Somebody to love.

      "У вас отличный вкус!"       Уён смахнул уведомление и выключил телефон, думая, что со вкусом у него все же проблемы. Апельсиновая витаминка, которую он облизывал, жгла язык. Её невозможно было сразу закинуть в рот, иначе она запенится от слюны, а так и подавиться можно. Уёну эти витаминки не нужны были. Просто осталась пачка с неприятных времен, когда он перебивал этими ядреными штучками аппетит. Он взглянул на уменьшившуюся оранжевую таблетку и, заметив красное пятно на ней, взглянул на свое отражение в экране мобильника. На языке красовалась тёмная трещина. Витаминка разъела ему язык. Мужчина кое-как дожевал её, игнорируя ощущение тысячи игл, впивающихся в обкусанные изнутри щеки, и выбросил пачку. Всё-таки, надо было бросить ее в стакан с водой, как сказано в инструкции. В нос ударил проникший на кухню запах сигаретного дыма и чесночных булочек, доносившийся с улицы. Ещё тысячи городских ароматов лезли следом вверх по стене дома, все выше по этажам. Небо давно затянулось гнилой ночной синевой, несущей за собой свежий воздух. Уён потянулся, и затертая до дыр черная футболка оголила живот с тянущейся от пупка вниз полосой волос. И, все-таки, есть прелесть в жизни в одиночестве - никто не запретит щеголять по квартире в нижнем белье. Уже одиннадцать вечера. Пора бы принять душ и лечь, потому что работу завтра никто не отменял. По оголенным ногам пробежали мурашки, и мужчина поежился. Ванная встретила его мерзким белым светом, из-за которого его лицо казалось болезненно бледным, и холодный кафель обжег ступни. Взглянув в зеркало на свое недовольное лицо и приняв решение помыть голову, он ловко стянул белье и футболку и кинул их в корзинку. Горячая вода на полную и сотня гелей для душа, чтобы отмыться от не покидающего его ощущения грязи на коже. В эти выходные он вообще не выходил из дома. Лишь валялся не в силах встать. И сейчас, сидя в ванной калачиком под кипящими струями воды, от которых запотевало зеркало, он почти засыпал, разглядывая помятые пустые коробочки на крышке унитаза. Зудящее напряжение от неприятного предвкушения завтрашнего дня никак не давало расслабиться. А единственный способ расслабиться прямо сейчас – дрочка. По крайней мере, это всегда срабатывало. Уён капнул на ладонь гель, откинулся на спину, устроив голову на холодном бортике, и развел ноги, насколько позволяла ванна. Он прикрыл глаза, глубоко вздохнув, осторожно коснулся себя, будто кто-то мог прямо сейчас застукать его, и принялся неспеша двигать рукой, стараясь отключиться от реальности, мягко надавливая на головку и представляя тёплые прикосновения к раскалившейся от горячей воды коже. Именно в такие моменты тактильный голод давал о себе знать, и жалкие попытки утолить его касаниями и щипками не давали никакого результата. Щупая пальцами выступающие тазовые кости, он снова взглянул на пустые картонные упаковки. Шестьдесят таблеток. Эти маленькие жёлтые кружочки уже давно вызвали у него сильное привыкание. Два года прошло с тех пор, как он намеренно наглатывался ими в последний раз. Его весь день тошнило, в кишечнике, казалось, не осталось и крошки, а желудок обскублен желчью. Его тело снова “сухое”, обтянутое кожей, бледное и дрожащее. Достаточное «сухое», чтобы ему снова сказали о том, что он худой, как сельдь, как говорила ему тётя. Как сельдь? Почему именно сельдь? Он не помнит со времен университета ничего, кроме стабильных передозировок слабительным, вызванных вредным рвотным рефлексом, который исчезал именно тогда, когда у него возникало желание поскрести зубной щеткой горло. Бортики ванной быстро остыли, отчего от колен до пупка прошла дрожь. Обычно Уён не спешит, растягивает удовольствие, но не сейчас. Сейчас хотелось быстро, чтобы забыться, чтобы сил на размышления больше не осталось.       А после душа (да и не только, вообще в любой удобный момент) он долго смотрел на себя в зеркало в спальне, внимательно разглядывая свое высохшее тело. Щупал каждый сантиметр от плеч до лодыжек, смотрел сбоку, спереди и со спины, чтобы убедиться, что кожа красиво обтягивает кости, садился, чтобы посмотреть, сильно ли расплываются ляжки. И только после этого маленького ритуала ложился спать, измотанный беготней до уборной, еле волоча ноги, не чувствуя их выше колена и игнорируя надвигающуюся на икры судорогу. Он заснул в тревоге, проснулся посреди ночи в холодном поту из-за ещё не прошедших побочных эффектов, в панике наелся пилюль от отравления и снова заснул, чтобы против воли встать раньше будильника, что он, собственно говоря, и сделал.       Его снова разбудило ледяное утро, от которого по телу прошла дрожь. Встать с кровати показалось ему непосильным делом – тело будто потяжелело и прилипло к простыням. На дрожащих ногах он кое-как добрался до ванной, преодолевая комнаты сквозь темные пятна, расплывшиеся перед глазами. Уёна всё еще тошнило, а голова кружилась. Зубная паста, холодная вода, пестрая рубашка для вечерней смены. Как обычно. После мучительно тяжелых водных процедур он сумел дотащить себя на кухню, чтобы (как обычно) сварить себе кофе (исключительно мелкого помола) с карамельным ароматизатором в любимой старой турке. Создание некой рутины (как обычно) немного успокаивало его сбившееся с ритма сердце, из последних сил перекачивающее кровь, да так сильно, что начинало пульсировать тело. Кофе немного привело его в порядок и заново запустило шестеренки в его теле, как оно делало каждое утро. Очередной день, в который его встретили розовый рассвет, улыбчивые соседи в обклеенном рекламой лифте, коты у мусорных баков, детская наклейка в чужом окне, шум машин и троллейбусов. Солнце, едва встав и лениво раскинув лучи вдоль горизонта, принялось упрямо стучать по стеклам его машины. Небольшая утренняя пробка, чтобы взбодриться. Пробки занимали почётное место в списке нелюбимых вещей Уёна сразу после ожидания. Он не любил пробки, ждать, бананы, дождь, поганый американо, да и вообще любой поганый растворимый кофе в этих поганых стеклянных баночках с вычурными подписями о его насыщенности, медленных людей, лгунов (хотя сам являлся таковым), запах смоления кур и тех особо одаренных, что шумят по вечерам позже дозволенного времени. Много чего не любил, одним словом. Он включил радио, надеясь, что оно как-нибудь заглушит шум в его голове. Волна передавала «Куин». Уён постукивал пальцами по рулю, стараясь отвлечься, но, получалось не очень.

      «Каждое утро вставая,

      Я по чуть-чуть умираю.

      Едва стою на ногах.»

      В точку, Фредди. Гитарное соло приятно щекочет мозг, и Чон коротко качает головой в ритм. Очередной день, в который он отправляется на работу, где его встречает (как обычно) орава юнцов, чересчур активных и зелёных, бесконечно мельтешащих под ногами, чтобы засесть (как обычно) на весь день за бумаги, не забывая следить за работой младших.

«Может ли кто-нибудь найти мне того,

кого я полюблю?»

      Он не знает, Фредди. Он не знает. Знает только, что встанет вечером за стойку бара, чтобы встретить особенного гостя. Его драгоценное рабочее место, которое он зубами и ногтями урвал себе, представляло собой пятиэтажное здание, активно перестраиваемое под отель. На первом этаже его теснилась кофейня, тихая и скромная, как мышка, спящая в цветке. Она потихоньку просыпалась, бурчала и умывалась холодным воздухом. Кофе исключительно мелкого помола, сезонное меню уточнять у прелестных молодых сотрудников. И эти самые прелестные молодые сотрудники уже готовились к открытию, протирали столики, заново скручивали трубочками салфетки в стаканах, расставляли новые порции лакомств на полочках стеклянной стойки и вели не несущие в себе никакого смысла беседы.       – …если мы будем рассматривать это понятие как социальный конструкт, каковым оно и является, то это не потеря. Наоборот, это… Это – приобретение опыта!       – Ну ты и загнул! – Высокий юноша, сидящий за стойкой, откинулся на спинку мягкой бамболы. – В любом случае, я еще не готов зайти так далеко. Я даже не уверен, что это действительно любовь...       – Ну, поймешь, когда онанизм перестанет помогать…       – Сумин! – парень откинулся на спинку, стукнув ладонью по стойке.       А Сумин только рассмеялся, продолжая расставлять десерты под стеклом витрины:       – Вот ты, Сэын, кстати, как думаешь, самосовершенствование – это онанизм?       – Ну… – парень за стойкой потрепал копну розовых волос. – Самосовершенствование приносит удовлетворение… Значит, его вполне можно считать чем-то вроде онанизма.       – Тогда, как и обычный онанизм, оно может вызвать привыкание и понизить «чувствительность». И с каждым разом тебе нужно будет самосовершенствоваться еще больше. И, тем самым, это приведет к выгоранию…       – Да, но, совершенству, как известно, нет предела, так ведь?       – Точно! Но, тогда совершенствоваться бессмысленно… – Сумин замирает, уставившись на круглую булочку в руках. – Какой смысл стремиться к пределу, которого не существует?       – У вселенной тоже нет предела, но она ведь продолжает расширяться. Потому что темная материя не может перевесить темную энергию. У вселенной же не может случиться выгорания.       – Да, ведь двадцать шесть процентов темной материи – ничто, по сравнению с семьюдесятью процентами темной энергии. Если так подумать, это ведь константы? Наверное… А соотношение «энергии» и «материи» у человека может изменяться.       – И на это соотношение влияют уже внешние факторы. А у вселенной таких не имеется, ведь она бесконечна, пределов нет, значит, помимо нее нет ничего. Она влияет сама на себя.       – Но ведь человек тоже может влиять сам на себя.       – Человек-то и влияет сам на себя, но он же не один. Есть же люди. А человек может и не осознавать того, как другие люди влияют на него, пока кто-нибудь не намекнет ему о том, что он изменился под их влиянием.       – Это да… А если мы возьмем масштаб поменьше? Будем рассматривать человека не как вселенную, а как часть ее. Вот, объекты Вселенной… Вот, звезда, например, влияет на пространство, а объекты, оказавшиеся в зоне её досягаемости, оказываются под её влиянием. Точнее, оказываются захвачены искаженным её весом пространством. Объекты же не осознают того, что на них что-то влияет.       – Но человек-то осознает! Разум-то у него есть! Осознает, хоть и не сразу.       – Это да… В любом случае… Кстати, я решил все-таки завести морскую свинку. Сходишь со мной как-нибудь в зоомагазин?       –  Давай! Как назовешь?       – Сумин!       Молодой бариста в белоснежной рубашке и черном фартуке обернулся, услышав свое имя, и помахал семенившему между круглыми столиками и серыми диванчиками коллеге.       – Сумин, ты не знаешь, мебель уже заказали? – Юноша в строгом костюмчике вцепился руками в стойку.       – Заказали. Расслабься Хёну.       – Правда, не ясно, когда доставят. А разве не Джиншик занимается мебелью? – Сэын крутанулся на бамболе. –  У него спроси. Чего ты так суетишься?       – Нужно, чтобы клининг закончил раньше, чем привезут мебель. – Хёну оттянул ворот рубашки и оправил пиджак. – У меня плохое предчувствие... – Он опечаленно взглянул на коллег.       – Насчет чего? – Сумин оперся локтем на гарнитур.       – Сам не знаю... Тревожно мне… – Хёну скрестил руки.       – О чем болтаете? – В зал ворвался высокий юноша в строгом костюме, совсем как у зашедшим перед ним парнишки.       – Утра, Джиншик! – Сумин улыбнулся. – Обсуждаем, является ли самосовершенствование онанизмом.       – Чего-о? – Хёну нахмурился. – Ну, вы как обычно. Вот Джунмин с Юджуном такой херни не обсуждают.       – Вовсе не херня! Очень даже интересная тема для обсуждения! ­– Сумин упер кулаки в бока.       – Да-да… Кстати, Хёну, что там с клинингом?       – Они уже там, Джиншик. А мебель? Парень облегченно выдохнул и пригладил растрепавшиеся волосы:       – А? Мебель должны привезти к пяти часам. Сегодня, конечно, всю собрать не успеют. Придется и завтра с утра вызывать мастеров.       – Вот же гемор… Еще и до вечера собирать мебель… – Хёну устало потер переносицу.       – Заодно опробуем на прочность! – Джиншик засмеялся, пихнув коллегу локтем, и тот недовольно цыкнул, возмущенный пошлым комментарием. – Ну, вообще, да, тяжко, конечно…       – Кстати, – Сэын подпер щеку кулаком. – Вы останетесь в баре? или перейдете в отель?       – Мы решили перейти в отель, на ресепшен. – Хёну почесал затылок. – И Сан-хен тоже перейдет туда в качестве администратора. А в бар шеф планирует нанять новых людей.       – Кстати, латте с малиной и имбирем ничего такое... – Джиншик взглянул на доску за стойкой, на которой розовым мелом были выведены цены напитков. – Только, сахара бы побольше. Когда будете обновлять меню?       – В следующем месяце, думаю... – Сэын постучал пальцами по стойке. – А вот мокко с мятой и шоколадом был бурдой…       – Сам ты бурда! – прыснул Сумин.       – Да он же на вкус как зубная паста!       – Ничего ты не понимаешь!       – Утра, мальчики! – Уён вошел в уютный зал кофейни, звенькнув колокольчиком двери. Утренняя пробка знатно вымотала его, а солнце едва не запекло его в машине, как утку в духовке.       – Утра, шеф! – Джиншик широко улыбнулся, и остальные мальчики следом поприветствовали мужчину. Уён подошел к стойке и потрепал светлую макушку Сэына. Хотя Уёну и говорили, что нанимать сильно молодых сотрудников – такая себе идея, он, естественно, слушать никого не стал, и ответственно водрузил на свои плечи шефство над оравой юнцов. – Клининг уже там, шеф. Должны закончить к трем часам. К пяти завезут мебель. Мы с Хёну проконтролируем.       А Хёну показалось, что что-то не так. Что-то в их начальнике явно не так. Походка какая-то уж слишком легкая, глаза заметно стали больше, а лунные поцелуи под ними темнее. Вон, просвечиваются под кремом. Или, ему просто кажется?       – Отлично! – Мужчина потрепал парня по голове. – Джиншик, скажешь Сану, что сегодня я присоединюсь к нему за стойкой. Придёт важный гость.       – Шеф, а вы как считаете...       Стоило Сумину открыть рот, как Хёну закрыл его свой ладонью:       – Цыц! Замолчи-и!       – Шеф а, что вы думаете о мокко с шоколадом и мятой? – Сэын поднял на мужчину взгляд.       – С шоколадом и мятой?.. На вкус, как зубная паста. А вот Сану очень даже понравилось! Он тут главный ценитель мяты с шоколадом.       – Вот! – Сумин приложил ладонь ко лбу, изображая несоизмеримую печаль. – Только Сан-хен меня понимает!       – Так, мальчики, давайте, открываемся! – Уён похлопал себя по бокам. Голова раскалывалась, и он чувствовал, как отчаянно пульсировала вена на шее. У него едва хватало сил держаться прямо. – Сэын, к двенадцати завезут товар. Я буду в кабинете, если что.       – Да, шеф!       Он, стараясь не подавать вида, прошел в подсобку и оттуда вышел в коридор, соединяющий кофейню с баром.       – Вам не кажется, что шеф какой-то не такой сегодня? – Прошептал Хёну, смотря на закрывшуюся за мужчиной дверью.       – В каком смысле не такой? – Сумин нахмурился. – Думаешь, он всё же закроет бар?       – Даже не знаю, как сказать... Погоди, бар закроется?       – Парни думают, что после того, как откроем отель, он прикроет его и переделает под гостевой зал.       – С чего бы? Глупо как-то. Да и сам подумай: люди пьяны в стельку, едва стоят, а тут и переконтоваться под боком можно. Наоборот же, выгодно выходит. Зачем закрывать? А насчет шефа... может, просто не с той ноги встал? – Сумин в недоумении свёл брови, а Хёну лишь вздохнул, не в силах объяснить свои подозрения. – Или не выспался? Лично я ничего не заметил.       Опираясь рукой о стену, Уён неспеша волок ноги, игнорируя мелькающие перед глазами темные пятна. Казалось, что ляжки вот-вот потеряют связь с тазом и он упадет в обморок прямо здесь. Уён тихо проходит в зал бара, окутанный приятной мглой. Здесь никого, стулья задвинуты, стойка пустовала, бильярдные столы собирают пылинки. Открытие только вечером. Он оглядел красующиеся на полочках разноцветные бутыли, и воображение тут же нарисовало ему образ коллеги, ловко перебрасывающего шейкеры с напитками. Внутри небольшого помещения все ещё пахло только уложенным кирпичом и копчёным деревом, и Чон замер на несколько секунд, позволяя этому запаху проникнуть в легкие. Восстановив сбившееся дыхание, он прошел через весь зал и направился к лестнице у входа. Лифт все еще ремонтировали, и подъем был для мужчины настоящей пыткой. С каждой ступенькой тело становилось все тяжелее, будто кровь в венах превратилась в цемент. Никогда еще дорога до кабинета не казалась ему такой мучительной. Он уже и забыл эти отвратительные ощущения от передозировки. Дотащив, наконец, свою обессиленную тушу до импровизированного кабинета, Уён рухнул на кожаный диванчик, все еще пахнущий мебельным магазином. Он чувствовал, как шумит в голове кровь, как пульсирует каждая мышца в его теле. Сквозь темные пятна, плавающие перед глазами, он стал разглядывать сияющие в первых лучах нагло проникающего сквозь жалюзи солнца пылинки. Они беззаботно кружились у него под носом, ложились на новые комоды, прятались между стопками бумаг, башенками теснившимися на столе. Через звон в ушах он расслышал топот мальчиков, звонко смеющихся где-то в коридорах. Клининг, мебель, встретить вечером туроператора… Уён лежал еще несколько минут, обдумывая дела на день. С трудом поднявшись (не с первого раза, конечно), он открыл окно. Еще не успевший прогреться утренний воздух должен был немного привести его в чувства. Он глубоко вдохнул, уперевшись руками в подоконник, и оглядел просыпающуюся улицу. С нижнего этажа послышались голоса юных бариста, а сверху своим топотом о себе напоминали работники клининга. Перебравшись за стол, мужчина подстроился под их возню, и мысли в голове стали постепенно укладываться, как детальки в «Тетрисе». Это немного успокоило его, приглушив тревогу, в которой он проснулся этим утром. Звонки, печати, блеск новых бокалов, шипение кофемашин, бульканье дорогих коньяков и сладких сиропов и хохот молодых работников приятным шумом изолировали Уёна от собственных мыслей и ощущения железной тяжести в животе. Он просто должен заняться делом, и все само пройдёт. По крайней мере, он так считал. Голод острыми когтями скрёб глотку, и к корню языка снова прилип привкус желчи. Этот день просто надо было пережить. Как и вчерашний. И позавчерашний. И все предыдущие дни тоже.       В животе нещадно тянуло, словно все органы налились свинцом и свалились вниз, ком в горле никак не хотел рассасываться. Сидеть сейчас здесь и разгребать бумаги – последнее, чего Уёну сейчас хотелось. Дыхание то и дело сбивалось само по себе, потому что сердце все еще пребывало в состоянии шока от такого количества принятых таблеток. Тошнило мужчину ужасно. Он чувствовал, что в желудке все еще что-то было, и оно поминутно шевелилось, раздражая его, толкая желчь к горлу. Создавалось ощущение, будто в рот ему затолкали старую кухонную тряпку и не давали выплюнуть её. Отвратительно, одним словом. День тянулся также отвратительно медленно, его холодный обжигающий воздух вперемешку с раскаленным светом солнца лениво расползался по городу, растекался по крышам, надоедливо капал людям на головы.       И тошнило Уёна до самого вечера, пока солнце не упало за горизонт, и город не начал казаться оживленнее, чем днем. Пока улицы не заполнились вереницами такси, пока не загорелись вырвиглазные вывески, баннеры и витрины, и все яркое-яркое, режущее взор. А цитриновый свет фонарей тем временем вел двоих спутников прямо по сужающейся улочке, на которой толпилось множество дорогих автомобилей. Такси еле протискивались между ними, выплевывали из себя людей, вычурно одетых и явно не самых трезвых. Луна оглядывала город, выплывая из-за облаков, звезды весело приветствовали её, скромно сияя. Город и не собирался засыпать. К ночи он, наоборот, окончательно проснулся, залившись огнями и принявшись греметь яркими вывесками. Его глазки-окошки неспеша зажигались, моргали, луп-луп. Самое время выйти и развлечься. Потому что ночь ведёт прямо туда, за тёмный угол, вниз по лестнице, за тонким ароматом вина и свеженапечатанных купюр. Уён тихонько наблюдал за постепенно оживляющейся улицей.       – Уён!       Чон оторвался от созерцания вечернего города, все больше погружающегося в темноту. В дверях возник широкоплечий мужчина в кожаной куртке, мягкая улыбка которого, украшенная прелестными ямочками на щеках, совершенно не подходила его большому телу.       – Сан!       – Ты чего тут такой грустный стоишь? – Бармен подошел к мужчине и тут же оказался заключенным в объятия и поцелованным в щеку. Фирменное приветствие Уёна. – Ну что, открываемся?       Сан, кажется, не заметил особых изменений в мужчине. По крайней мере, Уён на это надеялся. Сан не знает, какой Уён голодный.       – Да-да! Уже можем идти… Сегодня Хонджун зайдет, приведет человека из турагенства. Надеюсь, все получится. Поэтому мне придется потеснить тебя за стойкой, ты не против? – Уён натужно улыбается, надеясь, что не выдает себя.       – Как я могу быть против? – Мужчина похлопал его по плечу.       – Кстати, как там мальчики, которых я к тебе поставил? Справляются?       – Шеф!       Мужчины обернулись, и мимо двери скользнул силуэт. За ним тут же последовал второй, успевший схватится за дверной косяк и притянувший к себе первого.       – Шеф, открываемся? – Хену пытался отдышаться, опершись локтем о стену.       – Там улица битком! – Джиншик высунулся из-за его спины, схватившись руками за его плечи.       Уён неожиданно для себя улыбнулся, оглядывая парней с ног до головы. Они, как и бармен, были одеты в выглаженные, застегнутые до горла черные рубашки с серебристыми цепочками, подвешенными за краешки воротников. Сан, приняв как можно более грозный вид, скрестил руки на груди:       – А вы уже готовы открывать смену?       – Готовы, хен! Доставка сияет, стойку приняли! Ой…       – Да что ты мелешь! – Хену щелкнул Джиншика по лбу. ­– Зал готов, кии натерты.       – А правило помните, малышня?       – Правило?.. – Хену почесал затылок. – Градус не понижать?       Уён хихикнул, скрестив руки на груди, а Сан кашлянул в кулак, пытаясь сдержать смех.       – Да это не то! – Возмутился Джиншик.       – А какое? «Больше льда и меньше виски»? Или вы про «Скрю Драйвер минус десять миллилитров»?       – Минус десять? Разве не минус пятнадцать? – Хам почесал затылок.       – Чему ты их вообще учишь? – Уён покачал головой. – Строишь тут из себя… Открываемся, мальчики! Пулей!       – Так точно, Шеф! – Хену улыбнулся и схватил Джиншика за воротник, уводя его.       – Справляются, как видишь, – Сан улыбнулся.       Шум двигателей автомобилей, наплывающих в квартал, и набирающий децибелы гомон ночи переплетались в единую нить, ползущую вдоль тротуаров, вверх по многоэтажкам, затекающую во все закоулки, путающуюся у людей под ногами. Город остывал, его огни бросались в так и не высохшие после ночного дождя лужи и расплывались пятнами. Уён потянулся, разминаясь после многочасового пребывания в позе креветки, и зевнул.       – Где ты только их нашел?.. ­– Сан покачал головой, хихикнув.       – Где надо! Пойдем, уже время, – он потянул Сана за локоть, направляясь к двери. – Ты уверен, что не хочешь остаться в баре? Я не заставляю переходить в отель…       – Уверен! Ты еще не начинал искать людей? – Мужчина не сопротивлялся чужой хватке, позволяя вести себя.       – Сначала достроимся, а потом начнем искать. Думаю, через пару недель закончим. Надеюсь на связи мальчиков… Им все равно скоро выпускаться. В самый раз!       – Снова понабираешь юнцов…       – Ну, а что? Предлагаешь понабрать старых хамов, которые только глаза закатывают при виде клиента? Лучше уж малец, которого можно обучить, чем старик, которого хер переучишь. И, знаешь, дела в кофейне идут хорошо, людей приходит все больше. Наверное, нужно взять еще двух сменщиков…       Спустившись, мужчины оглядели зал. Первые клиенты уже теснились у стойки, выкрикивая заказы, мальчики в спешке хватали нужные бутыли, у бильярдных столов уже собрались компании мужчин.       – И, кажется, нужен еще один человек в бар… – Уён довольно хмыкнул, смотря на продолжавших приходить людей. – Включи колонки, ладно? Я сейчас схожу в кладовую за фруктами.       Сан направился за стойку, попутно расстегивая верхние пуговицы рубашки. Нажав кнопочку на маленькой колонке, стоящей на маленькой полочке над стойкой рядом с крошечным суккулентом, он принялся за прилепленные к витому шесту, тянущемуся из угла стойки.       – Это за пятый столик, Джиншик! – Хену поставил на поднос четыре высоких стакана, наполненных золотистой пенящейся жидкостью.       – Хен, – Джиншик взял поднос и замер, улыбнувшись подошедшему мужчине, – а когда нам тоже можно будет верхние пуговицы расстегивать?       – Когда будет, что показывать, малышня! – Сан рассмеялся. – Что там следующее, Хену?       Хену закатил глаза и цокнул языком, принявшись за новый заказ, а Джиншик опечаленно хмыкнул:       – А ты чего цокаешь?!       – Три Мэри, хен! Хочу и цокаю! – Он ткнул в сторону юного коллеги коктейльной ложечкой. – Катись уже! Не заставляй гостей ждать!       – Бе-бе-бе!       – Ну, чего вы тут опять? ­– Уён вернулся из кладовой со стеклянной вазочкой апельсинов. – Работаем, мальчики. Ругаться будете потом.       Прогнав мальчика и заняв место за стойкой рядом с барменом, мужчина оглядел постепенно наполнявшийся зал, и заметил за угловым диванчиком знакомое лицо. Уён помахал мужчине, уставившемуся на него, и улыбнулся, дернув носом в его сторону, как бы спрашивая, какими судьбами он здесь. Тот, заправив за ухо смольные прядки и закинув ногу на ногу, сверкнул щелками глаз и указал на входную дверь, постучав пальцами по запястью, намекая, что ждет спутников. Чон понимающе кивнул и послал ему воздушный поцелуй, желая приятно провести время. Мужчина лишь кивнул в ответ, мягко улыбнувшись, и продолжил неспеша потягивать Беллини.       – Знаешь его? – Сан наклонился к уху Уёна, смотря в сторону неизвестного.       – Старый друг... – Уён плюхнулся на табуретку под стойкой, не в силах больше стоять. – Еще в универе познакомились, он с педагогического. Я просил его сидеть с Кёнмином, когда тот болел. Не бесплатно, конечно. Так и подружились.       Бармен свел брови к переносице, в очередной раз удивляясь тому, как его начальник заводит друзей:       – Боюсь спросить, а мальчиков ты как искал?       – Записался на проведение лекции у студентов, как выпускник, и ходил спрашивал, нужна ли кому-нибудь работа. А студентам работа нужна всегда. Точнее, им нужны деньги. А что?       – Да ничего. Не удивлюсь, если однажды ты скажешь, что у тебя дружеские посиделки с президентом. Налить тебе чего-нибудь?       – Еще остался гранатовый сок?       Сан пробежался глазами по полке с соками, прежде чем найти нужный, в рубиновой упаковке, и, ловко крутанув ее в руке, откупорить и плеснуть жидкость в высокий стакан.       –… а потом доберемся до Японии на катамаране!       – Как ты планируешь добраться до Японии на катамаране? И, вообще, почему именно туда?       – А почему бы и нет? – Джиншик поставил поднос с пустыми стаканами на стойку. – Быть может, у меня мечта есть – забраться на гору Фудзи и посмотреть, как встает солнце!       Хену закатил глаза, ставя рядом еще один поднос:       – Три Лонг Айленда, хен! Ой, шеф, вы тут, – он перегнулся через стойку, смотря сверху вниз на мужчину. – Вы как? Хорошо себя чувствуете?       – Хорошо, Хену, не волнуйся, – Уён потрепал мальчика по голове.       – Вы так и не сказали, что за гость придет, шеф! – Джиншик пихнул юного коллегу бедром, тоже решив заглянуть за стойку.       – Всё вам расскажи!       – Всё нам расскажите, шеф!       – Потом, малышня, потом! – Сан поставил на подносы полные до краев бокалы. – Ну-ка! Не заставляйте клиентов ждать!       Парни опечаленно вздохнули, водрузив на плечи подносы, и поспешно удалились, продолжая спорить и толкаться.       – По ним и не скажешь, что им скоро дипломы получать… – Сан подлил сок в стакан Уёна.       – Да ладно тебе! Дай детям побыть детьми! Можно подумать, ты больно серьезным был в двадцать два! В таком возрасте ещё ветер в голове. Второй пубертат, как-никак.       – Второй пубертат – это да… Ты точно хорошо себя чувствуешь? – Мужчина приложил ладонь к его лбу, проверяя температуру. – Бледный какой-то…       Уён кивнул и опустошил стакан. Гранатовый сок отправил тошнотный ком обратно и приглушил жжение в желудке, но теперь на него нахлынуло то самое неприятное ощущения бульканья жидкости внутри. Еще с минуту он сидел, смотря, как ловко работает бармен, и ждал, пока сердце вернется к нормальному ритму. Игнорируя тьму, плывущую перед глазами, он, все-таки, смог подняться.       – Два Космополитана! – Бармен поставил на стойку два маленьких бокала. Два Космополитана. Всё просто. Тридцать миллилитров водки, десять миллилитров ликера, еще тридцать клюквенного морса, десять лимонного сока и дольку лайма. Уён смешивает алкоголь на автомате, даже не вдумываясь в то, что делает. Сквозь мелодичную какофонию он услышал, как входная дверь едва скрипнула, впустив двух мужчин внутрь. Резкий сладкий запах помещения в полумраке ударил им в носы, и гомон, перемешанный с напоминающими бутоны фуксии кунцитовыми светодиодами, прошелся через их барабанные перепонки.       – Кофейня, бар, а теперь ещё и отель… – Мужчина семенил следом за спутником, теребя пуговицы жакета поверх белоснежной рубашки и думая о том, были ли его туфли хорошей идеей. – Амбициозные у тебя друзья…       – Не то слово! Он славный парень, поверь. Со своими замашками, конечно… Но, человек надежный, это я гарантирую. Сюда... – Он глубоко вдохнул, переваривая людный неоновый закоулок.       Мужчина на секунду прикрыл глаза, прежде чем начать искать знакомый силуэт. Бармен, услышав звон и обернувшись, мягко улыбнулся. Эта прелестная улыбка никак не сочеталась с его черной рубашкой, плотно облегавшей широкие круглые плечи и соблазнительно приоткрывавшей грудь. Тяжелый овал лица, обрамленный прилизанными смольными прядями, будто бы смягчился при виде гостей.       – Смотрите-ка, кто пришел!       – И тебе привет, Сан. – Гость плюхнулся на бамболу. – Давай, Юнхо, не стесняйся. Все свои.       – Хонджу-ун! Каким ветром занесло правильных папочек в наше похабное заведение? Я уже думал, что ты не придешь, – Уён раскинул руки в стороны, перегнувшись через стойку. – Ну-ка, иди сюда, – верхние пуговицы его пестрой рубашки были расстегнуты, от наклона ключицы оголились ещё больше, и крупная цепь, обнимающая шею, блеснула в свете разноцветных огней. – Иди сюда, кому говорю! – Уён взял лицо мужчины в свои руки и звонко чмокнул его в щеку, отчего тот весь сжался, скривив лицо. – Так-то, чертяка! И друга в этот раз привёл...       – Привел, как и обещал, – Хонджун заметил, что лицо Уёна как-то неожиданно заострилось, глаза будто впали, и под ними виднелся ощутимый слой тонального крема, а ремень джинсов затянут на дырочку туже. Движения его были совсем легкими, как струящийся шёлк. Но мужчина решил умолчать о своём наблюдении. – Как вы тут? Дела идут хорошо?       – Лучше некуда! Ты же знаешь, за моим Дайкири всегда возвращаются. А твой друг?       – Чон Юнхо, рад знакомству, – он едва дрожащей ладонью протянул бармену визитку.       – Уён, рад не меньше. – Мужчина широко улыбнулся, приняв бумажку, и протянул руку. – Чон Уён. А это – Сан... – Он указал большим пальцем на бармена. – Не делай такое серьезное лицо! – Мужчина ткнул бармена в плечо. – Не стоит его пугаться, он на самом деле лапочка.       Юнхо неловко пожал ее, переводя взгляд с блестящих от прозрачного лака ногтей на кокетливую, украшенную яркими заломами улыбку. Оторваться от зрелища было невозможно. В особенности от носа с горбинкой, гордо поднятого вверх, и крошечных серебряных колечек в его ушах. Уён и правда был таким, каким его описывал Хонджун: по-особенному яркий, с необычайно притягательной искрой в хитрых глазах и тягучей сладостью в улыбке. Как солнце, на которое хочется смотреть, да больно. Завороженный, Юнхо не сразу отпустил его ладонь, очарованно запоминая каждую детальку его лица. Задержав взгляд на бровях мужчины, он невзначай заметил, что у него разные веки, из-за чего казалось, что тот смотрел на него с выжидающим подозрением. А народ постепенно наплывал в бар, свет все резче рассекал полумрак, бубнеж и топот становились громче.       – Оставил малого с родителями? – Сан уперся ладонями в мрамор стойки.       – Ага, им только в радость. Его уже скоро переведут в подготовительную группу, представляешь? А я так и не познакомился с воспитателями. Даже не знаю толком, чем он там занимается в этом детском садике.       – Большой совсем... – Уён смахнул пальцем воображаемую слезу. – Эта твоя работа… Загниёшь совсем в своём офисе. Ты сегодня как? сидишь и скучаешь в гордом одиночестве? или собираешься хорошо провести вечер?       – Буду надеяться на последний вариант, – Хонджун забарабанил по стойке, – а пока начнём по порядку.       – Так точно! А что насчёт вас, красавчик? – Уён оперся локтем о стойку, подперев щеку и прищурившись. – Не стесняемся, любое гастрономическое извращение на ваш вкус!       – Я..? – Юнхо смущенно улыбнулся, прежде чем уставиться на пластиковый стенд на стойке, про себя отметив, что названия в меню очень уж вычурные, и решил выбрать что-нибудь самое простое. – Бейли, пожалуйста. И побольше сливок.         В руках мужчины замелькали бутыли и стаканы, большие и маленькие, самых разных форм. А вот и первый лот – Джон Коллинз. Сахарный сироп, лимонный сок, виски и содовая, звон льда и вишня, чтобы яркий свет бара перестал слепить глаза. Это было похоже на скользящий вдоль его шеи нежный шарф, незаметно для него затягивающийся всё туже. Цзинь, бокал, бульк, оливка, стук о стойку, чек-чек, терминал. Только бы успеть за всеми его этими телодвижениями.       – Хен! – Сквозь толпу к стойке пробрался парнишка в такой же рубашке, как и у широкоплечего бармена. ­– Два Харви и Маргариту!       – Минуту, Джиншик! – Сан еще раз встряхнул шейкер, прежде чем разлить загадочную алую жидкость по рюмкам. – Побольше сливок?       – А? Да, пожалуйста, – он сцепил руки в замок и устроил на них подбородок. – А давно вы работаете?       – Уже два года. А вообще, гостиничное дело закончил, вы не подумайте. А мальчики вот-вот выпустятся.       – Понабрал, все-таки, молодняк... – Хонджун взглянул на парнишку, утирающего лоб от пота.       – А что? Разве они не хорошенькие? – Он дернул носом в сторону мальчика, и тот довольно потряс головой. – То, что нужно! Твой Коллинз! О, кажется, за тобой хвост, – Уён процедил это сквозь зубы.       – Я заметил... – Он состроил как можно более скучающее выражение лица, рассматривая дно стакана и делая вид, что не в курсе того, что к нему уже долго приглядывается мужчина за дальним столиком.       – Благодарю. – Юнхо принял протянутый барменом бокал и взглянул на плавающие в кофейном ликёре банановые дольки. – Что будешь делать?       – Если сам не подойдет, – он усмехнулся, закинув ногу на ногу, оперся локтями о барную стойку и чуть прогнулся в спине, надеясь, что игра в слепого дурачка прокатит и заставит воздыхателя сделать первый шаг, затем быстро опустошил стакан, облегченно выдыхая, – то пойду на абордаж... – Ким оттянул ворот черной прозрачной блузы и подтянул широкий пояс таких же черных узких брюк.       Он здесь с банальной целью, с которой большинство одиночек и приходят в подобные заведения в пятничный вечер.       – А навыки-то ты не растерял! – Юнхо хихикнул и сделал глоток.       – Да я в самом расцвете сил! И вообще, где мой Дайкири?       – Сейчас-сейчас! Ты тут не один! – Уён наигранно цокнул языком. – Ты не на работе! Тут хозяин – я! И вообще, мне нужен только он! – Чон дёрнул носом в сторону Юнхо. А щепотка коричневого сахара, белый ром и лаймовый сок тем временем отправились в бокал на тонкой ножке. – Ну, как? нравится?       Юнхо кивнул, и уголки его губ сами поползли вверх, а Уён улыбнулся в ответ, довольный своей работой. Хонджун про себя отметил, что незнакомец, сверливший его взглядом, действительно был хорош: чуть завившиеся, будто мокрые волосы аккуратно обрамляли круглое лицо, а чёрная майка с невообразимо соблазнительно-широким декольте сидела на нем слишком уж хорошо. Людей становилось всё больше, а голова все легче. Туроператор тем временем сделал последний глоток, принявшись наблюдать за тем, как ловко бармен кружился у полок с бутылками, пробегая пальцами по этикеткам и шустро скользя из стороны в сторону. А у Уёна кружилось голова. Он чувствовал, как пульсировали виски, как становилось тяжелее дышать, как у него отнимались ноги, и он постепенно замедлялся, стараясь сохранить последнюю каплю энергии. Юнхо хотел уже было поинтересоваться, не плохо ли ему, но тот выскочил из-за стойки, уступая место пришедшему мальчику, и плюхнулся на бамболу рядом с гостем:       – Итак, – он подпер рукой щеку. – Мы планируем закончить ремонт через две недели. Хёну, там есть открытое Лаветти?       – Так скоро? – туроператор изумленно вскинул брови. – Ну, нам же и лучше. Тем более, вы выбрали удачный район.       – Есть, шеф! – паренек достал с полки бутылку. – Налить вам?       – Налей! Не нужно формальностей, можно просто по имени. Не против?       – Как скажешь, Уён, – мужчина облизал губы и улыбнулся. – Сперва, конечно, тебе понадобится реклама. Хонджун…       – Мы с Уёном уже договорились. Реклама будет... – Ким взглянул на остатки коричневого сахара на дне бокала и потянулся за предложенной Саном долькой лайма, чтобы заесть привкус белого рома на языке. – Будь добр, Айс пик. Персиковый. – Он крутанулся на стульчике, повернувшись лицом к друзьям.       – Да, и, еще, хоть фирма наша и достаточно крепка финансово, но не настолько крупна, чтобы бронировать весь ваш… твой отель. Бронь через нас может снизить цену на пятнадцать процентов, но, не более, поэтому думай над ценами хорошо.       Уён кивнул в ответ, переведя взгляд на ладонь мужчины, осторожно крутящую в воздухе бокал, по стенкам которого лениво ползали капли оставшегося кофейного ликера. Юнхо заметил этот его взгляд и заинтересованно посмотрел ему в глаза. Ему показалось, что в радужках у него что-то загадочно заискрилось, но не мог толком понять, что именно.       – И, не забывай, что за размещение транзитных обычно сбрасывается до… Благодарю, Сан.  – Хонджун принял стакан. – До пятидесяти процентов стоимости.       – Это я помню… Ну, думаю, бар восполнит это, раз уж он включен в состав отеля.       И Уён снова делает это. Снова улыбается своей лучшей улыбкой, подкручивает фитильки своих глаз, чтоб сияли ярче. Он упорно игнорирует ощущение сдавливаемого горла, вызванного голодной тошнотой, терпит острые покалывания в желудке и отрицает желание съесть апельсин из стеклянной вазочки на стойке. Уён наслаждается тем, как сияет чужое лицо в кунцитовом свете софитов, такое правильное и приятное. А эти щеки совсем как белые маньтоу, дайте только отщипнуть крошку. Губы, правда, сухие такие, ну, ужас просто. Ему казалось неприличным то, как он глазами ест этого Юнхо. Забывшись, он впитывает профиль его лица, острый нос, вены на руках, вертящих бокал, и милейший взгляд, который он не сводил с него.       – То есть, вас… тебя устраивают условия?             Этот взгляд немного сбивал Уёна с толку, волнуя сейчас намного сильнее, чем перекатывающийся от желудка до горла ком рвоты, и он отчаянно сглатывал чувство сожаления о шестидесяти съеденных таблетках слабительного, постукивая пальцев по бокалу в ритм песни. Казалось, все его внутренности обвалились вниз и тянули его к полу.       – Вполне... – Уён заправил прядь волос за ухо.       – Как с тобой приятно иметь дело! – Юнхо улыбнулся, потерев костяшкой пальца подбородок. – Тогда, я буду ждать тебя, как только закончите ремонт. Позвонишь мне, и мы еще раз все обсудим. Надеюсь, сработаемся... – Он протянул мужчине руку и тот радостно пожал её, ощутив, как мала его собственная ладонь. Рука Уёна показалась мужчине уж слишком холодной, но он не придал этому значения.       Юнхо не мог прекратить разглядывать Уёна. Сколько бы он ни отводил взгляд, сколько бы ни пытался занять себя чтением этикеток на бутылках алкоголя, он все равно возвращался к рассматриванию чужого силуэта. Тот подпер ладонью щеку, опершись локтем о стойку, и, медленно моргая, будто вот-вот уснет, оглядывал свое заведение, закинув ногу на ногу. Юнхо был не в силах объяснить самому себе причину, по которой его мысли начинали путаться, пока он увлеченно созерцал плавные очертания чужого лица. Ничего необыкновенного в них не было, если подумать. Может, в этом и крылась причина. В обыкновенности. В «классической», как бы сказали нынешние новомодные эксперты, красоте лица. Незамысловатые черты изящно гармонировали друг с другом, и даже эти разные веки ни капли не портили образ. Гость прикусил щеку изнутри, пробежавшись взглядом от горбинки его носа вниз по губам, вдоль оголившейся ключицы, вниз по угловатому плечу к постукивающим по коленке пальцам, не забыв пройтись по изгибу талии и опуститься вниз по бедру к носам туфлей. Юнхо смутился, осознавая, что пялится уже, наверное, слишком долго, и тут же поймал на себе чужой взгляд. Уён лишь вскинул брови в немом вопросе и едва заметно улыбнулся, на что гость отрицательно помотал головой, так же молча отвечая на вопрос. Через толпу людей к стойке пробрался Джиншик с пустым подносом. Совершенно не улыбчивый, отчего-то, паренек. Он, как ящерка, ловко сновал от столика к столику и, не позволяя себе дрогнуть, с удовольствием показывал гостям фокусы с поджиганием напитков.       – Сан-хен, повторите три Мэри! Извините, – он обратился к Хонджуну и указал куда-то в угол. Ким тут же обернулся в указанном направлении, встречаясь с тяжелым взглядом, – тот мужчина хочет покрыть ваш счёт. Сказал, что просит оформить все ваши заказы на него.       – Что? – Уён обернулся, выискивая в толпе силуэт. – У-у-у, какой ты у нас великий соблазнитель... – Он легонько хлопнул Хонджуна по плечу.       – А то! – Ким хихикнул, артистично закатывая глаза. – Парень, подойди-ка... – Он достал из кармана брюк несколько купюр и вложил их в кармашек рубашки мальчика.       Парнишка заметно засиял, поблагодарив мужчину за щедрые чаевые и, водрузив новый заказ на поднос, растворился. Хонджун поймал на себе взгляд воздыхателя из дальнего угла, всматриваясь в едва заметные звёздочки в темных глазах. У него не было никакого желания церемониться, но, ради приличия стоило. Он покрутил в руке бокал, не прерывая зрительного контакта с незнакомцем, и улыбнулся, получив улыбку в ответ. И всё вдруг замерло, словно в воде, а люди будто застыли, как кусочки фруктов в желейной верхушке дерьмового торта с пресным, чересчур пропитавшимся бисквитом, ореховой стружкой и безвкусным кремом. Улыбка была поистине обворожительная: хитрая и мягкая, да еще и сопровождаемая острым взглядом. Она вызвала в его груди тот самый приятный трепет предвкушения, щекочущий нервы. Незнакомец склонил голову на бок, пробегая взглядом по изгибу чужой спины, и откинулся на спинку диванчика, вернувшись к диалогу с сидевшими рядом мужчинами. Парочка, конечно, была интересная. Один из них, чем-то похожий на неожиданного воздыхателя Хонджуна, болтал без умолку, непрерывно жестикулируя тонкими руками и смахивая надоедливые длинные прядки. Второй же, крепкий и непоколебимый, молча наблюдал за диалогом спутников и лишь изредка вставлял пару слов.       – Против такой кокетки у него нет и шанса! – Сан рассмеялся, заново наполнив бокал Уёна.       Ким опустошил свой стакан и прикрыл глаза, запрокинув голову. Кажется, он ещё не забыл, как это делается. Сегодня он точно не будет один. Эта рабочая неделя невероятно вымотала его. Уши будто закупорились звоном, в голове серый шум. Он вдохнул полной грудью, впитывая многочисленные ароматы, пропитывавшие заведение. Масляные духи дам за ближайшим столиком, алкоголь, запах морозилки, проникший в кубики льда, свирепо очищенный барменом апельсин, легкий, ненавязчивый одеколон сидящего рядом Юнхо, все еще не выветрившийся запах новой мебели и периодически заползавший в зал воздух прохладной ночи. Хонджун ощущал, как горло приятно горело от крепких напитков, и этот огонь полз вниз к желудку, растекался по телу до самых кончиков пальцев. Болтовня друзей протекала мимо его ушей. По бару тихонько потекла «Краин лайтнин», разливаясь по бокалам, путаясь между ножками высоких стульев и сотрясаясь в смехе посетителей. Пребывая в состоянии легкого транса, он не сразу услышал голос под своим ухом. И очнулся только тогда, когда Юнхо пихнул его в плечо. Встрепенувшись, он открыл глаза и обернулся, обнаружив перед собой незнакомца, любезно решившего оплатить всё, что тот выпил.       – Прошу прощения... – Мужчина оперся рукой на спинку его стула, мягко улыбнувшись. Уён бросил на подошедшего и ухмыльнулся, встретившись с ним взглядом, но ничего не сказал, продолжая потягивать остатки Лаветти. Юнхо тоже молчал, ожидая, что будет делать Хонджун. – Я наблюдаю за вами весь вечер, и хотел бы предложить вам познакомиться, если вы не против.       – Как я могу быть против, когда вы изъявили желание покрыть мой счет? – Хонджун, смотря на мужчину снизу вверх, закинул ногу на ногу и прикусил щеку изнутри. Ради приличия, как полагается, следовало немного поиграть. – Хонджун, ­будем знакомы. – Нн протянул ему ладонь для рукопожатия. – Хотелось бы знать, что сподвигло вас это сделать.       – Сонхва. – Мужчина мягко пожал его руку и провел пальцем по его костяшкам. – Сподвигла надежда на то, что вы составите мне компанию в этот вечер. И, как я погляжу, вы разделяете мое желание провести его вместе.       – Разделяю... – Ким покрутил в руке пустой бокал, смотря на ползущие по дну капли.       – Тогда, – мужчина наклонился ниже к чужому лицу, совершенно не обращая внимания на бармена, Уёна и Юнхо, которые безмолвно наблюдали за сценой, переглядываясь между собой, – как насчет того, чтобы присоединиться ко мне за бильярдным столом? Надеюсь, ваши друзья не будут против, если вы оставите их.       – Должен предупредить, я не особо хорош в бильярде. Да, и как же вы оставите своих друзей?       – Своим друзьям я сегодня уже не нужен. А навыки вашей игры не так и важны. Мы ведь собираемся просто хорошо провести время.       Хонджун улыбнулся, обнажая зубы, и мужчина улыбнулся в ответ, насквозь пронзенный искорками, сверкнувшими в чужих глазах. Он протянул Хонджуну руку, и тот, удивленный таким жестом, осторожно устроил в ней свою, поднимаясь с высокой бамболы. Таких галантных ухажеров у него еще не было.       – Оставляю вас наедине... – Ким послал друзьям воздушный поцелуй, позволяя мужчине увести себя к бильярдному столу.       Уён хихикнул и осушил свой бокал. Ему казалось, что пузырьки шампанского распространяются по его венам, покалывая их изнутри. Кислотный ком снова начал образовываться в горле, разъедая его стенки.       – А ты, Юнхо, не планируешь приятно провести вечер? – Он оперся локтем о стойку, подперев кулаком подбородок.       – Я уже приятно его провожу, – Юнхо повернулся корпусом к собеседнику. Уён удивленно захлопал ресницами и смущенно улыбнулся:       – Да ну тебя…       – А что? С тобой приятно общаться… А если ты про это, – он махнул головой в направлении покинувшего их друга, – то, не сегодня. Завтра еще есть работа.       – Уверен, тебе не составляет труда найти себе компанию на вечер. Я прав?       – Спешу огорчить, – Юнхо болезненно улыбнулся, – это не так уж и просто. Да, и, к тому же, я не любитель связей на одну ночь. Хотелось бы, знаешь, чего-то долговременного…       – Оу… – Уён кивнул, мягко улыбаясь в ответ. С этим он не мог не согласиться. – Понимаю… Но, все же, не могу поверить, что такой славный мужчина обделен вниманием. Как же так выходит? Тот промолчал, взглянув на дно бокала. И, правда. Как же так выходит?       – А ты, Уён? Тебе есть, с кем провести вечер?       – Только если со стопкой документов… – Уён нервно хихикнул, заправив волосы за уши. – Ну, по крайней мере, в этот вечер у нас есть мы. Сан, будь добр, долей нам.       Юнхо оглядел заведение, шипящее шампанским и смеющееся, живущее свою жизнь в прохладном мраке сегодняшней ночи. Его друг увлеченно рассказывал что-то своему спутнику, пока тот, опершись рукой о бильярдный стол, потягивал очередную яркую жидкость из бокала. По глазам незнакомца было ясно, что будь они тут одни, Хонджун бы уже оказался разложенным на этом самом бильярдном столе. И Хонджун это прекрасно осознавал. Чон не мог вспомнить, когда Ким вел себя так в последний раз. Не стесняясь кокетничал, стрелял глазами и ни секунды не стоял прямо. Хотя, кажется, последнее было с ним по жизни. Юнхо немного завидовал другу. Завидовал его легкому отношению к таким вещам. Не то, что бы Хонджун был таким легкомысленным, вовсе нет. Человеком он был серьезным, но, связям на одну ночь значения совершенно не придавал.       – Выпьешь со мной? – Уён поднял свой бокал, намекая Юнхо взять свой, заново наполненный. – За нашу славную компанию.       Мужчина ухмыльнулся и осторожно стукнул бокалом о чужой. Уён улыбнулся и выпил шампанское до дна, чувствуя, как оно приятно обжигает горло. Да, одного взгляда на Юнхо хватало, чтобы понять, что он чувствами просто так не разбрасывается.       "Хотелось бы, знаешь, чего-то долговременного…"       Это точно. С этим Уён не мог не согласиться, разглядывая правильное лицо собеседника. Ему бы тоже хотелось чего-то долговременного. Хотелось бы спокойствия, близости, нежных касаний. Хотелось бы любить. Хотелось бы быть любимым. Стоило этим глупым, по мнению его самого, желаниям всплыть на горизонте его сознания, как он тут же мысленно ударял себя по лицу (иногда не мысленно, если никого не было рядом). Такого он себе позволить не мог, сам не зная, почему. Дарить любовь было намного легче, чем получать ее, особенно тогда, когда казалось, что не заслуживаешь ее. Да, и нужна ли вообще его любовь другим? Осознав, что его мысли снова зашли в этот до боли знакомый тупик, Уён пришел в себя. Тошнота снова дала о себе знать, и он снова сглотнул пробирающуюся к горлу мерзость.       – Два виски с колой, хен! – Хёну возник у стойки и устало оперся на нее локтями.       – И Маргариту, Сан-хен! – Джиншик стукнул подносом о стойку. – Как думаешь, Хену, его жена узнает, что он ходит сюда с другой?       – Справедливости ради она должна узнать.       – Давай украдем его телефон и расскажем ей!       – Ты невыносим…       Уён хихикнул, наблюдая за мальчиками, и Юнхо невольно зацепился взглядом за заломы его улыбки. Было в ней что-то такое, что-то липуче-притягательное, что вновь и вновь заставляло взор мужчины возвращаться к ней. Привыкнув к заведению, он постепенно расслабился, позволив себе выдохнуть после очередного рабочего дня. Вот, даже, и компания нашлась в виде нового знакомого. Ему нужно было отвлечься, и Уён в этом отлично помогал, сам того не осознавая. Что-то в нем цепляет Юнхо, как рыболовный крючок. Больно, прямо за палец, и до крови. Будто искорки бенгальского огня, щекочущие ладонь. Ему кажется, что он сам вот-вот вспыхнет от них, загорится и обратится в пепел.       А Уёну становилось всё хуже. Голова кружилась, как горизонт событий Тон’а. Семь тысяч километров в секунду. А когда Юнхо засмеялся с его, как Уёну показалось, неудачной шутки, он окончательно растаял вместе со льдом в своём бокале. Он перестал слышать музыку, возню Сана за стойкой, людской гомон и пульсацию собственной головы. Он слышал только этот смех, видел только чужие раскрасневшиеся щёки и длинные пальцы с широкими костяшками, неуклюже пытающиеся скрыть смущение на этих щеках. И, чувствуя, что их милейшая беседа подходит к концу, решает добить себя – просит бармена сделать ему Джимлет. От соды и тоника с лаймом его вот-вот вывернет наизнанку. Горло жгло, а перед глазами поплыли темные пятна. Никогда ему ещё не было так плохо. Тошнота ползет к горлу, сковывает его мерзостью. И перед тем, как покинуть прелестного гостя, он попросил Сана плеснуть ему воды, чтобы выблевать её с остатками того, что не вышло вчера. Хотя, тогда ему казалось, что внутри уже абсолютно пусто. Уён смущенно попросил прощения у Юнхо, наврав ему о том, что прибыла доставка мебели, чтобы пойти и запереться в последней кабинке служебной уборной. Сил почти не осталось, и он кое-как добрался до уборной. Изнемогший, он упал на колени, позволяя вылезти из желудка всему, что он выпил за вечер. Рвота резала горло, оставляя на языке отвратительное послевкусие. Он и подумать не мог, что от долгого отказа от слабительного произойдёт откат. Ведь в последний раз шестьдесят таблеток почти не дали эффекта. А сейчас, обнимая унитаз, ему хотелось выпотрошить себя. Выворачиваться наизнанку над унитазом – не то, чем он планировал сегодня заниматься.       – Шеф?..       Дверь скрипнула, и Уён поднял голову, вытерев рот. Под дверью кабинки возникла пара натертых до блеска черных туфель.       – Шеф, это вы? Вам плохо?       – Я в порядке, Хёну, я просто...       Он не смог договорить, вновь склоненный к унитазу новой волной рвоты.       – Шеф! – Парень с силой потянул дверцу на себя и, зайдя внутрь, опустился на колени рядом с мужчиной. – Что с вами?!       – Наверное, съел что-то не то... Возвращайся в зал... – Вот так Уён и отмазался. Наглой ложью, прямо как тогда своей маме, на втором курсе, когда у него впервые случилась передозировка. И наглотается новых таблеток. Но уже от отравления. А кафель холодный, белые мерзкие лампы били светом по глазам. И мужчина про себя отметил, что надо будет заменить их на голубые, чтобы всякие персоны нон-грата не ошивались в его драгоценном баре. – Скорее, нельзя оставлять гостя одного. Я сейчас подойду... – Уён сплюнул, чувствуя, как мерзко ему жжёт глотку.       – Может, вызвать вам скорую? А мы с Джиншиком закроем смену…       – Не нужно. Бегом в зал. Пулей!       Хёну опечаленно взглянул мужчине в глаза, и тот, умилившись, потрепал его по голове. Его дорогой гость не должен был видеть его в таком состоянии. Не должен видеть его здесь, в уборной, на коленях и в слюнях, взмокшего, как грешника в церкви. Сейчас он запьет таблетки и вернётся, чтобы снова улыбаться. Мальчик замялся на выходе, не зная, как ему поступить. Ослушаться шефа было бы преступлением, но оставлять его тут выблевывать свои внутренности было еще хуже. Услышав, как мужчина снова выплевывает содержимое желудка, он ринулся в зал, слепо рассекая по плитке темного коридора, все еще пропитанного запахом ремонта. Цепочка на воротнике задорно звенела, пока он что есть силы бежал обратно. Гость в это время, подперев кулаком щеку, слушал весело болтавшего бармена, постукивая пальцами по стойке.       – Ты чего так долго?! ­– Джиншик пихнул Хёну в бок. – Я тут чуть не загнулся без тебя!       – Хен! – Парень прошел за стойку, проигнорировав недовольного коллегу. – Шефу плохо!       – Плохо?! – Сан едва не уронил бутылку виски, которую держал.       – Его тошнит. Я предложил вызвать ему такси, но он отказался. Сказал, что скоро вернется.       – Вот же упрямец!.. – Сан взглянул на Юнхо, взволновавшегося услышанным, и поджал губы. Оставить бар сейчас он не мог.       – Джиншик, быстро вызови кого-нибудь из мальчиков сюда! А Уен…       – Может, я помогу вам? – Юнхо поднялся с места.       – Да что вы, не стоит...       – Да ладно вам, мне не сложно. Парень, – он обратился к Хёну. – Где он?       Бармен на секунду замешкался, но сделать ничего не мог. Посетители всё прибывали, и оставить всё на мальчиков было нельзя. Хёну посмотрел сначала на Сана, затем на Юнхо, и последний похлопал его по плечу.       – Давай, парень, пойдем, пока ему не стало совсем плохо.       – Спасибо вам. Юнхо. Пожалуйста, присмотрите за ним... – Сан умоляюще свел брови.       Мальчик повел мужчину в уборную, где всё еще сидел Уен. Скорчившись на полу, он оперся спиной о стену. Сердце невероятно быстро стучало, перед глазами плыла темнота, а ноги будто окоченели. Он глубоко дышал, стараясь прийти в себя. Кажется, теперь в желудке точно ничего не осталось. Сил совершенно не было, и хотелось спать, но жгучая боль внутри и зудящее в горле тошнотное чувство не давали закрыть глаза. Услышав скрип двери, он смахнул спавшие на лицо волосы и отряхнулся, пытаясь привести себя в порядок.       – Как ты? – Юнхо опустился рядом и взял Уена под локоть. Мальчик, стоящий рядом, жалобно смотрел на него. – Парень, принеси его вещи. И пакетик.       – Не нужно, мне уже лучше.       – Ага, как же. Побледнел весь... – Юнхо приложил руку к его лбу, чтобы убедиться в отсутствии температуры, и переместил пальцы на его шею, проверяя пульс. – Отравился?       Уен кивнул. Не скажет же он милому гостю о том, что намеренно устроил себе передозировку и запил все это дело шампанским, чтобы наверняка. Юнхо встал, и Уен попытался встать за ним, но едва не упал, почти не чувствуя ног. Мужчина успел поймать его и прижать к себе:       – Кажется, шампанское было лишним… Владелец вяло усмехнулся, пытаясь разглядеть чужое лицо сквозь плавающие перед глазами мутные пятна.       – Не нужно, правда, я могу и сам. Мне нужно вернуться за стойку…       – Шутишь? Ты белее бумаги и едва на ногах стоишь. Пойдем. Ничего страшного не случиться, если ты оставишь своих мальчиков на один вечер. Тебя еще тошнит?       – Нет… Только голова немного кружится…       – Держись... – Юнхо закинул его руку на свое плечо и зашагал из уборной. – Говори адрес, вызову тебе такси.       – Я переведу тебе за такси.       – Не нужно.       – Нужно! – Он вновь закрыл рот рукой, испугавшись, что его вновь стошнит.       – Не вздумай!       – У меня есть твоя визитка. Переведу. Уен глубоко дышал, не в силах унять разогнавшееся сердце. Внутри неприятно скребло, будто наждачкой. А вот идти в обнимку с Юнхо было здорово. Он был намного выше, и владелец то и дело поглядывал на него снизу вверх. Грех не восхититься. И придраться не к чему.       – Погоди… – Уен похлопал его плечу, ощутив, как к горлу подступает тошнотный ком, и тот остановился. Он сделал пару глубоких вдохов и прикрыл глаза.       – Шеф! – Хену встретил мужчин в коридоре, принеся куртку и сумку Уена вместе с пакетиком на случай, если того снова стошнит.       Юный официант помог ему одеться, пока Юнхо вызывал такси.       – Шеф… – Он опечаленно погладил начальника по плечу. – Я позвал Джунмина, мы вместе закроем смену.       – Молодец. – Он потрепал парня по голове. – Слушайтесь Сана и ведите себя хорошо. Скорее беги в зал.       – Пойдем, подышишь воздухом... – Юнхо вновь взял Уена под руку, перед этим сунув официанту несколько купюр в нагрудный карман.       – Через задний выход… Не хочу, чтобы клиенты видели меня в таком состоянии…       – А если помирать будешь, на предсмертном одре начнешь прихорашиваться?       Владелец умолк, посмотрев на Юнхо. От еще не выветрившегося запаха ремонта его начинало тошнить еще сильнее, и он прикрыл нос рукавом.       – Извини за это, Юнхо…       – За что?       – За то, что приходиться возиться со мной. Ты же развлечься пришел, а я испортил тебе вечер…       – Ничего ты мне не испортил. Мне не сложно. Мне все равно нечего было там засиживаться.       – Даже не присмотрел себе спутницу на вечер? – Уен вяло хихикнул.       Юнхо ничего не ответил. Толкнув тяжелую дверь запасного выхода, двое вышли наружу. Уен тяжело вздохнул, едва не валясь с ног. Прохладный воздух немного привел его в чувства.       – Держись, такси сейчас подъедет. Ты как?       – Так себе... – Уен отпустил спутника и открыл сумку. Спустя минуту недовольного ворчания о том, какой там бардак, нашел желтые пилюли. Проглотив две, он поежился.       А улица гудела, сияла, мозолила глаза, переливалась и шумела. Воздух тут пропитался табаком, бензином и едким парфюмом, заставляя Уена хотеть вспороть себе живот и выпотрошить его. От этих запахов ему стало еще хуже, и он уткнулся в плечо в держащего его под локоть Юнхо, чтобы хоть как-нибудь скрыться от них. А от пиджака Юнхо пахло вкусно. Чем-то вроде легкого заварного крема и ванили. Сладко и едва ощутимо. Ни единый противный запах с улицы не прилип к нему.       – Эй, ты как? Совсем плохо?       – Пожалуйста, дай постоять так немного…       Ноги едва держали его, сердце никак не унималось, а желудок все еще жгло. Удивившись, с каких это пор он стал так чувствителен к запахам, Уен вновь посмотрел на спутника. Тот ежесекундно переводил взгляд с экрана телефона на дорогу, высматривая такси.       «– А ты, Юнхо, не планируешь приятно провести вечер?       – Я уже приятно его провожу.»       Очень приятно. Ничего не скажешь. Уена мучала совесть за то, что он так напряг своего милого гостя и испортил ему вечер. Первое впечатление он определенно произвел не самое лучшее.       А у Хонджуна вечер проходил именно так, как он и запланировал. Оказавшись дома у своего обворожительного спутника, он собирался приятно провести ночь. Ему казалось, что под солнечным сплетением образовалась дыра, затягивающая в себя ощущения касаний. Хонджун всегда так делал: до последнего бежал от желания близости, пока оно не начинало съедать его изнутри. И, вот, он здесь, в чужой квартире, прижатый к входной двери. Где-то на задворках его сознания задымилось, и дым этот стал распространяться по всей голове, его пепел оседал на предохранительных рычажках, выводя из строя все надежные системы, которые он лично спроектировал для защиты своего гордого одиночества. А мужчина, с которым Ким решил провести этот вечер, все же был необычайно хорош собой, и он всё никак не мог перестать любоваться мягким овалом его лица. И прикосновения его были жуть какими приятными, и Хонджуну хотелось еще больше. Хотелось потрогать его всего, общупать с головы до ног. Таким голодным он себя уже давно не чувствовал. Он жадно целовал Сонхва, пытаясь распробовать всё то, что тот выпил за вечер. Губы у Сонхва горячие, сладкие и жуть, как мягкие. А Пак крепко прижал его к себе, не желая оставлять и миллиметра между ними, провел ладонями вниз по его спине, обвел ягодицы и сжал его талию.       – Сонхва… – Он отстранился, выдохнув.       – М? – Мужчина чмокнул его в кончик носа, прежде чем прильнуть к его шее. Хонджуна тряхнуло от горячего прикосновения полных губ, и, вцепившись в плечи мужчины, он толкнулся навстречу его бедрам своими. Через полупрозрачную органзу его блузы чужие холодные прикосновения ощущались остро, вызывая мурашки по спине.       – Сразу говорю, красиво стонать не умею.       – Да хоть гавкай, вообще плевать. – Хозяин квартиры поднял голову и улыбнулся, и его хитрые глаза блеснули в полумраке прихожей. – Кричи, кусайся, ругайся – как тебе угодно, сладкий. Ты сверху или..?       – Вообще, мне не принципиально... Но сегодня думал побыть снизу... – Хонджун привстал на носочки, притягивая мужчину ближе и обвивая его шею.       – Снизу так снизу. Постараюсь не разочаровать тебя. Если вдруг захочешь поменяться, – он чмокнул его в щёку, – я буду не против. Как ты хочешь, сладкий?       – Хочу так, чтобы я забыл о том, насколько паршивой была эта рабочая неделя. Ты очень красивый, Сонхва.       – Спасибо, сладкий. Душ?       – Обойдусь.       Сонхва потянул его за руку за собой, через тёмные комнаты прохладной квартиры, сквозь слюдяные пятна лунного света, лившегося через окна. Ким ступал осторожно, будто боясь споткнуться о раскиданные по полу капли света. Глаза хозяина, игриво вилявшего бедрами, блестели, натыкаясь на отблески стёкол. А небо за окном затягивалось облаками, стараясь спрятать луну, но её свет все равно упрямо бился об оконные рамы.       – Почему "сладкий"?       – Потому что вкусно пахнешь. И улыбка у тебя – прелесть.       Ким, как примагниченный, следовал за ним. Спальня дремала в молочном мраке, пропахшая цветочным парфюмом хозяина и еще чем-то сладким, вроде выпечки. Сонхва притянул Хонджуна к себе, осторожно снял с него блузу, провел руками по его бокам, сжав их, поднялся пальцами вверх по позвоночнику, щекоча, мягко коснулся его губ своими, и тот незамедлительно ответил. Ким чувствовал себя невероятно голодным, ощущая, как алкоголь пропитывал сладкой горечью его тело. Ему нужна близость прямо сейчас, чтобы забыть об этом голоде хотя бы на какое-то время. Он не желал упускать ни капли подаренной ему страсти, позволяя мужчине расстегнуть его брюки и толкнуть его на кровать. Ким отполз к изголовью, смотря, как спутник оголялся. Он внимательно следил за тем, как лунный свет, затекающий в щелку между пластами жалюзи, касался его угловатых плеч, стекал вниз по талии к бедрам. Простые, казалось бы, действия, завораживали Хонджуна. Или, может, это просто алкоголь? Раздевшись, Пак ещё с минуту копошился в столике у окна, и Хонджун не мог не смотреть, как полутьма скользила по его спине, перескакивая с поясницы на ягодицы. Решив не терять времени, он стащил с себя брюки вместе с бельем. Найдя, наконец, смазку, и достав из кармана брошенных на пол джинсов презерватив, Сонхва забрался к мужчине на кровать и потянул его за руки на себя, намекая сесть к нему на колени. Ким устроил ладони на его плечах и сглотнул. Он не мог сопротивляться и не собирался. Мужчина взял его за подбородок и легко надавил на щеки, намекая открыть рот. Хонджун едва не перестал дышать, ощутив, как чужой язык коснулся его собственного. Он позволял Сонхва вести, и тот осторожно кусал его губы, после чего проходился по пострадавшему месту языком. Он и не думал, что его могут так завести обычные поцелуи. Пак провел пальцами  вниз вдоль его позвоночника, легко сжал его талию, прижав ближе к себе, обвел его ягодицы и прошелся по мягким ляжкам. Казалось, что каждое прикосновение мужчины к его телу оставляло после себя дымящийся ожог. Всё-таки, долгое отсутствие близости давало о себе знать. Отстранившись, Сонхва улыбнулся и провел пальцем вниз по чужой тяжело вздымающейся груди:       – Ты чего?       – Давно не было.       Сонхва осторожно уложил его на спину и навис сверху, улыбнувшись. Что-то в его взгляде заворожило Хонджуна. Он вздрогнул всем телом, стоило мужчине спуститься к его шее. И с каких пор он стал таким чувствительным?       – Ты милый, – Сонхва навис над ним и, внимательно рассмотерв его лицо, накрутил на палец прядь его волос, – знаешь?       – Милый? Какой угодно, но уж точно не милый.       – Не веришь? Или, может, ты весь такой серьезный трудяга-работяга?       Хонджун усмехнулся и провел пальцем вдоль линии чужой челюсти:       – На работе меня побаиваются, знаешь ли.       – Ты не на работе.       Сонхва погладил его по щеке и улыбнулся, прежде чем коснуться его губ своими. Пробуя оставшийся на них привкус приторно-сладких коктейлей, Хонджун осторожно запустил пальцы в чуть вьющиеся, пружинящиеся пряди. Мягкие. За ними явно хорошо ухаживали. Тело Сонхва горело, как стекло духовки. Или, может, это руки Хонджуна были холодными? Каждое прикосновение мягких губ к коже отдавалось разрядом до самых кончиков пальцев. Пак не торопился, гладил его бока, старался не оставлять на его теле ни одного не целованного места. Но Хонджуну этого было мало. Он и так слишком долго сдерживал себя в баре, а медлительность спутника еще больше испытывала его терпение. Но, было бы неинтересно, если бы всё закончилось слишком быстро, поэтому Ким позволял мужчине ласкать себя так, как тому вздумается, и лишь смотрел, как тот поцелуями опускался ниже к его животу и периодически поглядывал на него. Обычно его ночные спутники торопились, чтобы скорее удовлетворить нужду и исчезнуть, но сегодня всё было иначе. Чем дольше Сонхва дразнил его, тем сильнее натягивались его нервы.       – Не медли, а…       – А ты куда-то торопишься? – Сонхва усмехнулся и потерся щекой о его грудь.       Хонджун вздохнул, стараясь перестать думать и сконцентрироваться на процессе. Ему стыдно было признавать, что он так нуждался в прикосновениях, ласке и близости. И он надеялся, что сейчас ему удастся избавиться от нее еще на какое-то время. Впереди вся ночь и выходные, которые он потратит на ничегонеделание с сыном. Хонджун уже и забыл, какого ощущать прикосновения к себе. А Сонхва был ужасно медлительным. Трогал мягко, не упуская ни единого сантиметра кожи. Он провел ладонями вдоль чужих боков, ниже по ляжкам и схватил Хонджуна под коленями, чтобы устроить его ноги на своих бёдрах.       – Эй, – Сонхва вновь наклонился к нему, прижав его к простыням, – ты со мной? О чем думаешь? Передумал?       – Нет-нет! Я...       – Расслабься, сладкий.       Сонхва был прав. Ему нужно было расслабиться. Чужие руки оставляли раскаленные следы на его коже, и это заставляло горячие волны проходить от бедер де лёгких. Они накатывали медленно, как морской прилив, облизывающий пеной берег. Хонджун прикрыл глаза, чувствуя горячие прикосновения чужих губ к своей шее.       – Сонхва, щекотно...       От каждого поцелуя до самых кончиков пальцев проходил будоражащий ток. Казалось, так его не касались и не ласкали. Уткнувшись носом в чужой висок, Хонджун чувствовал, как стала кружиться голова. Вдыхая с волос Сонхва сладкий запах парфюма, он постепенно проваливался куда-то глубоко, теряя ощущение реальности. Лежать под теплым телом было хорошо. Мужчина, кажется, что-то ещё сказал ему, но он уже не слышал ничего, кроме пульсации собственного тела. Не слышал причмокивания чужих губ, шороха простыней и щелчка бутылька смазки. В грудь ударило, стоило влажным пальцам скользнуть между его ягодиц, и он вздрогнул, глубоко вдохнув. Крепко прижимая Сонхва к себе, он старался не напрягаться.       – Тише, сладкий, – мужчина чмокнул его в щеку, прежде чем вновь прильнуть к его шее, – постарайся расслабиться, ладно?       Вцепившись в плечи Сонхва, Хонджун свел брови и поджал губы. Он и забыл, что ощущения были не из приятных. От неторопливых движений внутри дёргались ноги, и он рвано вздыхал, ощущая, как сердце стало пропускать удары. Тело выходило из-под контроля, и от чужого горячего дыхания на шее становилось жарко. А Сонхва нравилось то, как дрожал его гость, обнимая его. Его короткие сладкие вздохи растворялись в холодном полумраке, залитым молочным светом луны. Не оставив на его шее непоцелованного места, он поднял голову, чтобы встретить на себе жалобныц взгляд его прищуренных глаз:       – И, все-таки, ты милый.       Хонджун не успел возмутиться, потому что Сонхва добавил второй палец, и запыхтел в ответ, сжимая его пальцы изнутри. Голова опустела и начала кружиться. Этого он и ждал. Он стремительно переставал чувствовать накопившуюся тяжесть, и по венам до самых кончиков пальцев пробежало то самое щекочущее чувство, заставивишее его начать терять связь с реальностью. А Сонхва продолжал смотреть ему в глаза, внимательно наблюдая за тем, как менялось выражение его лица, как в немом стоне открывались припухшие губы и как брови сходились у переносицы. Хонджун давно не чувствовал себя, так.       – Хонджун...       Мужчина оставил короткий поцелуй на его лбу, затем на переносице, кончике острого носа и, поймав губами его вздох, улыбнулся. Ким дергал ногами каждый раз, когда чужие длинные пальцы надавливали на нужную точку, но Сонхва совершенно не обращал внимания на пинки под бок. У Хонджуна в ушах гул от сбившего с ритма сердца и собственных прерывистых вздохов. Ежедневно глазами стали плыть разноцветные пятна и лопаться, разлетаясь на тысячи звёздочек. Терпения уже уже не хватало. Ему хотелось больше, ближе, прямо сейчас, чтобы забыться и не думать. Ощутив, как чужие пальцы стали двигаться свободнее, он зажмурился, разгоняя пятнышки под веками, и, выдохнув, похлопал мужчину по спине. Тот остановился и коротко поцеловал его в уголок губ. Пока сознание Хонджуна возвращалось в тело, он рассматривал обрамленное тьмой лицо, нависшее над ним. Не к чему придраться. Хитро сияющие щелки глаз, казалось, гипнотизировали его, и он поддавался их манящему блеску.       – Ты очень красивый, Сонхва.       Мужчина мягко улыбнулся, и эта улыбка отпечаталась у Хонджуна в памяти.       – Спасибо, сладкий. Продолжаем?       Ким не мог не смотреть на то, как Сонхва вскрывает презерватив, как распределяет вдоль члена смазку. Раскаленные нервы стали стремительно сплетаться в узел у него под сердцем, и лёгкие обожгло. Чужой взгляд, казалось, вспарывал ему грудь. Сонхва делал все мучительно медленно. Перед тем как вставить, он оставил ещё несколько поцелуев на его груди и, вновь заглянув ему в глаза, осторожно вошёл. Давая гостю привыкнуть, он, приподнявшись, неспеша гладил его ляжки, рассматривая с головы до ног. Хонджун, постепенно расслабляясь, восстановил дыхание, хотя понимал, что типа снова собьется. Время будто замерло, воздух потяжелел, и он ощутил себя опущенным в воду с головой.       – Не медли, Сонхва.       – Как скажешь, сладкий.       Вновь опустившись и прижавшись грудью к чужой, он коротко двинулся бедрами, и Хонджун обвил его шею, выдохнув.       – Нужна минутка, сладкий?       Определенно нужна. От тепла чужого тела, прижимавшего его к простыням, стремительно становилось жарко. Глубоко вздохнув и расслабившись, насколько это было возможно, он поцеловал Сонхва в висок:       – Давай.       Сонхва толкнулся снова и, получив дрожь в ответ, стал медленно двигаться, внимательно прислушиваясь к чужому дыханию. Придавленный к кровати приятной тяжестью, Хонджун стал подаваться бедрами навстречу, дыша через рот. Соображать уже не получалось. Всё тело наполнилось щекочущим чувством, будоражащим нервы, и он прикрыл глаза, самозабвенно двигаясь. Этот раз, кажется, был определенно притянее, чем предыдущие. Тело вдруг сделалось совсем легким, от каждого неторопливого толчка до кончиков пальцев ног проходила дрожь, и перед глазами стало плыть. Вслепую запустив пальцы в чужие волосы, Хонджун чувствовал, как теряет контроль над собой. Казалось, отпусти он Сонхва, как он тут же сломается, разобьется, и обратно себя уже не соберёт. Стоило Сонхва толкнуться сильнее, как он, потеряв управление, дернулся всем телом навстречу, едва не стукнувшись с ним головой.       – Ты чего, сладкий? – Мужчина притормозил, чтобы заглянуть ему в глаза.       – Ничего... – Ответ дался тяжело, и в горле пересохло. – Продолжай.       Слушаясь, Сонхва снова начал двигаться, уже резче. А у Хонджуна сводило ноги, в груди горело, и страшно захотелось пить. Он впервые ощущал себя так. Так, будто сейчас взорвётся от того, насколько чувствительным он был прямо сейчас. Ниже пояса приятно тянуло, его член терся о чужой живот, и от неожиданного переизбытка ощущений кружилась голова. Со стоном выдохнув, он крепче обнял Сонхва и, неспособный выразить то, что шипело в груди, позволил себе быть громким. На секунду он задумалсяо том, что спутник сочтёт странными его непроизвольные всхлипы, перемешанные с обрывистыми стонами, но тот лишь продолжал двигаться, прильнув к его шее. Каждый толчок отдавал вспышкой в грудь, и, казалось, из горла вот-вот полезет пепел.       – Сонхва...       – Да, сладкий? – Мужчина поднял голову и, встретившись с жалобным взглядом, улыбнулся. – Какой же ты милый...       Хонджун только подавился воздухом, когда тот ещё ближе прижался к нему, не оставив между ними и сантиметра. Звуки соприкосновения кожи о кожу щекотали что-то в его голове. Сонхва, не хотел упустить ни единого звука, что соскальзывал с чужого языка. Ему нравилось слушать, как они менялись, стоило ему изменить темп. Они растягивались, когда он замедлялся, и становились звонче, когда он вновь ускорялся. Просто так ему такая шалость с рук не сходила. Хонджун толкался, пихал его пятками, не в силах контролировать свое тело.       – Сонхва!..       Хонджун всхлипнул и похлопал мужчину по спине, когда тот просунул между ними руку и обхватил его член. Каждое движение, поцелуй и прикосновение ощущалось остро, как если бы его обмотки оголенным проводом и пустили ток. Начав двигать рукой в темп, Сонхва ловил губами чужие вздохи. От такого вида от виска к виску прошла искра, и он, не в силах удержаться, поцеловл Хонджуна. Тот, неспособный противостоять, лишь податливо приоткрыл рот, позволяя чужому языку коснуться его собственного. Легкие будто стали сжиматься, выпуская наружу весь воздух, и трескались от жара подступающей волны. Сонхва, ощутив, как капли горячей влаги скользнули вдоль пальцев, остранился, и Ким зажмурился, со стоном выдыхая.       – Сонхва... Я...       – Давай, сладкий...       Хонджун взвыл, кончая и пачкая их, и прошелся ногтями по спине Сонхва. Тот зашипел от ощущения раскаленных дорожек, что оставили чужие ладони, и, совершив ещё несколько особенно сильных толчков, излился следом. Он чувствовал, как бьется чужое сердце по его собственным, больно ударяющимся о грудную клетку. Хонджун дышал тяжело и, придавленный к кровати раскаленным телом, постепенно приходил в себя, разгоняя поплывшие перед глазами пятна. Сонхва, подняв голову, улыбнулся и чмокнул его в уголок губ:       – Если хочешь, можешь переночевать у меня. Такси ночью дорогое, а ходить в потёмках – такое себе удовольствие…       А такси ночью действительно было дорогим. И в этом пришлось лично убедиться Ёсану, пока он добирался до квартиры Уёна.       – Уён! – Он наспех стянул обувь, едва не споткнувшись, и направился в гостиную, где и нашел мужчину. Тот свернулся на диване, уткнувшись носом в пушистую подушку. – Уёни… Как ты себя чувствуешь? Мальчики сказали, что тебе стало плохо.       Ответа не последовало. Он осторожно развернул Уёна к себе и убрал чёлку с его глаз. Тот медленно моргнул, выдохнув. Ёсан задрал край его футболки, чтобы увидеть болезненно выпирающие тазовые кости и впавший живот, и пощупал его ребра. Кожа заметно натянулась, будто иссохнув. Уён не пытался перехватить его руку, лишь наблюдал за движениями его пальцев. Кан вздохнул, опуская ткань. Снова. Уён сделал это снова.       – Уён…       Чон видит, как опечаленно искривляются чужие брови, как обветренные губы сжимаются в тонкую полосу, и как в их уголках возникают морщинки. Ёсан коснулся его щеки и заметил, как в глазах друга скопилась влага. Кан лег рядом и долго смотрел в пустые глаза друга, прежде чем заключить его в объятия. Он чувствовал, как стремительно намокает ворот его кофты. Уён не знал, почему плачет. Наверное, потому, что он не понимает, как он выглядит, потому, что спустя столько времени отражение его тела в зеркале никак не изменилось (или, может, с его глазами просто что-то не так), потому, что он хочет любви, но в то же время боится её, потому, что его жизнь – полный бардак из мыслей, запутавшихся в гигантский гнилой клубок. Он сам не может объяснить, что с ним не так. Крыша над головой есть, холодильник не пустует, а близкие – живы и здоровы. Но, каждый раз ложась спать он надеется, что больше не проснётся. И Ёсан знал об этом. Он крепко прижал его к себе, коснулся губами его макушки и погладил его по спине. Он так же знал, что не мог ему помочь. Его другу нужен специалист, но он напрочь отказывался от помощи, считая, что ему еще недостаточно плохо.       В горле у Уёна лопнул ком, полный гнили, мерзкий, как опущенная в лужу тряпка. Ошметки этого кома ползли к кончику его языка, оставляя за собой противные горькие следы, слетали с губ надрывными стонами. И Чон перестал сдерживаться. Плакал, ощущая, как слезы обжигали щеки, как они затекали Ёсану во впадинку над ключицей. Он рвано выдохнул, позволив вылезти из горла мучительному стону, больше похожему на крик умирающего животного. Ёсану было больно слышать это. Больно обнимать своего милого друга вот так, больно ощущать, как он содрогается в его руках, как цеплялся за его одежду. Если бы Ёсан мог, он бы спрятал Уёна, спрятал бы у себя под сердцем, чтобы там ему было тепло, чтобы он больше не мучал себя, чтобы не выворачивал себя наизнанку, чтобы ему больше не было так больно. Уён сжался всем телом, уткнувшись в чужую шею, обнял Ёсана крепче. Стоны Уёна громкие, больно резали по барабанным перепонкам.       – Уёни… – Ёсан провел ракой по его волосам, прижав к его к своей груди. – Откуда в тебе столько боли?       Чон не ответил. Только громче всхлипнул. Гной жалости к самому себе разъедал горло, растворяя в себе слова. Ёсан не отпускал его, позволяя этой гнили впитываться в его тело. Они долго лежали вот так, в обнимку, пока рыдания Уёна не утихли. Кан чуть отстранился, убрал челку с его лица и мягко поцеловал в лоб. Уён сонный, совершенно без сил даже на то, чтобы подняться. Он чувствовал, что его босые ступни замерзли, а желудок прилип к позвоночнику.       – Уён, давай поедим, хорошо? Хотя бы чуть-чуть. Ты весь побледнел... – Ёсан знал, что ему Уён не откажет. Он знал его слишком хорошо, и уже успел выучить наизусть все его отмазки. Тот устало кивнул, нехотя выпустив его из объятий. – Лежи, я принесу сюда.       Он осторожно поднялся и прошел на кухню. Квартира сопела в вечернем полумраке, дышала ароматом дорого парфюма (Уён напрочь отказывался от дешевых духов). Апельсин, ладан и розы, завуалированные ванилью, пропитали собой коридор. Не желая нарушать приятную темноту, Ёсан включил лампочку на вытяжке. В верхнем шкафчике слева он, как и ожидал, нашел упаковку галетного печенья – одно из «безопасных» блюд, которых тот мог себе позволить. Кан щелкнул кнопочкой чайника и открыл упаковку. Для начала этого хватит. Если Уён съест что-то слишком «тяжелое», то ему станет еще хуже. Ёсан принял решение остаться на ночь на случай, если тому снова станет плохо. Сквозь шум чайника он услышал чужие шаги. Чон, едва волоча ноги, нёс свою усталую тушу на кухню. Он молча подошел к мужчине, устроил голову на его плече и обвил руками его талию, и тот приобнял его за плечо:       – Как ты? Голова не болит? Не тошнит? – Он чувствовал, как его высохшее тело покрылось мурашками. Уён отрицательно помотал головой, смотря на бурлящую в чайнике воду. – Я останусь на ночь. – Мужчина даже не пытался возникать и отнекиваться. Знал, что это бесполезно. Только чувствовал стыд за то, что лишний раз заставил друга волноваться, и что тому приходиться возиться с ним, как с ребенком. Он лишь уткнулся носом ему в шею, и Кан заключил его в объятия, чувствуя, как тот дрожит от холода, коснулся губами его виска и погладил его по спине. – Уёни, я знаю, что на то, как ты ешь, повлиять я не могу, но таблетки…       – Прости… – Уён не знал, за что извинялся. За то, что устроил себе передоз слабительным? за то, что заставил друга волноваться? за то, что он доводит себя до истощения? – Это точно был последний раз. Я больше не выдержу… Точнее, мой кишечник больше не выдержит. Я зашел слишком далеко… – Чон ощущал, как от одной мысли о желтых таблетках его начало тошнить. Тошнота от мысли о таблетках – это уже что-то новое. – Я обещаю, Ёсани. Прости… Снова заставил тебя волноваться…       – Я так испугался, Уён…       Чон по пальцам одной руки мог пересчитать разы, когда Ёсан плакал. Он прижался ближе, стиснул ткань его кофты, ощущая, как мерзкое чувство щекочет его сердце. Слышать тихие всхлипы Ёсана было поистине невыносимо, особенно осознавая, что он и являлся их причиной. А Уён не мог сказать, почему он это делает. Но, постоянно думал об этом. Может, потому что Уён думает, что его голова слишком тяжёлая, чтобы устроиться у кого-нибудь на плече. Или для нее просто нет достаточно сильного плеча. Думает, что его ладони отвратительно тёплые, чтобы держать кого-то за руку. Или недостаточно горячие, чтобы согреть чужие. Думает, что он слишком громкий. Или недостаточно тихий. Слишком низкий. Или недостаточно высокий. Думает, что его глаза выглядят странно, что его нос ужасно горбатый, что он глупо тараторит, омерзительно смеётся, слишком привлекает внимание. Уён думает слишком много. Или недостаточно много. Кнопка чайника щелкнула, и из носика повалили клуба пара. Ёсан отстранился, взял лицо друга в свои руки и мягко поцеловал в лоб. В мягком свете лампочки вытяжки Уён заметил, как его глаза наполнились влагой.       ­– Уён, сколько ты уже не ел?       – Три дня.       Кан вздохнул. Три дня. Он заправил чужие прядки за уши, погладил большими пальцами впавшие щеки и прижался своим лбом к его, закрыв глаза. Уён поджал губы, ощутив тот самый дрожащий ком в горле, и едва сдерживался, чтобы не расплакаться вновь, сам не зная отчего.       – Обещай мне, Уён... – Слова растворялись в тихом бурлении чайника и желтых волнах слабого света. – Обещай, что не будешь так больше делать. – Ёсан заправил его волосы за уши и погладил щеки, прежде чем чмокнуть его в лоб.       – Обещаю, Ёсан.       Некоторое время они молча стояли в обнимку, прежде чем сесть за стол. Неспеша поглощая ужин в виде суховатого печенья и горячей воды, Чон первым нарушил тишину:       – Я встретился с туроператором сегодня.       – И как всё прошло?       – Неплохо. Он примерно объяснил мне условия договора. Как закончим строиться, сходим к нему вместе.       – Думаю, тогда можем уже начать открывать вакансии. Те двое мальчиков останутся в баре?       – Они решили перейти в отель за Саном. В бар найду новых людей. А в кофейне состав не изменится.       – Ты принял лекарства? Я еще купил там всякого, если что.       – Принял. Спасибо, Ёсани.       Дожевав третье печенье, Уён откинулся на спинку стула. Ему было страшно взять еще, и он взял в руки кружку кипятка. Было уже давно за полночь, город затих, накрывшись темной пеленой. Только ветер тихонько гудел под окнами. Глаза Уёна стали слипаться, голова все еще гудела, а ноги налиты свинцом.       – Я схожу в душ. – Он опустошил стакан и осторожно встал, ощущая, как все внутренности переворачиваются.       – Не закрывай дверь, ладно?       Ёсан знал о пристрастии друга к купанию в кипятке и боялся, что тот потеряет сознание от духоты. Пока Уён набирал себе ванну, Кан направился в спальню, чтобы найти на верхней полочке шкафа свою пижаму. Она всегда лежала там на случай вот таких внеплановых ночевок. Захватив и Уёну спальный комплект, мужчина отправился в незапертую ванну, где тот уже лежал по шею в воде, устроив подбородок на бортике. Оставив одежду на стиральной машине, Ёсан присел рядом на кафель, погладил друга по голове и коснулся губами его лба. Мужчина совершенно не стеснялся своей наготы, подставляя лицо под мягкие поглаживания. Понимая, насколько сейчас слаб Уён, Ёсан боялся оставлять его одного, особенно в воде.       – Как себя чувствуешь?       – Получше…       Ощущение скованности ног почти ушло, сердцебиение восстановилось, и Чон постепенно приходил в себя, отходя от голодного транса, в который он впадал, когда долго не ел. Это чувство было сложно описать, но, наверное, именно так чувствуют себя те, кто принимает запрещенные вещества. Легко, без единой мысли в голове. Пока он вновь начинал ощущать себя человеком, Ёсан прибрался на кухне и расстелил кровать. Ему не сложно.       Уён решил не засиживаться долго, ощутив, как начала тяжелеть голова. Неохотно поднявшись, он осторожно вышел и, завернувшись в полотенце, посмотрел на себя в зеркало. Выглядел он еще более измученно, чем утром. Вытереть себя и одеться оказалось непростой задачей. Конечности едва двигались, а тело будто стало невероятно тяжелым, и, к тому же, ему стало невероятно холодно. Неуклюже доковыляв до спальни, он устало упал на простыни. Сил на какие-либо телодвижения уже не осталось. Ёсан накрыл его одеялом и, найдя в его шкафу еще один плед, лег рядом. Он осторожно погладил его по щеке, пытаясь заглянуть ему через глаза прямо в голову. И он заглянет. Ему можно. В квартире Уёна Ёсан давно свой. И в голове Уёна тоже. Там он занимал особое место. Спокойно копошился там, лез, куда вздумается, наводил там порядок время от времени. Ему не сложно.       – Спасибо, Ёсани… – Уёна едва слышно, и слова быстро растворяются в тяжелом мраке спальни.       – За что?       – За то, что нянчишься со мной.       – Уён, я не нянчусь. Я забочусь. Забочусь, потому что ты мой друг и я люблю тебя, потому что ты дорог мне. И мне это совсем не в тягость. Мне больно смотреть на то, как ты мучаешь себя, – голос Ёсана дрожит, – и я не хочу смотреть на то, как ты гаснешь у меня на глазах. – Он замолкает, всхлипывая. – Если тебе плохо – говори мне. Если нужна помощь – скажи. Ты ведь научил меня не молчать, научил просить о помощи. Ты всегда можешь попросить меня. Я очень дорожу тобой. И ни разу не пожалел о нашей встрече. Ты знаешь, как я рад, что мы дружим уже столько лет? Ты замечательный, Уён... – Кан уже сам не может сдерживаться, и его голос надламывается. – Зачем… почему ты это делаешь с собой? У меня кроме тебя никого нет…       Чон стирает слезы с его лица, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать самому. Теперь больно и ему.       – Обещай мне, Уён. Обещай.       – Я обещаю, Ёсан. Обещаю.       Кан коротко целует его в лоб, прежде чем прижать к себе и заключить в объятия. У Уёна в голове бардак. Зато его в квартире был полный порядок. Как обычно. Утром ему станет лучше, он вновь сварит себе кофе (исключительно мелкого помола) с карамельным ароматизатором в любимой старой турке, вновь отправится на работу, вновь встретится с мальчиками и Саном, вновь сядет за документы и продолжит быть. Как обычно.

*

      Едва Хонджун открыл глаза, как в нос ударил сладкий запах. Он привел его в замешательство, ведь Хонджуну некому было готовить. Потерев глаза и осмотрев комнату, в которой он проснулся, он вспомнил что находится не дома. Небо затянулось тучным табаком, не давая солнечному свету коснуться земли, и прохладный ветер затекал в открытую форточку. Тело будто размякло и потяжелело, а голова побаливала. Видимо, он проспал слишком долго. Так с ним обычно бывало после слишком длительного сна. Протерев глаза, он сел, скинув с себя тяжелое одеяло, и от таких резких телодвижений голова разболелась еще больше. Его телефон лежал на стуле рядом, где была аккуратно сложена его одежда. Хотя, насколько он помнил, он не складывал ее так. Видимо, хозяин квартиры постарался. Едва успел мужчина натянуть штаны, как телефон завибрировал, оповещая о звонке. Разглядев сквозь все еще слипающиеся веки подпись «мама», он поднял трубку. Но вместо затершегося женского голоса раздался детский голосок:       – Папа!       Одного только этого обращения было достаточно для того, чтобы Хонджун забыл о своей головной боли и улыбнулся сам себе.       – Привет, Миндже! Как ты там с бабушкой? У вас всё хорошо?       – Да! Хорошо, пап! Я соскучился!       – Мы же только день не виделись, зайка.       – Я все равно соскучился! Ты скоро приедешь?       – Я тоже соскучился. Жди меня к обеду, солнце. Поедим с бабушкой и поедем домой, хорошо?       – Хорошо! А потом мы пойдем гулять?       – Пойдем, сынок. Куда захочешь. И расскажешь мне, как ты провел время, ага?       – Да! Я тебя жду, пап!       – Жди, зайка. Иди скорее скажи бабушке, что я приеду.       – Хорошо! Пока-пока!       – Пока, Миндже.       Положив трубку, он вздохнул и потер лицо.       – У тебя есть сын?! Ты женат?!       – Что? – Хонджун испугался, обернувшись на голос. В дверях спальни стоял возмущенный Сонхва, крепко сжимавший пояс синего халата. – Нет! То есть, да! То есть… Ух, погоди, дай объяснить. Да, у меня есть сын. Но, я не женат. Был женат…       Сонхва облегченно выдохнул и прижал ладонь к груди, пытаясь переварить чужие слова: ­      – Был?.. То есть, ты – би? –       Да... Правда, не сразу это понял. И жена… Она… Дурацкая история, на самом деле. И жена моя ушла к женщине. Смех, да и только…       – Но, как вы тогда..?       – Мы оба были глупы, пытались убедить себя в том, что мы “правильные”… А уже потом, когда завели ребенка, поняли, что так больше продолжаться не может. Она никогда и не горела желанием заводить детей… И ребенок остался со мной.       – Оу… И… Как ты? Я имею ввиду… Справляешься?       – Обижаешь! Справляюсь, конечно, мне совсем не в тягость. Он же, всё-таки, мой ребенок. Я, конечно, не профи в воспитании детей, но обеспечить его должным образом могу… А ты… Не спишь с женатыми?       – Нет, конечно! Это… Это неправильно. Можешь, конечно, сказать, что я слишком принципиален, что я моралист, но… Я не хочу быть причиной конца чей-то любви. Как можно иметь связь с человеком, зная, что у него кто-то есть? Это ведь такое наплевательство по отношению к человеку по ту сторону!       – Ты так заботишься о чувствах тех, кого не знаешь… Твоей же вины в этом не будет.       – Будет, если я буду знать о наличии человека по ту сторону.       – А если не будешь знать?       – Тогда… Если всё вскроется, я всё равно буду чувствовать вину, ведь я сделал больно другому. Даже если и не хотел этого… – Сонхва прикусил щеку изнутри и опустил взгляд.       – Я согласен с тобой, Сонхва.  Я бы тоже не спал с тем, кто уже занят. Но почему ты не спросил меня в баре, свободен ли я?       – Извини, конечно, но… – Пак хмыкнул. – Ты не похож на того, кому нравятся женщины. Это – во-первых. Во-вторых… Ты явно не стал бы делать всего этого, если бы был занят. И кольца на пальце нет.       Хонджун хмыкнул:       – Не похож на того, кому нравятся женщины? Как ты понял?       – Как понял?.. Почувствовал.       – Ну… Спасибо, что позволил переночевать у тебя.       – Да пожалуйста. Ты голоден?       – Не особо.       – А как насчет кофе?       – А вот от кофе не откажусь.       Сонхва вышел из спальни, и Хонджун, проводив взглядом его изящно виляющий силуэт, надел блузу. Пока хозяин возился на кухне, он доковылял до ванной, пошатываясь, попутно рассматривая светлую квартирку. В ванной висело облако каких-то приторно-цветочных ароматов, исходящих, видимо, от множества баночек, теснящихся на полочках рядом с раковиной. Рассматривая свое помятое после сна лицо в зеркале, Ким вздохнул.       "Ты не похож на того, кому нравятся женщины. Это – во-первых. Во-вторых… Ты явно не стал бы делать всего этого, если бы был занят."       Неужели по нему и правда это видно? Как это вообще можно было понять по внешнему виду? Или, может, дело в полупрозрачной блузе? В лице? Во взгляде? Движениях? Или походке? Умывшись, он решил оставить эту мысль на потом и направился на кухню. Сонхва сидел за приставленным к окну столиком, разбирая какие-то бумаги и попутно жуя толстенькие блины. Подняв взгляд на гостя, он мотнул головой на место напротив, где стояла чашка остывающего кофе. Заняв предложенное место, Хонджун уставился на сосредоточенного мужчину и невольно задумался о том, какого это проводить утро в чьей-то компании. Какого это видеть утром рядом с собой кого-то? Какого это завтракать вместе? Обсуждать дела на день? В голове всплыл образ бывшей жены, с которой они так недолго пробыли вместе. Все-таки, им не суждено было стать чем-то большим, чем друзьями. Хонджун ни в коем случае не был зол на нее. Он периодически вспоминал ее. Вспоминал с той самой горькой теплотой, с которой провожают близких куда-то далеко, без надежды увидеться снова. Она была хороша собой, со своим серьезным личиком и острым подбородком. Острый взгляд ее любопытных умных глаз оставался в памяти надолго. Они с Хонджуном расстались тихо, без ссоры. Просто одним утром она сказала, что больше не может жить так. Ким видел, как она гасла, и не мог выносить этого. Перед тем, как уйти, она обняла его, и эти объятия отпечатались на его коже. Он не скучал, но и забывать не хотел.       – …Хонджун…       – А?       Отвлекшись, он не сразу услышал, что к нему обращаются.       – Ты чего завис? Кофе остывает.       Кофе и правда остыл. Отпив полюбившуюся горечь, Хонджун уставился на Сонхва. Тот, надев очки, продолжал забавно жевать и перебирать бумажки. Судя по его сведенным к переносице бровям, это были коммунальные счета. При дневном свете его лицо выглядело совсем по-другому. Не таким бледным и острым. Мягко округлилось и приобрело оттенок карамели. Подперев щеку кулаком, Хонджун наблюдал за его вознёй, смотрел, как длинные пальцы поддевают углы бумаги, скользят вдоль рядов цифр, как поджимаются полные губы и подергивается кончик точеного носа. Тишина не была неловкой и не отдавалась в ушах тем самым противным звоном. Волнения Ким совершенно не ощущал, и Сонхва, кажется, тоже не ощущал дискомфорта от его молчаливой компании.       Сделав очередной глоток уже остывшего кофе и ощутив, как кофейная гуща коснулась языка, Хонджун решил, что пора бы уже ретироваться. Все-таки, задерживаться дома у чужого человека не очень прилично. Он встал, чем привлек внимания хозяина.       – Думаю, мне пора. Спасибо еще раз за то, что позволил остаться. И за кофе.       – Да не за что…       Сонхва поднялся следом и, недолго думая, остановил мужчину:       – Слушай... А не хочешь иногда видеться?       – Видеться?       – Ну, без обязательств, так, просто развлечься... Мне понравилось с тобой... – Сонхва оторвал листик с бумажного календарика, примагниченного к холодильнику, и написал на нем свой номер. – Не заставляю, конечно... Но, если вдруг появиться настроение – звони. Я буду не против повторить.       Хонджун принял листочек с аккуратно выведенными на нем цифрами поверх сегодняшней даты, украшенной картинкой с цветами, и положил в карман брюк. А вот прощаться было уже неловко. Сонхва оперся плечом о шкаф для верхней одежды, смотря, как Хонджун натягивает туфли. Он не знал, что сподвигло его предложить мужчине встречи. Но, а что тут такого? Они ведь оба взрослые люди.       – Ну, – Хонджун вздохнул, выпрямившись, – пока…       – Надеюсь, что до встречи.

Неделю спустя

      Время тянулось жутко медленно, солнце будто замерло и отказывалось двигаться. Его свет казался омерзительным, одновременно холодным и палящим, и оно особенно сильно слепило глаза, лезло под корку и давило. Просидев в пыльном кабинете до обеда, Уён решил спуститься к мальчикам в кофейню и попросил сделать ему американо, чтобы перебить тошноту и с будоражащей лёгкостью во всем теле и ватными ногами продолжить работать. Заняв один из дальних столиков, он уставился в свой ноутбук, надев очки. Со зрением у него всё было в порядке, но долгое просиживание у экрана давало о себе знать острой болью в глазах, заставив его приобрести очки. Голова казалась ужасно тяжелой и невесомой одновременно, ладони все никак не согревались, а ляжки неприятно сводило. Ненавязчивая мелодия расползалась по кофейне, едва слышимая, что почти невозможно было разобрать слов. Уён все равно не слышал ничего, кроме звенящего шума в ушах. Все звуки слились в звон, бьющий по перепонкам. Он то возникал из ниоткуда, то снова затихал. Пустота заполняла черепную коробку, давила на виски и выталкивала все мысли. Эта тошнота сводила его с ума, сидя у него в горле. Она была словно наркотик, и ужасно нравилась ему. Голодная тошнота. Вчерашний вечер всё никак не желал покидать его мысли. Слишком отвратительно. Слишком много таблеток. Он слишком развязно себя вел перед Юнхо. А Юнхо слишком сладко ему улыбался. Уён никак не может перестать представлять перед глазами его обветренные губы, едва заметную горбинку на носу, длинные пальцы, постукивающие по стенкам бокала и явно что-то значащий взгляд. Может, Юнхо специально так мило улыбался ему, чтобы скрыть свое презрение? Мысли теснились в голове, лезли вне очереди перед стойкой регистрации причинно-следственных связей, рассыпали в кучу, кружили грязной пылью по черепной коробке и липли к её стенкам, создавая еще больший бардак. Сквозь покалывание в уголках глаз Чон просматривал страницу сайта, задумчиво перекручивая туда-сюда колесико мышки. Идея поехать на трехмесячные курсы повышения квалификации заграницу звучала очень даже неплохо. Определенно стоило предложить это Ёсану. Ехать одному – немного страшно. К тому же, Ёсан, как его бизнес-партнер и по совместительству лучший друг, тоже принимает участие в проекте с отелем. Вот, только, к началу этих курсов отель уже будет у них на руках, и придется передать кому-то руководство на эти месяцы.       “Необходимо оформить заявку до **.**.**. Ожидайте ответа оператора в течение пяти минут. В случае возникновения ошибки обратитесь к функции вызова помощника в главном меню.”       Еще раз прочитав все инструкции, он решает пока сохранить веб-страницу, чтобы еще подумать. У него еще есть время. Периодически отрываясь от экрана, он наблюдал за мальчиками, мельтешащими у гудящих кофемашин, и рассматривает посетителей. Сквозь обеденную какофонию он не сразу расслышал свое имя и поднял голову только тогда, когда над ним нависла чья-то тень.       – Уён!       – Пак Сонхва! – Уён моментально расцвел, узнав мужчину перед собой, и вскочил с места, чтобы крепко обнять его и чмокнуть в щеку (против его воли, конечно, но, всё же). – Ты какими судьбами?       Мужчина нехотя принял чужой поцелуй и уселся на стул напротив:       – Я что, не могу зайти за кофе к лучшему другу? – Мягкий овал его лица едва не светился приятным сиянием. Явно более приятным, чем мерзкий свет солнца в этот поразительно мерзкий день. Вот, весна всегда такая – ярко-омерзительная и воняющая мокрой псиной. И Уён крайне не любил ее из-за этого. Но, зато Сонхва в своем темном пиджачке и очках-нулевках очень даже удачно вписывался в весь этот буйный грязный пейзаж апреля, в котором хаотично перемешивались цветущие деревья, лужи, и недовольные люди, не понимающие, что же им надеть. – А вообще, сегодня встреча с родителями новой группы, вот и решил перед этим заскочить, пока время есть. Мои первые подготовишки! Прелесть просто! А ты как? Как погляжу – цветешь и пахнешь! – Он снял плащ и повесил его на спинку стула.       – Стараюсь! Ремонт, вот, почти закончен. И, работы, понятное дело, прибавилось… Без мальчиков загнулся бы.       – Вы с Ёсани всё так же? Вместе всё делаете?       – Конечно! Выкупить здание было его идеей. Отнекивался, правда, гаденыш, но теперь мы вместе рулим этой конторой! – Уён довольно потряс головой. Мужчина рассмеялся, смотря как энергично жестикулирующий друг поправляет сползшие на нос очки. Надоедливая челка то и дело спадала ему на глаза, и он постоянно смахивал её. – Я подумываю о курсах за границей. Нам с Ёсани не помешало бы… И Сана можно было бы взять… Вот, только, надо, чтобы кто-то занимался заведениями вместо нас…       – Ваш раф «тирамису с ромом» и чиабатта! – подплывший к столу миловидный мальчик с родинкой на носу поставил перед гостем стакан.       – Благодарю. – Сонхва улыбнулся светлому парнишке. – Курсы – это здорово. Поезжайте, конечно! А как же..? Ты говорил, что у Сана есть знакомый, который помогал вам с выкупом отеля.       – А, Чонхо! Точно! Он – парень толковый… Но, справится ли он один?.. Ух, не знаю… Ну, у меня еще есть время немного подумать…       Уён внимательно наблюдал за тем, как Сонхва ел. Откусывал большие куски, с невероятным удовольствием жуя. Смотреть было необычайно приятно. От вида его набитых щек Уёну самому захотелось есть. Пак определенно один из тех людей, кто «вкусно ест». Но сейчас ничего тяжелого ему есть не следует. Съешь он такую чиабатту – она сразу полезет обратно вместе с пюре, которое его заставил его съесть Ёсан. Сонхва не знает о том, какой Уён голодный.       – Кстати, – Сонхва сделал глоток кофе и облизнулся. – А чего ты меня взглядом пилил весь вечер?       Над столиком повисло будоражащее напряжение, заставившее желудки обоих сжаться. Уголки губ Сонхва дрогнули, и он склонил голову на бок, откинувшись на спинку стула.       – Да так... – Уён хитро улыбнулся. – У тебя что-то было с тем типом?       – Которого вы с Саном парафинили у стойки? Было. Очень даже славно. ­– Пак сделал глоток кофе, опустив взгляд и принявшись рассматривать песчинки корицы на пенке. – Ты с ним знаком, как я понимаю?       – Ага, – Чон уперся локтями в стол, устроив голову на сомкнутых в замок пальцах, – друг мой из рекламного агенства.       – Кошмар, Уён! Есть в этом городе кто-то, кого ты не знаешь? Сколько же у тебя знакомых…       – Связи, хен! – Чон хихикнул. – Но, знай, Хонджун – та еще заноза в заднице. Невозможно вредный! Так и хочется придушить его иногда за упрямство! Но дело свое знает. И деньги хорошие делает.       – Вредный? А мне он показался милым... – Сонхва наигранно-мечтательно накрутил на палец прядь волос. – Люблю серьезных и состоятельных мужчин! – Он рассмеялся, на что Уён закатил глаза.       – Ну, перед тобой он, может, и был милым! Я вообще не могу вспомнить, чтобы он перед кем-то так задницей вертел! Ты у нас вон, какой хорошенький. Но, честное слово, иногда он – вредина невыносимая!       – Вредина, не вредина… – Пак покрутил в руке полупустой стакан, смотря на остатки пенки. – Все равно.  Я предложил этому вредине видеться иногда. Так, без обязательств…       – Хен, – Уён снял очки и потер переносицу, будто бы этот жест придал бы серьезности его словам. – Я, конечно, не в праве решать, с кем тебе спать, а с кем – нет, но, чтобы ты знал, у него-       – Сын. Я знаю. Он рассказал мне всё. Я сначала даже испугался. Подумал, что он женат… Уён, тебя это смущает?       – Смущает ли меня, что один мой друг переспал с другим моим лучшим другом? – Уён замолчал. Ответить на это ему было нечего. Сонхва, кажется, совершенно не смущал факт наличия у Хонджуна ребенка. Странно, конечно, выходит. Один его лучший друг трахается с другим его лучшим другом. Так, без обязательств. Он поймал себя на мысли, что, возможно, даже немного завидует. Возможно, он бы тоже сейчас не отказался провести с кем-нибудь время. Так, без обязательств. – Честно… Не знаю даже… Мне как-то наплевать. У меня нет желания лезть вам в штаны. Взрослые люди, все-таки. Интересно, конечно, получилось. Ну, а что я сделаю? Могу только пожелать приятно провести время.       Хонджун – наглый и упрямый чёрт, которого можно было завести с пол оборота, независимый одиночка и мягкий папуля. Сонхва – мягкосердечный и любвеобильный дьяволюга, который привык получать то, что хочет. Удивительно, как эти двое смогли так хорошо сойтись в сексуальных предпочтениях. Странно, конечно, выходит. Ну, а что он сделает? Да, и, надо были ли вообще что-то с этим делать? Зато теперь ему не придется знакомить их самому. Всем известно, как это трудно бывает – познакомить людей, являющихся разными оставляющими абсолютно разных сторон вашей жизни.       – Вообще, изначально я попросил Хонджуна познакомить меня с его другом из турагенства. Тот высокий, что рядом сидел. Приятный мужчина, что уж говорить… Думаю, мы споемся... ­– Уён перевел тему и отпил остывший американо, про который он напрочь забыл. – Лишь бы всё получилось…       – Получится, Уён, – Пак допил кофе. Уён все никак не мог перестать думать о вчерашней ночи. Ему все еще было стыдно за то, что он, в своем понимании, опозорился перед Юнхо. Ему казалось, что он запятнал его той невидимой грязью, которую никак не мог с себя смыть. Он не знал, откуда она взялась. Ощущение собственной мерзости все никак не покидало его. Чон старательно отгонял от себя эти мысли, стараясь внимательно слушать сидящего напротив друга. Но, на смену им лезли фантазии о том, что Сонхва с Хонджуном провели вместе ночь.       "– Смущает ли меня, что один мой друг трахнулся с другим моим лучшим другом?" Пока Уён думал об этом, Сонхва поднялся и накинул плащ.       – Уже убегаешь?       – Убегаю, Уёни. Удачи вам!       – И тебе!       Смотря вслед уходящему, Чон вздохнул. В животе заурчало, и он презрительно посмотрел на стакан остывшего кофе. Солнце светило всё ярче, заставляя мужчину морщится. Солнце он не любил.       А вот Сонхва оно очень даже нравилось. Нравилось, как оно заливало улицы своим жёлтым светом, как мягко касалось его лица освещало витрины магазинчиков. Взволнованный встречей с новой подготовительной группой, он ускорил шаг. У здания детского сада уже начинали тесниться машины. Родители торопились забрать своих чад домой. Через пару дней этим малышам предстояло начать свою подготовку к школе. И провести ее предстояло никому иному, как Сонхва.  Зайдя в небольшой корпус рядом с главным зданием, специально выделенный для подготовительных групп, мужчина поднялся на второй этаж и прошел по красочному коридорчику в последний кабинет, представлявший собой учительскую.       – Учитель Пак!       – Здравствуйте, учитель Ли! – Он поприветствовал миниатюрную женщину, сидевшую за одним из столиков.       – Говорила же, можно просто Чжиын! – Маленькая учительница лучезарно улыбнулась ему. Сидя прямо под окном, она будто светилась. Или, может, это был своего рода естественный свет.  Её волосы были, как всегда, собраны в низкий пучок, а челка надоедливо спадала на глаза.  В своем белом вязаном кардигане с вышитыми на нем голубыми цветами, и юбке ниже колена она прямо была похожа на девочку, и ей невозможно было дать больше пятнадцати лет. – Готовы к встрече с родителями?       – Думаю, готов. Надеюсь, проблем не возникнет.       Женщина поднялась, поправив юбку, и, взяв со стола листочек со списком детей группы Сонхва, передала его ему:       – Вот, возьмите. Учительница Ким сейчас в восьмом кабинете. Родители должны уже начать собираться там. Идите скорее. Удачи вам! – Она похлопала Сонхва по плечу.       – Спасибо вам, Чжиын!       Вздохнув, Пак направился в нужный кабинет. Постучавшись, он прошел внутрь, где его ожидала группа детей с учительницей. Она улыбнулась, увидев мужчину, а дети обернулись, сидя за своими столиками. Родители некоторых из них уже были там и тихонько шептались, дожидаясь, когда подтянутся остальные.       – Добрый день, учитель Пак! Чжиын передала вам список?       – Да, он у меня.       – Еще минутку, сейчас все подойдут.       Взрослые продолжали приходить, пока учительница проверяла по списку присутствие всех детей. Сонхва внимательно следил за её отметками в списке, стараясь запомнить всех. Большую часть коллектива родителей составляли женщины. Лишь единицы явились с мужьями, явно не горящими желанием быть здесь.       – Отцы всегда такие безразличные, – прошептала учительница, – вся ответственность на матерях… Хотя, знаете, учитель Пак, есть тут один отец… Золото! Один сына воспитывает. Никогда не видела таких… Обычно детей оставляют с матерью, но этот… – Она подняла голову и, убедившись, что все взрослые в сборе, поднялась из-за стола.       Сонхва оглядел пришедших родителей и замер, заметив среди них знакомое лицо.       – Добрый день! – Женщина улыбнулась, приветствуя родителей. – Рада, что все в сборе! Надеюсь, что все в курсе, что со следующей недели начинается курс подготовки к школе. Поэтому вести занятия буду уже не я. Меня заменит наш новый учитель – Пак Сонхва.       Сонхва улыбнулся и кивнул в знак приветствия, отчаянно стараясь скрыть свое волнение. Не он один сейчас нервничал. Хонджун, стоящий среди родителей, чувствовал, что весь взмок. А кто бы не занервничал, если бы его ночная интрижка оказалась учителем его сына? Не подавать виду было тяжело, но он отчаянно старался держать лицо, слушая учительницу, объяснявшую, как в дальнейшем будут проходить занятия у детей. Воспоминания о проведенной вместе ночи тут же замелькали перед глазами, и Ким сглотнул. Эти полчаса, казалось, длились вечно. Ладони Хонджуна взмокли, а в горле возник ком. Сонхва старался избегать зрительного контакта с ним, дополняя речь учительницы своими пояснениями. Его миловидный образ, совершенно отличавшийся от того, что Хонджун запечатлел тогда в баре, и это приводило последнего в замешательство.       – Что ж, – учительница улыбнулась, закончив речь, – на этом мы можем закончить. Спасибо всем за внимание. Если у кого-то остались вопросы, можете спросить сейчас. Вечером учитель Пак предоставит вам расписание занятий и список необходимых учебных материалов. Можете быть свободны.       Дети стали поспешно вставать из-за своих столиков и бежать к родителям. Сонхва увидел, как один из мальчиков, круглолицый и с большими глазами, помчался к Хонджуну и тут же оказался с легкостью подхвачен им на руки. Мужчина крепко обнял сына и чмокнул его в лоб, погладив по голове, и это зрелище не могло не умилить Сонхва. Вид такого Хонджуна, нежного и ласкового, совершенно не укладывался в его голове. Интересно, конечно, вышло. Пересилив себя, Пак все же решился подойти, и мужчина, заметив его приближение, смущенно поджал губы.       – Здравствуй…       – Здравствуй, Сонхва. Вот мы и увиделись… – Он нервно хихикнул. – Я не знал, что ты работаешь здесь.       – Я только устроился сюда…       – Пап! – Миндже улыбнулся. – Пап, ты знаешь учителя? Вы дружите?       Хонджун посмотрел на Сонхва, ища помощи и изо всех сил стараясь сохранить улыбку.       – Да, мы дружим. – Пак потрепал мальчика по голове, растягивая каждый слог.       – Да, зайка. Мы познакомились в кафе дяди Уёна, представляешь? Ты же хорошо вел себя с учительницей Сохьян, и теперь обещай хорошо вести себя с учителем, ладно?       – Да, пап! – Ну, Миндже, – Хонджун облизнул губы, – пойдем домой? Попрощайся с учителем. Миндже кивнул, обвив шею отца, и помахал мужчине:       – До свидания, учитель!       – До встречи, Миндже!       Хонджун, замерев в дверях, вздохнул и заглянул в глаза мужчины:       – До встречи, Сонхва.