. Не радость, нет. Но хотя бы не пустота. — Какие же вы сладкие, — прошептал я. — Что-то я вас иногда забываю. Простите. Я провёл рукой по спинке Эмбер, по голове Джаспера, почесал Скаута за ухом. Они заурчали — тихо, довольно. Я играл с ними несколько минут, пока они не успокоились и не улеглись рядом, свернувшись клубком. Потом я снова закрыл глаза, и они заснули вместе со мной. Я думал, лёжа в этой тёплой куче из чешуи и когтей, о том, что будет дальше. В город я не вернусь. Решение пришло не сразу, но оно было твёрдым. Там всё напоминает о маме. Её квартира, её улица, её любимый парк, где мы гуляли, когда я был маленьким. Я не смогу там жить — буду видеть её в каждой тени, слышать её голос в каждом шорохе. И потом — что мне там делать? Работать на скучной работе, платить за квартиру, ходить в магазин и притворяться, что я нормальный? После трёх лет на острове, после Розы, после всего… Я не впишусь. Я знал это. Квартиру можно продать или сдавать. Денег, наверное, хватит на первое время, если я решу остаться здесь, в заповеднике. Кэтрин предлагала должность. Хорошую. С жильём, зарплатой, связью. Я мог бы стать тем, кем уже был — смотрителем, исследователем, человеком, который знает этот остров лучше всех. Но что делать с Розой и детьми? Не везти же их в город. Они не выживут там, да и общественность… Я представил заголовки: «Человек, сожительствующий с динозавром», «Извращенец с острова Нублар». Меня заклеймят, сделают посмешищем, может быть, посадят. Или положат в психушку. Но мне было плевать. Я вспомнил мамины слова: «Не слушай других, сынок. Самое главное — слушай себя». Она всегда так говорила, когда меня дразнили в школе, когда учителя говорили, что я не поступлю, когда все вокруг советовали, как мне жить. Я слушаю себя. И себя я слышу: ты любишь её. Не знаю, как это называется — любовь, привязанность, гормоны, сублимация одиночества. Может быть, всё вместе. Но когда я смотрю на Розу, когда она рядом, когда она обнимает меня по ночам — я чувствую себя живым. А без неё я пустой. Может быть, это ненормально. Может быть, я сошёл с ума. Но если так — пусть. Я уснул, обнимая Джаспера, и мне ничего не снилось.

***

Ночью я очнулся от того, что кто-то осторожно забирался на кровать. Матрас прогнулся под тяжестью, пружины скрипнули. Я открыл глаза — в комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях, рисуя серебряные полосы на полу. Роза. Я узнал её силуэт — крупный, гибкий, с характерным гребнем на голове. Она встала на кровать на четвереньки, глядя на меня. — А это ты, — сказал я в полудрёме, голос был сонный, тягучий. — Иди сюда. Я повернулся на бок, освобождая место рядом с собой, ожидая, что она ляжет как обычно — прижмётся спиной к моей груди, и я обниму её, и мы уснём. Но она сделала не так. Она мягко, но настойчиво толкнула меня мордой в плечо, заставляя перевернуться на спину. Я подчинился, не понимая, что происходит. Она взобралась сверху, распластавшись на мне всем телом — передние лапы упёрлись по бокам моей головы, задние — у моих бёдер. Её голова опустилась на подушку рядом с моей, и я чувствовал её дыхание — тёплое, ровное, с лёгким запахом сырого мяса. Она была тяжёлой. Не неподъёмно, но я чувствовал каждый килограмм — полсотни, наверное, а может, и все шестьдесят. Её живот прижимался к моему, её грудь — к моей груди, её бёдра — к моим бёдрам. Я обнял её, провёл рукой по спине, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, как чешуя блестит в лунном свете. — Что ты делаешь? — прошептал я. Она не ответила. Приподнялась на передних лапах, перенеся вес на них, и положила лапы мне на грудь. Её морда оказалась прямо перед моим лицом. Жёлтые глаза с вертикальным зрачком смотрели в упор, изучая, ища что-то. Она облизнулась — длинным, медленным движением языка по губам — и начала лизать меня. Сначала грудь. Язык — шершавый, горячий, влажный — провёл по ключицам, по грудине, по соскам. Я вздрогнул, не ожидая. Она лизнула снова, теперь уже левый сосок, и я почувствовал, как он затвердевает, как по телу разливается странное, тянущее тепло. — Роза, — сказал я, голос сел. Она перешла на шею, на щеку, на ухо. Её язык скользил по коже, оставляя влажные дорожки, и я чувствовал, как кровь отливает от головы и приливает туда, вниз. — Погоди, — выдохнул я. — Всё, хватит. Щекотно. Она не слушала. Её язык добрался до моих губ, и она лизнула их — сначала верхнюю, потом нижнюю. Я замер. Она прильнула своими губами к моим. Это был поцелуй. Настоящий, человеческий поцелуй. Её губы — твёрдые, чешуйчатые, но живые — прижались к моим, и её язык скользнул внутрь моего рта. Горячий, шершавый, уверенный. Он обвил мой язык, исследовал нёбо, провёл по зубам. Я не знал, откуда она это узнала — может быть, видела в старых фильмах, которые мы смотрели вместе? Может быть, просто инстинкт? Или она училась, наблюдая за мной? Я был в ступоре. Моё тело не знало, как реагировать. Но потом что-то переключилось — и я ответил. Я обнял её за голову, пальцы запутались в мягкой коже за ушами, и я поцеловал её в ответ. Неловко, по-человечески неумело, но искренне. Наш языки встретились, сплелись, и я почувствовал её вкус — странный, солоноватый, с металлическими нотками, но не противный. Её. Она отстранилась первой, чуть приподнялась, и я увидел, как в лунном свете блестят её глаза. Я перевёл дыхание и вдруг осознал — мой член стоял. Твёрдый, пульсирующий, упирающийся в её живот. Я не заметил, когда это случилось — наверное, когда она лизала мою грудь, а может, когда целовала. Роза почувствовала это. Я видел, как её ноздри раздулись, как она опустила взгляд туда, где под тонкой тканью шорт обозначился бугорок. Она чуть приподнялась, и одним движением когтя на задней лапе — я даже не поняла, как она это сделала, так ловко — стянула с меня шорты и трусы вниз. Член выпрыгнул наружу, твёрдый, влажный от предэякулята, и я замер. Она снова легла на меня, прижалась своим низом к моему. Её клоака — влажная, горячая, раскрытая — оказалась прямо над головкой моего члена. Она чуть приподнялась, насаживаясь, и я вошёл в неё. До конца. Одним движением. Головка упёрлась во что-то мягкое, податливое — её матка, наверное, — и я застонал. Она была горячей, тесной, влажной, и её мышцы сжимались вокруг меня, втягивая глубже. — Роза, — выдохнул я. — Что ты… Она не дала мне договорить. Она начала двигаться. Она села на мой член — полностью, до основания — и приподнялась, и снова села. Её бёдра двигались вверх-вниз, и я чувствовал, как её клоака скользит по моему стволу, как головка выходит наружу и снова погружается в это жаркое, влажное нутро. Она не спешила, но и не медлила. Ритм был уверенным, глубоким, каждый толчок заставлял меня выгибаться навстречу. Я смотрел на неё. Лунный свет падал на её спину, на гребень, который темнел у основания, на мышцы, которые перекатывались под чешуёй. Её глаза были закрыты, пасть приоткрыта, и я слышал её дыхание — частое, с низким урчанием, которое вибрировало в груди. Я положил руки ей на бёдра, помогая, направляя. Она ускорилась. Её движения стали жёстче, глубже, и я чувствовал, как приближаюсь к краю — горячей волной, которая поднимается от яиц, сжимает член, заставляет мышцы живота напрячься. — Роза, — прошептал я. — Я сейчас. Она не остановилась. Она села на меня до конца — в последний раз, глубоко, так, что головка упёрлась в её матку — и замерла. Её мышцы сжались вокруг меня, пульсируя, и я кончил. Первая волна ударила сильно, горячо. Сперма вырвалась из члена густым, обильным потоком, заполняя её изнутри. Я кончал долго — несколько толчков, несколько спазмов, каждый из которых выжимал из меня ещё. Я чувствовал, как моё семя вытекает из неё, обтекает мой член, капает на простыню. Она не двигалась, принимая всё, её мышцы всё ещё сжимались, втягивая, удерживая. Когда спазмы стихли, я открыл глаза. Роза тяжело дышала, её бока вздымались. Она попыталась приподняться, чтобы вытащить мой член, но не смогла. Что-то держало — мышцы не отпускали, и каждое движение причиняло мне неприятное, тянущее ощущение. — Ой, — сказал я. — Ой, погоди. Она замерла, посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то вроде испуга — она не понимала, что происходит. — Так, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Тише. Всё успокойся. Всё хорошо. Я погладил её по боку, по спине, по голове. Говорил тихо, ровно, как успокаивают напуганное животное. Она слушала, её дыхание постепенно выравнивалось. Мышцы расслабились, и я почувствовал, как член выскользнул сам собой, без боли. Роза не стала пробовать снова. Она легла на меня — всем телом, распластавшись, положив голову на подушку рядом с моей. Я обнял её, прижал к себе. Моя рука гладила её по голове, по гребню, по мягкой коже за ушами. — Всё хорошо, — повторил я. — Всё хорошо, Роза. Я поцеловал её в макушку. Она вздохнула — глубоко, протяжно — и закрыла глаза. Мы лежали так, мокрые от пота и спермы, сбив простыни, в лунном свете, который пробивался сквозь щели. Где-то в коридоре пискнул один из детей, потом замолк. Роза урчала — тихо, ровно, как кот. Я чувствовал, как её сердце бьётся у моего уха, как её дыхание становится глубже, как сон накрывает её. Я не спал. Я смотрел в потолок и думал. Она пришла ко мне, когда я был в самой глубокой яме. Она не дала мне утонуть. Она кормила меня, она целовала меня, она отдала мне себя — снова, уже не в первый раз, но сегодня это было по-другому. Сегодня она не просто хотела секса. Она хотела меня. Всего. С болью, с неловкостью, с застрявшим членом и испуганными глазами. Она любила меня. По-своему, по-рапторьи, но любила. Я поцеловал её в голову ещё раз и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Я встану. Я пойду ловить рыбу, кормить детей, делать записи в дневнике. Я позвоню Кэтрин и скажу, что остаюсь. Я построю здесь жизнь — для себя, для Розы, для Эмбер, Скаута и Джаспера. Мама хотела бы, чтобы я был счастлив. И если моё счастье — это раптор, который спит на мне, обняв лапами, и трое маленьких динозавров, которые пищат в соседней комнате — значит, так тому и быть. Я уснул, и мне снилась мама. Она улыбалась и гладила меня по голове, как в детстве. «Будь счастлив, сынок», — сказала она. «Я счастлив, мам», — ответил я во сне. И поверил в это.