Небеса

Я лежала в темноте и смотрела в потолок. После того как дверь закрылась, прошло, наверное, полчаса. Или час. Или вся ночь. Я не знала. Время здесь текло иначе — вязко, медленно, как смола. В голове крутилось одно и то же: её пальцы, её язык, её голос — «какая же ты мокрая». Мне было стыдно. Так стыдно, что хотелось содрать с себя кожу и стать кем-то другим. Кем-то, кто не кончал от прикосновений женщины, которая только что отправила моих друзей умирать в лес. Но тело помнило. Тело предавало меня с каждым вздохом. Я закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, как в чёрную яму. А проснулась от укола. Острый, короткий — что-то вошло в моё плечо. Я дёрнулась, но меня уже держали. — Тише, — голос Ривен. Спокойный, как будто она делала это каждый день. — Это антирабическая вакцина. По графику. Спи. Она выключила свет — щелчок, и комната погрузилась в черноту. Я даже не заметила, когда она вошла. Не слышала шагов, не чувствовала её присутствия, пока игла не вошла в кожу. Потом кровать прогнулась. Она легла рядом, обняла меня — привычно, крепко, как будто мы делали это сотню раз. — Не забудь, завтра учёба, — сказала она в мои волосы. — Тебе нужно встать в семь. Я ничего не ответила. Я лежала в её руках, чувствовала её тепло, её дыхание на своей шее, и меня тошнило от всего этого. От того, как легко она меняла маски. От того, как умело переключалась между «я тебя накажу» и «я тебя обниму». Я попыталась отодвинуться. Она позволила. Убрала руку, даже не сопротивлялась. Я скатилась с кровати, встала на ноги и, не раздумывая, легла на пол. На ковёр. Толстый, мягкий, но холодный. Я свернулась калачиком, обхватила себя руками и закрыла глаза. — Ты с ума сошла? — голос Ривен из темноты. Недовольный. Я молчала. — Вивиана, я сказала — ложись на кровать. — А я не хочу, — сказала я в ковёр. — Ты простудишься. — Мне плевать. Я услышала, как она встала. Шаги — мягкие, бесшумные. Потом её руки подхватили меня под мышки и подняли, как котёнка. — Пусти, — сказала я, дёргаясь. — Нет. — Пусти, я сказала! — Нет, — повторила она. — Ты будешь спать на кровати. Потому что я так сказала. И тут у меня что-то сломалось. Слёзы хлынули сами — не те тихие, что были в прошлый раз, а настоящие, громкие, с всхлипами и дрожью в голосе. Я не могла остановиться. Я стояла перед ней, голая, мокрая от слёз, и рыдала, как маленькая. — У меня шея болит, — сказала я сквозь плач. — Где вы укусили. И рука чешется. Всё чешется. И я хочу домой, но у меня нет дома. И вы… вы… Она включила свет. Я зажмурилась — слишком ярко после темноты. А когда открыла глаза, увидела, как она идёт к двери. Открывает. Исчезает в коридоре. Вернулась через минуту с аптечкой. Белый пластиковый ящик с красным крестом. Села на кровать, похлопала по месту рядом с собой. — Иди сюда. Я не двинулась. — Вивиана. — Вы меня укусили до крови, — сказала я. — А теперь хотите меня лечить? — Да, — сказала она просто. — Иди сюда. Я подошла. Села рядом. Она взяла ватку, смочила чем-то пахучим — спиртом или перекисью — и начала обрабатывать укус на моей шее. Пальцы у неё были тёплые, аккуратные. Она водила ваткой по краям ранки, и это щипало, но терпимо. — Я немного перегнула палку, — сказала она тихо. — Прости. Я не поверила своим ушам. — Что? — Ты слышала. — Вы… вы извиняетесь? — Я сказала — прости, — повторила она, не поднимая глаз. — Но это не значит, что ты не заслужила. Обработав шею, она наклеила пластырь — маленький, телесного цвета. Потом поцеловала меня в лоб. Коротко. Сухо. И обняла. Я не выдержала. Я наклонилась и укусила её за руку. Не сильно — так, чтобы зубы оставили след, но не прокусили кожу. И сразу отодвинулась, на край кровати. Она посмотрела на свой запястье, где алели мои зубы, потом на меня. — Ты меня укусила, — сказала она без эмоций. — Вы меня первой, — сказала я. Она усмехнулась. Коротко, без тепла. Встала, вышла и вернулась с ещё одним одеялом — толстым, пушистым, тёмно-синим. Укутала меня в него, как в кокон. Потом легла на свою сторону кровати и отвернулась. — Спи, — сказала она. Я лежала, завёрнутая в одеяло, и смотрела на её спину. Через несколько минут её дыхание стало ровным и глубоким — она уснула. Я тоже заснула. Не знаю, когда. Просто провалилась. А проснулась от грома. Удар — такой сильный, что задремали стёкла. За окном полыхало — молнии рвали небо на куски, и на секунду становилось светло как днём, а потом снова чернота. Гром раскатывался над крышей, как будто кто-то катает бочки по небу. Я дёрнулась и поняла, что меня обнимают. Ривен. Во сне она притянула меня к себе — её рука лежала на моём животе, лицо уткнулось в мои волосы. Она дышала ровно, не просыпаясь. Я не стала отодвигаться. Наоборот — прижалась сильнее. Повернула голову, посмотрела на её лицо в свете очередной молнии. Тёмные волосы разметались по подушке, ресницы лежали на щеках, губы чуть приоткрыты. «Ну почему ты такая красивая, — подумала я. — Но такая сволочь?» Я поцеловала её в лоб. Легко, почти невесомо. Она не проснулась. Гром ударил снова. Я вздрогнула и вжалась в неё, как в детстве вжималась в отца, когда боялась грозы. Отец. Я вспомнила. Мне было, наверное, лет пять или шесть. Мать взяла меня с собой к речке — сказала, что мы будем купаться. Но когда мы пришли, она разделась и вошла в воду, а я осталась на берегу. Потом она вышла с другой стороны, оделась и ушла. Просто ушла. Оставила меня одну у реки. Я сидела на холодной земле и ждала. Сначала час. Потом два. Потом стемнело, пошёл дождь — холодный, злой, как сегодняшний. Я нашла какой-то старый домик — сарай, наверное, — забилась в угол и просидела там всю ночь. Мокрой. Голодной. Испуганной. Отец нашёл меня только на следующий день. Он бегал по лесу, кричал моё имя, а когда увидел — упал на колени и обнял так крепко, что я не могла дышать. — Больше никогда, — сказал он тогда. — Я никому не дам тебя в обиду. А потом его убили. Мать била меня. Не всегда за дело. Иногда — просто так. Потому что настроение плохое. Потому что я похожа на отца. Потому что я дышала не в ту сторону. Я помню её ладонь на своём лице, её крики, её глаза — безумные, пустые, как у той лисы. Я посмотрела на Ривен. Она спала. Спокойная. Тёплая. Милая «Как ни странно, — подумала я, — я выберу незнакомку, чем родную мать». Я повернулась к ней спиной — хотела просто лежать и слушать гром. Но её рука сразу легла мне на талию, а губы коснулись затылка. — Не холодно? — спросила она. Голос сонный, хриплый. Я замерла. Испугалась. Не того, что она проснулась — а того, что она почувствует, как сильно я к ней прижималась. — Нормально, — сказала я, пытаясь отодвинуться. Она не отпустила. Наоборот — притянула сильнее, утыкаясь носом мне в волосы. — Твои друзья, — сказала она. — Их притащили обратно. Я замерла. — Что? — Охрана нашла их через два часа. Они даже до страшного места не дошли — заблудились раньше. Сидели под деревом, плакали и звали маму. Патрульные услышали. Сейчас они в лазарете. Пьют чай с печеньем. — Вы… вы не отправили их в лес? — Я отправила, — сказала она. — Но я не думала, что они такие беспомощные. Я рассчитывала, что они продержатся хотя бы до утра. А они даже до опушки не дошли. — Зачем вы это сделали? — Чтобы ты поняла, — сказала она. — Что я могу всё. И что следующая шутка может закончиться хуже. Она погладила мою грудь. Голую — я всё ещё была без одежды, только в одеяле, которое сползло во сне. Её пальцы прошлись по соскам — сначала одному, потом другому. Легко. Почти невесомо. — Не надо, — сказала я. — Не буду, — ответила она, но не убрала руку. Начала массировать — медленно, круговыми движениями. — Вы хотите снова быть укушенной? — спросила я. Она тихо рассмеялась — впервые за всё время. Не громко, скорее выдохнула. — У тебя красивая грудь, Вивиана, — сказала она. — Знаешь? Мне никогда не нравились большие. А твои — идеальные. — Это комплимент? — спросила я с подозрением. — Да. — Странный. — Я странная. Я почему-то обиделась. Не знаю, на что. На то, что она вообще это сказала? На то, что сравнила с кем-то? На то, что ей есть с чем сравнивать? — Не обижайся, — сказала она, как будто прочитала мои мысли. — Я не обижаюсь. — Обижаешься. — Нет. Она перевернула меня к себе лицом. Я оказалась прижатой к ней — грудь к груди, живот к животу. Она посмотрела мне в глаза — чёрные, глубокие, с каким-то странным светом внутри. — Ты красивая, — сказала она. — И ты моя. Запомни это. Она поцеловала меня в лоб. Потом в щёку. Потом в уголок губ. И уснула. Прямо так — не убирая руку с моей груди, не отворачиваясь. Я лежала, смотрела на неё и думала. О моих друзьях, которые живы. О её руке на моём теле. О том, что завтра мне вставать в семь. О том, что я, кажется, начинаю привыкать. Гром грохотал где-то далеко. Дождь бил по стёклам. Я закрыла глаза и провалилась в сон — впервые за долгое время без страха.