Приходит срок и вместе с ним...

К восемнадцати годам Ксено Лавгуд точно знал несколько вещей:       От мозгошмыгов помогают специально-астральные очки;       В камине гостиной когтеврана всего 598 кирпичиков — сто девяносто четыре изнутри и четыреста четыре снаружи;       В дровнике живут остроклювые пепельники, и от их укусов отлично работает зверобойное масло — или настойка алоэ. И…       Не стоит доверять младшему Краучу. Это он знал даже слишком хорошо. Да и не только он, если на то пошло: наверное, об этом знали все в школе — семи лет обучения хватало с лихвой для того, чтобы сообразить, что если ты магглорождённый, полукровка, или просто не с того факультета, соваться к Барти Краучу не стоит. Но… Но во времена первой магической войны Ксено Лавгуд чувствовал себя самым одиноким мальчиком в школе. Над Хогвартсом сгущались тучи — и в прямом, и в переносном смысле. Из окна астрономической башни Ксено смотрел в осеннее небо и видел в нём только тяжёлое, свинцовое напряжение, предчувствие близкой беды, которое въедалось в кожу и проникало внутрь, заставляло его то и дело нервно сжимать собственное запястье, в попытках вернуть себе хоть какое-то ощущение собственного тела и не превратиться окончательно в концентрацию давящей тревоги и беспомощности, не становится совсем тонким и прозрачным, когда стены некогда безопасной школы смещались и давили со всех сторон. Он, конечно, старался возвращать себе пространство. Всё больше писал в журнал, смотрел наружу и пытался представить себе хоть какой-то фантом будущего, который не был бы передёрнут пеленой войны. Иногда выходило, но чаще — не особо. Воображение не работало, когда он закрывал глаза и старался увидеть привычно, что будет дальше; и под веками вместо причудливых и ярких образов клубилась прежняя тьма… А вокруг становилось всё тише. Словно всё постепенно растворялось, словно растворялся он сам. В то время казалось, что никто не мог его не то, что понять — заметить даже. Была, конечно, Пандора — и он любил её больше всего на свете с самого первого дня их встречи, но она казалась маленьким драгоценным камушком на дне прозрачного ледяного озера, прекрасной далёкой звездой, на которую у него хватало сил смотреть только издали. Он никогда не подходил. Да даже если бы и подошёл… Что он мог ей предложить? Вступить в редакцию «Придиры» и подвергнуть себя опасности? Посмотреть вместе на морщерогих кизляков, или послушать рассказы о тех, кого никто и никогда не мог бы увидеть? Как глупо. Это было даже глупее, чем его обычная жизнь. Они почти не говорили. И… В какой-то мере, это было хорошо. Наверное. Просто быть в стороне. Видеть иногда, мельком, что-то очень хорошее — как звездопад, или надвигающуюся грозу с приятным запахом озона в воздухе. Ему не хотелось, и он бы ни за что не подумал, что может присвоить это себе — как-то это было неправильно. Так что — да. Его всё устраивало. С Краучем всё было иначе. Крауч, появляясь в его пространстве, мгновенно занимал все его мысли, выдёргивал из размышлений и швырял в реальность жёстко и грубо, своей нахальной улыбкой, громким смехом и природной амбициозностью заставляя Ксено выпадать из пространства собственных фантазий и растерянно хлопать светлыми ресницами. С Краучем всё было иначе, потому что он не был далёкой красивой звёздочкой — он был опасным огнём, пожаром, который разгорался здесь и сейчас, прямо на глазах Ксено — и от которого он почему-то физически не мог отвернуться. Он был стихийным бедствием в прямом и переносном смысле для всех, кого встречал. С Краучем… то, что произошло, было ошибкой. Он знал. Просто усталость сказалась — или его личные, дурацкие, бессмысленные поиски правды. Может быть, вся суть была именно в этом — просто ему жутко хотелось, чтобы хоть кто-то его услышал. Или… даже не совсем так. Впервые в жизни Ксено хотелось, чтобы его кто-то увидел. Не как того странного мальчика, который ходит по лесу, наблюдая за невидимыми жуками — и не как бестелесный голос, вещающий со страниц «Придиры», нет. Его самого. Ксено Лавгуда. Барти ведь всегда его замечал. В основном, конечно, в рамках насмешек — о глупых амулетах и выдуманных созданиях, о дурацкой шляпе и его инициативе по освобождению домашних эльфов. Один и вместе с компанией, он смеялся так заразительно и громко, что Ксено невольно улыбался в ответ, проникаясь яркими эмоциями. Обидно не было — ничуть; Ксено вообще всю жизнь думал, что смех является прекрасным щитом от реальности. Поэтому он смотрел, как смеётся Барти Крауч — и улыбался в ответ. И иногда, когда они улыбались вместе, что-то внутри него опасно сдвигалось от привычной острой настороженности в сторону… Да он даже не знал, в какую именно — просто каждый раз эти встречи приносили с собой нечто новое. Он задерживал взгляд дольше, чем нужно. Говорил невпопад, и ещё более запутанно, чем обычно, даже сам свою мысль с трудом мог собрать в кучу, и, кажется, получалось не слишком удачно. Но по какой-то причине он всё равно пытался, хотя даже просто подходить к Барти было ошибкой. В конечном итоге, объективно… У него не было ни единой причины доверять Краучу. Ни одной. Зато не доверять были десятки. Сотни даже. Барти Крауч учился на Слизерине; ладно бы только это, но он и был истинным слизеринцем. Ратовал за чистоту крови, презирал грязнокровок, он, чёрт, был из священных двадцати восьми — и очень этим гордился. А ещё… Он просто терпеть не мог Ксено. Ну, как «не мог терпеть». Недолюбливал. Ни во что не ставил. Открыто презирал — да. Но Ксено был уверен, что искренней неприязни он бы не удостоился. И это его тоже более, чем устраивало. Тем более, что любую из лёгких, почти игривых и притягательно прохладных насмешек, можно было так легко принять за небезразличие. Ксено явно зациклился — и сам прекрасно это понимал. Очевидно, слишком сильно — и вовсе не на том, на ком нужно. Потому что уж точно не стоило ему зацикливаться на чёртовом Барти. Крауче. Младшем. Но… С другой стороны — у него не было возможности «не». в Хогвартсе было так тихо… Ксено начинало казаться, что ещё немного — и он сойдёт с ума в этой тишине, в зимнем промозглом холоде, где все голоса постепенно истончаются и затихают. Всё меньше смеха звучало в коридорах. Всё меньше писем приходило в редакцию — даже с учётом всей анонимности, всего, что он делал для того, чтобы обеспечить безопасность своих читателей. В «ежедневном пророке» продолжали выходить выпуски о полном контроле министерства над ситуацией, отсутствии какой-либо угрозы и войны на пороге. «Министерство как никогда сильно». «Мы объявляем войну пожирателям смерти». «Ситуация локальная и вам нечего опасаться». «Министерство Магии держит ситуацию в железной хватке». Ксено смотрел на страницы, и чёрные буквы расплывались у него под взглядом; он закрывал глаза и то и дело тёр веки пальцами, пока на другой стороне не начинали вырисовываться яркие вспышки. Нет. Нет-нет-нет-нет. Это всё…                                     сон-сон-сон-сон-сон. Просто кошмар, ничего больше — так, по крайней мере, хотелось думать. Так он пытался думать много, много дней подряд по мере того, как пространство вокруг сужалось — и ни в один из них у него ничего не вышло. Он был совсем один. Он ничего не контролировал. Он был таким маленьким в этом расширяющимся мраке, и… Было совершенно очевидно, что только вопросом времени было, когда именно он начнёт совершать ошибки. Темнота в Хогвартсе сгущалась и концентрировалась. Больше не было видно правды, не было видно далёких, остаточных ошмётков света. Никому нельзя было доверять — а даже если бы было можно, он бы, наверное, уже не смог. Он уже не был уверен, что видит реальность такой, как она есть. Не был уверен, что вообще видит. Совсем немного времени понадобилось для того, как вместе с внешней тишиной внутри начинали клубиться голоса. Мысли, у которых больше не было выхода наружу и которые не с кем было обсудить. Временами голоса заглушали реальность; они роились и перебивали друг друга, мешались с голосами читателей, авторов «ежедневного пророка», даже преподавателей. В особо тяжёлые дни было сложно распутать этот жужжащий клубок и отделить одно от другого. Всё накладывалось друг на друга, перемешивалось в усталом сознании и сливалось неизбежно в тупую пульсацию боли в висках и болезненный жар во лбу. Ксено прижимался головой к холодным оконным стёклам в попытке хоть немного остудить мысли, закрывал глаза и выпадал из пространства, пока не вымерзал насквозь — неприятно, но зато тёмное, неясное давящее чувство внутри немного отползало, уступая место вполне ясному физическому холоду. Мысли ненадолго отступали, и возвращалась тишина — но и она ощущалась не слишком приятной в коридорах, где все ходили, задерживая дыхание и стремясь поскорее скрыться в своих гостиных, чтобы не напарываться взглядом на очередной агид-плакат или представителей отдела пропаганды, которое обосновалось у них в школе, как у себя дома. Жутко хотелось подойти к Краучу, чтобы он снова посмотрел на него и посмеялся, чтобы хоть что-то это тишину разбило, хотелось увидеть что-то привычное и яркое, чтобы снова, хоть ненадолго, почувствовать себя в как прежде. Желание это было настолько сильно, что он не мог сопротивляться просто на физическом уровне: ему было это нужно. Просто нужно побыть рядом с тем, кто всё ещё мог быть улыбчивым и ярким в этой тишине. Но когда Ксено, без конца играясь с собственным амулетом и озираясь вокруг, столкнулся с ним в коридоре на выходе из астрономической башни, Барти Крауч неожиданно… Вовсе не стал смеяться. — Ты в себе, Лавгуд? — уточнил он, окидывая Ксено прохладным внимательным взглядом. Выглядишь ужасно. Ксено лишь улыбнулся, глядя на парня и убирая за ухо длинную светлую прядь. «В себе». Ха. Будто он когда-либо был в себе по мнению Крауча. Уж точно нет. — Как обычно ужасно? — улыбнулся он. Просто потому что не знал, что ещё ему сказать — и что сделать, чтобы короткий разговор не кончился уже на этом. Барти был совсем рядом… И казался очень, очень живым. По крайней мере, именно таким он ощущался в промёрзших насквозь стенах замка. От него не хотелось отходить. К нему хотелось быть как можно ближе. — Нет. Обычно ты выглядишь странно. — А сейчас… — А сейчас — странно, но плохо, — отрезал парень. — Потому что мне плохо, Крауч, — просто повёл плечами Ксено, поднимая на него усталый взгляд светлых глаз. На лице слизеринца не отражалось ничего; а точнее, наверное, слишком много всего отражалось, когда он шагнул ближе. — А я тут причём, Лавгуд? — сузив глаза, насмешливо шикнул он, хотя в лице явно проскользнуло что-то, похожее на непонимание. — Тебя к лекарям отнести, или что? — Не уверен, что к ним, но отнести можешь, — невольно проникаясь насмешливой интонацией, радостно заявил Ксено. Постойте-ка… Что он сказал?.. Ладно, разберётся. В конце концов, для Барти он всегда был странным. Наверное, это считалось?.. Да, точно считалось: он часто шутил — или, скорее, его слова часто воспринимались другими, как шутка. — Я бы на твоём месте так мне не доверял. — Я и не доверяю, — дёрнул бровями Ксено. Ложь, конечно. — Ложь, — оскалился, вторя его мыслям, Барти. — Ты доверяешь. Это так глупо, что даже мило. Ксено заставил себя удержать взгляд на месте, глядя спокойно и прямо из-под светлых ресниц. Что-то подсказывало, что это был вовсе не комплимент — хотя он, видит Мерлин, комплиментов и не ждал. — Дело не в доверии и не в глупости, Крауч, — спокойно сказал он, сохраняя голос, как и прежде — спокойным и мягким. — Доверие — это готовность положиться на кого-то, из-за своей уверенности в том, что этот кто-то тебя удержит. Может, даже спасёт. Я знаю, что ты меня не спасёшь. — Тогда что это за херня? — Просто я верю. Что, как бы ты ко мне ни относился, в итоге ты выберешь правильно. Это другое. — Не думаю, Лавгуд, что ты понимаешь, как я к тебе отношусь. Ксено лишь опустил ресницы, спокойно склоняя голову на бок, и не отрывая взгляда от рассерженного, игриво вызывающего лица перед ним. Подумал: как это всё глупо, стоять так на узкой лестнице у входа в астрономическую башню, и препираться с кем-то вроде него просто для того, чтобы ещё хоть немного времени выиграть, ещё как-то диалог продлить. Но теперь отвечать ему было нечего. Потому что он действительно не понимал, как Крауч к нему относится. Дальше… Всё произошло очень быстро. Быстрее, чем он успевал сообразить; и, очевидно, быстрее, чем успел сообразить Барти. Потому что — и в этом Ксено был уверен — если бы после того, как он шагнул ближе, у них обоих было чуть больше времени на раздумья, Баремиус Крауч ни за что на свете не сделал бы того, что сделал. Ксено напоролся лопатками на холодную каменную кладку за своей спиной, губы напоролись на губы, а Барти Крауч, очевидно — но осознание собственной ошибки, которую уже нельзя было не отменить, ни переиграть. Поцелуй не был поцелуем в привычном смысле, он был… Борьбой? Доказательством? Аргументом? Ксено понятия не имел, чем в итоге он являлся. Вся способность анализировать поступки и их последствия рухнула куда-то вниз вместе с его безнадёжно трепыхающимся дурацким сердцем. Ошибкой — очевидной, и совершенно нелепой было считать, что он был способен просто стоять и улыбаться в лицо этого парня, выдерживая это игривое противостояние. Разумеется, не был. Может, раньше, когда был сильнее, но не теперь — точно. Так что только и оставалось, что уступать, длинными пальцами цепляться за широкое плечо, отвечать на поцелуи, раз за разом только ближе и острее вместе с тем, как их руки соскальзывали ниже, путаясь в складках мантий и формы. Падая лбом на чужое горячее плечо и зажмуриваясь до ярких искр перед глазами, Ксено Лавгуд не переставал чувствовать себя потерянно или замечать клубящуюся вокруг тьму. Нет, всё оставалось как прежде, всё вокруг рушилось, и мир больше не был устойчивым, он крошился у него на глазах, и больше всего Ксено хотелось просто удержаться, хоть что-то в себе сохранить, чтобы ещё немного протянуть, а Барти Крауч… Он, по каким-то причинам, его держал. По крайней мере, пока.