Тяжесть век

То была глубокая темная ночь. Парни любили собираться так иногда весело проводя время за выпивкой. Пели караоке, играли в компьютерные игры или просто болтали. Иногда они выходили в прямой эфир делясь своим весельем с ARMY. Эта ночь ни чем не отличалась от сотни других таких же. Трое парней собрались у Чонгука дома, чтобы развеяться и хорошо провести время перед предстоящим уже совсем скоро туром. Тур продлится целых два года, у них может больше не быть так много свободного времени, чтобы проводить время так, свободно и непринуждённо. По ночам от усталости скорее захочется просто упасть на кровать и как можно дольше провалится в сон, насколько это будет возможно. Поэтому такие ночи сейчас особенно ценились. В квартире Чонгука витал пряный, уютный аромат рамена, его решили заварить на скорую руку, потому что Тэхена внезапно накрыло волной голода. Чимин, сосредоточенно набирая воду в кастрюлю, то и дело поглядывал на Чонгука, уточняя, сколько же миллилитров нужно для идеального баланса вкуса. Пока вода заливалась в ёмкость, а затем отправилась на плиту, Чонгук принялся вскрывать пачки с лапшой, и в его голосе сквозила лёгкая насмешка, мол, парень даже такую элементарную вещь, как заварная лапша, не в силах приготовить самостоятельно. Тэхен в это время бесцеремонно рылся в холодильнике, отодвигал контейнеры, перебирал пакеты, надеясь отыскать что-нибудь попить. Вот они уже сидят с готовым раменом в гостиной. Парни устроились поудобнее, кто на диване, кто на полу, поджав ноги. Чонгук ищет какой-нибудь фильм, который можно будет включить на фоне, пока они просто болтают. — Чонгук, ты невыносим, — Чимин откинулся на спинку дивана, прикрывая глаза. Голос его звучал мягко, но с явной примесью раздражения. — Ну да, чья б корова мычала, — хмыкал Чонгук, делая очередной глотой виски. Тэхен сидевший на полу и прислонившийся спиной к дивану, безмятежно улыбался, глядя в одну точку. Казалось он уже и вовсе не с ними тут был. Спор начался с ерунды. С того, что Чонгук забыл вовремя поздравить Джина с днем рождения. Перерос в обвинения в эгоизме. А затем, в нечто более глубокое, невысказанное, то, что копилось месяцами, пряталось за дежурными улыбками и привычным «всё нормально». Слова уже не имели значения. Важны были только тональность, надломленная, вибрирующая, и паузы, в которые умещались целые монологи, так и не произнесённые вслух. — Ты просто никогда не думаешь о других, — бросил Чимин, и в его голосе вдруг прорезалась настоящая, нешуточная боль. — Живешь так, будто мы все тут декорации к твоей жизни. — Ребята, — начал было Тэхен, но Чонгук перебил: — Сиди, Тэ. Это не твое дело. Чимин, ты хочешь правду? Я устал нянчиться с твоей вечной обидчивостью. Ты как маленький. С каждой фразой воздух становился плотнее. Тэхен, понимая, что этот ураган ему не перекричать, тяжело поднялся, нашарил свою куртку и, тихо попрощавшись, выскользнул в прихожую. Щелчок замка за его спиной прозвучал как приговор. Они остались вдвоем. — Знаешь что? — Чимин встал, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Пошел ты, Чонгук. По-настоящему. — Отличный финал вечера, — Чонгук усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Ему было больно, но гордость не позволяла сменить тон. — Скатертью дорога. Чимин не обернулся. Он схватил с вешалки свою ветровку, нашарил карманы, ключи были при нем, а вот телефон… Он оставил его на зарядке на кухне. Но возвращаться за ним, видя эту самодовольную, как ему казалось, ухмылку Чонгука, означало проиграть. Он хлопнул дверью так, что дрогнули стены, и шагнул в холодную темноту города.

***

Осенний ветер резанул по лицу, едва Чимин вышел. Злость кипела внутри, заглушая все остальные чувства. Он быстро пошел по тропе, направляясь все дальше и дальше от дома Чонгка. Вокруг не было ни души. По крайней мере, так ему казалось. Он не услышал шагов. Просто в какой-то миг мир вокруг сжался до одной маленькой, ледяной точки в спине. Сначала он подумал, что его сильно толкнули плечом. Потом пришла боль. Не резкая, как порез бумагой, а глубокая, раскаленная, растекающаяся от лопатки до самых кончиков пальцев. Чимин пошатнулся, схватившись за фонарный столб. Он повернул голову, где около лопатки торчала черная рукоять. Кто-то в черном, мелькнувшей тенью, уже исчезал в переулке. «Нож». Мысль была настолько абсурдной, что Чимин почти посмеялся. Потом настигла паника. Он судорожно начал хлопать по карманам, ища телефон, но тщетно. Телефон остался там, у Чонгука. Паника охватывала все сильнее. Он развернулся и пошел обратно. Каждый шаг отдавался болью в спине. Нож двигался вместе с лопаткой, и это ощущение было на грани смерти. Он не бежал, он волочился, сжимая зубы, молясь, чтобы не упасть лицом в асфальт. Приблизившись к двери дома Чонгука, Чимин с силой вдавил кнопку звонка. Внутри Чонгук сидел на диване, поджав губы. Он раздумывал над тем, что произошло недавно. На самом деле он ненавидел эту гнетущую атмосферу после ссор, но остановиться вовремя не всегда получалось. Слова Чимина всегда действовали на него как-то по особенному. Поэтому когда экран домофона мигнул, показав макушку Чимина, он испытал двоякое чувство. — Ну и что тебе надо? — пробормотал Чонгук в пустоту комнаты. Обида взяла вверх. Он сложил руки на груди, не двигаясь с места. Прошло тридцать секунд. Сорок. Потом он услышал, как в замке начали пикать кнопки, Чимин вероятно набирал код. Чонгук встал с нарастающим раздражением. Направился в коридор, готовый выдать очередную колкую фразу. — Ну что, нагулялся? — спросил он с легкой издевкой. — Или совесть замучила? Чимин не ответил. Он медленно поднял голову, и Чонгук только сейчас заметил, как странно блестят его глаза, мутно, расфокусировано. Будто он смотрит сквозь Чонгука, а не на него. Будто его здесь и вовсе нет. — Чимин? — голос Чонгука потерял насмешливые нотки. — Эй, ты чего? — Чонгук-а, — губы Чимина почти не двигались. Он качнулся вперед, и Чонгук рефлекторно подхватил его под руки. Чимин обмяк весь, сразу, как тряпичная кукла. Его голова упала на плечо Чонгука, и тот едва удержал обоих от падения. — Хен?! — Чонгук обхватил его за талию, пытаясь поставить ровно. — Ээй, Чимин-хен, что такое? Он затащил парня в коридор, прикрыл дверь ногой. Чимин не помогал совсем, он висел мертвым грузом, его ноги подкашивались. Чонгук аккуратно опустил его на пол, прислонив спиной к стене. Глаза Чимина закатывались, он боролся с обмороком. — Смотри на меня, — Чонгук взял лицо Чимина в ладони, заставляя поднять голову. Лоб был ледяным, покрытым испариной, а губы синеватые, — что случилось? Чимин что-то прошептал, но звука не было. Чонгук прильнул ухом у его губам. — Нож.. — еле слышно выдохнул Чимин, — пожалуйста, Чонгук-а.. И тут он заметил. На стене за спиной Чимина красовалось кровавое пятно, которое расползалось вниз, оставляя грязные разводы. Время остановилось. Чонгук замер, не в силах выдохнуть. Дрожащей рукой он аккуратно развернул Чимина набок и его взгляд медленно, будто сквозь вязкий сон, сполз на спину, откуда из-под чёрной ветровки, прямо под правой лопаткой, торчала рукоять ножа. Кровь вокруг нее запеклась, но все равно сочилась, пропитывая одежду насквозь. Яркий, безжалостный свет коридора не щадил деталей, ткань вокруг лезвия стала тёмной, тяжёлой, насквозь мокрой. Весь мир сузился до этой точки, стали в чужой спине. Все внутри Чонгука оборвалось, он не мог поверить, что это происходит наяву. — Господи. — выдохнул Чонгук. — Нет, нет, нет… Взяв себя в руки, Чонгук сразу достал телефон, судорожно набирая «119». Скорая ответила после первого гудка. — Мужчина, 30 лет, ножевое ранение в спину, кровь идет, но не сильно. Нож все еще в спине, я не знаю как глубоко. Он теряет сознание. — голос Чонгука дрожит пока проговаривает все это, не забывая назвать адрес. — Не вытаскивайте нож, — резко сказала диспетчер. — Слышите? Положите его на живот и подложите что-нибудь под грудь. Наложите давящую повязку вокруг раны, не трогая рукоять. — ровным тоном проговаривала диспетчер, как оказать первую помощь, до приезда врачей. — Да, — Чонгук уже действовал. Он осторожно перевернул Чимина на живот, подсунув под грудь свернутую кофту, которая висела на вешалке. Чимин застонал, слабо, едва слышно — и это был самый страшный звук, который Чонгук когда-либо слышал. — Он в сознании, — быстро сказал он в трубку. — Но почти нет. — Говорите с ним, не дайте отключиться. Скорая уже выехала. Скажите как дышит. Чонгук включил громкую связь, бросил телефон рядом на пол. Его охватывала паника, руки не слушались, но он находил в себе силы работать. Он нашел чистые полотенца в шкафу, вернулся, сел рядом с еле дышащим парнем. — Чимин, — он говорил громко, четко сквозь зубы. — Чимин, ты меня слышишь? Сейчас я сделаю повязку, будет больно, но ты держись. Ты понял? Держись, хен, понял?! Чимин что-то прошептал. Похоже на «да». Чонгук разорвал одно полотенце на несколько широких полос, бинтов не было, но подойдёт всё. Второе полотенце он сложил в плотный квадрат и осторожно, очень осторожно, обложил им рану вокруг рукояти ножа. Пальцы его касались чужой спины, холодной и мокрой, и он чувствовал, как Чимин вздрагивает от каждого прикосновения. — Терпи, — выдохнул Чонгук, зажимая повязку. — Терпи, пожалуйста. Я здесь. Я не уйду. Он начал бинтовать, накладывал полосы ткани так, чтобы они плотно прилегали к телу, фиксируя сложенный квадрат, но не сдвигая рукоять. Это было страшно, каждое движение могло быть неправильным, каждое касание — причинять боль. Но он не мог остановиться. Диспетчер в телефоне подсказывала: — Хорошо. Вы молодец. Теперь проверьте дыхание. Слушайте, ровно ли он дышит? Чонгук склонился ухом к губам Чимина. Дыхание было поверхностным, частым, с каким-то влажным присвистом. Плеврит? Пневмоторакс? Он не знал этих слов, но внутри холодело от ужаса. — Неровно, — ответил он. — С хрипом. — Не паникуйте. Вы всё делаете правильно, просто оставайтесь с ним, машина через три минуты. Три минуты. Сто восемьдесят секунд. Чонгук сжал ладонь Чимина, его пальцы были ледяными и безжизненными. Он начал растирать их, пытаясь согреть, пытаясь вернуть ощущение жизни. — Слышишь, хен? — голос Чонгука дрогнул. — Ты меня слышишь? Я дурак. Я полный идиот. Не надо было тебя отпускать. Не надо было кричать и ругаться с тобой. Ты только не умирай, ладно? Ты не имеешь права. Мы ещё… мы ещё не помирились. Понимаешь? Его глаза жгло. Он плакал, слёзы шли не переставая, жгучее отчаяние. — Чимин, — он наклонился совсем близко, коснулся лбом затылка парня. — Я сейчас каждую минуту вспоминаю, что тебе сказал. «Скатертью дорога». Я… Господи, прости меня. Только останься. Пожалуйста. Я всё что угодно сделаю. Всё. — он уже вовсе не контролировал свои эмоции, слезы просто лились. — Хочешь, я тебе пасту приготовлю? Помнишь, ты просил меня ее приготовить. Или, давай лучше вместе ее приготовим, м? Что думаешь? И в этот момент, в самую чёрную секунду, он услышал сирену. Скорая приехала через две минуты, как и обещали. Чонгук открыл дверь, даже не помня, как встал с пола, как ноги несли его тело. Два фельдшера в синем, реанимационный рюкзак, носилки, всё это ворвалось в прихожую, заполнив её деловитостью и запахом стерильности. — Мужчина, отойдите, — сказал один из них, мягко отстраняя Чонгука. — Расскажите, что делали. — Повязку наложил, — Чонгук сжал кулаки, чтобы не трястись. — Вокруг раны. Не вытаскивал. Положил на живот, под грудь валик. Фельдшер, молодой парень с очень спокойным лицом, мельком глянул на повязку, чуть приподнял край. — Молодец, — коротко сказал он. — Всё правильно. И началась та самая, знакомая по фильмам, суета. Только сейчас она была не в кино. Она была здесь, на полу его коридора, и пахла кровью и чужим потом. — Давление 80 на 50, — доложила девушка-фельдшер, снимая показатели с тонометра на запястье Чимина. — Пульс 120, нитевидный. — Ставлю периферический катетер, — второй фельдшер уже обрабатывал руку Чимина спиртом. — Раствор Рингера, быструю инфузию. Игла вошла в вену — Чимин не пошевелился. Он был бледнее белой стены, и Чонгук вцепился в дверной косяк, чтобы не упасть. — Оксигенотерапия, маску давай, — скомандовал старший. Кислородная маска легла на лицо Чимина, и мешок Амбу начал ритмично нагнетать воздух. Грудная клетка поднималась и опускалась уже ровнее, но всё равно как-то неправильно. — Нужно КТ, — сказал старший напарнице. — Лезвие могло задеть лёгкое. Или позвоночник. Готовим к транспортировке. Чимина перевернули на жёсткие носилки, зафиксировав ремнями. Повязку не трогали, только проверили, не сместилась ли. Чонгук стоял, не в силах пошевелиться, глядя на лицо парня, заострившееся, серое, с тёмными кругами под глазами. — Вы едете с нами? — спросила девушка. Чонгук кивнул, не говоря ни слова. Он нашарил в кармане ключи, выключил свет в коридоре, запер дверь. Сделал всё на автомате, как во сне. В машине скорой помощи он сидел на откидном сиденье, прижавшись спиной к холодной стене. Фельдшер что-то вводила Чимину в капельницу, обезболивающее, наверное. Монитор пикал ровно, раздражающе. Чонгук взял руку Чимина в свои. Её всё ещё трясло — его, не Чимина. — Слышишь, — прошептал он, наклоняясь к самому уху. — Ты только держись. Я тебя не отпускаю. Понял? Я рядом. Чимин не ответил. Но его холодные, непослушные пальцы чуть-чуть сжали ладонь Чонгука. И этого было достаточно. Чонгука не пустили дальше дверей реанимации. Он остался в коридоре, на пластиковом стуле, сжимая в кулаке бумажку, направление, которое ему сунула медсестра. За дверями была тишина. Страшная, выматывающая тишина, изредка прерываемая шагами пробегающих мимо санитаров.

***

Чонгук влетел в палату, когда Чимин уже начал приходить в себя. Полумрак, капельница, дренажная трубка, обёрнутая бинтом. Лицо всё такое же бледное, но глаза уже открыты. Они смотрели на Чонгука. Усталые, мутные после наркоза, но живые. — Ты… — голос Чимина был едва слышным шёпотом. — Ты здесь… — А где мне ещё быть? — Чонгук опустился на стул, взял его руку. Свою он уже не тряс, только сейчас заметил, что на его пальцах всё ещё есть кровь. Засохшая, чёрная. — Как ты себя чувствуешь? — Как будто… меня ножом в спину… — Чимин слабо усмехнулся, и тут же поморщился от боли. — Не смей смеяться, идиот, — Чонгук сжал его пальцы. А потом голос его дрогнул, сломался, и слова потекли сами, без спроса. — Прости меня. Прости, пожалуйста. Я не должен был… Я не открыл сразу. Я стоял и думал, пусть постоит, пусть помучается. А ты там… с ножом… Господи, Чимин, я чуть не сошёл с ума, когда увидел. Чимин медленно, очень медленно, повернул голову на подушке. Его взгляд стал мягче. — А я… когда уходил… тоже наговорил лишнего, — выдохнул он. — Про «пошёл ты». Не надо было. Я не хотел. — Я знаю, — Чонгук поднёс его ладонь к своим губам, просто чтобы согреть. — Я знаю. Мы оба дураки. — Дураки, — согласился Чимин. — Но ты… повязку мне правильно сделал. Врач сказала… что если бы не ты… могло быть хуже. Чонгук опустил голову, пряча глаза. Плечи его задрожали, наконец-то пришло облегчение, вымывая остатки ужаса. — Не делай так больше, — прошептал он. — Никогда. — Обещаю, — так же тихо ответил Чимин. — И ты… не прогоняй меня больше. Ладно? Чонгук поднял голову. Глаза его были красными, опухшими, но в них впервые за этот долгий, бесконечный вечер появился свет. — Ладно, — сказал он. — Иди сюда, дурак. Он аккуратно, боясь задеть капельницы и дренажи, наклонился и обнял Чимина, бережно, почти не касаясь. Чимин прижался щекой к его плечу, и они сидели так, не двигаясь, слушая ровное попискивание кардиомонитора. За окном всходило солнце. И в этом новом дне не было места ни злости, ни обиде. Была только тихая, выстраданная благодарность за то, что оба ещё дышат. Оба здесь. Оба живы. А через час в палату ворвался Тэхен, растрёпанный, заспанный, в куртке наизнанку. Увидел их, обнимающихся, и выдохнул так, будто сам только что вынырнул из воды. — Вы меня угробите, — сказал он, падая на свободный стул. — Оба. Знаете это? Чимин и Чонгук переглянулись. И улыбнулись, впервые за эту долгую, страшную ночь. — Знаем, — ответили они почти одновременно. И это было началом их нового, более бережного друг к другу, времени.