нулевой счёт

*** "Почему мы все еще живем в одной квартире? Я тоже задаюсь этим во..." - Коко в спешке захлопнул блокнот, в котором он увесисто вырисовывал эти слова, прерывая предложение. Запах чернил казался ему запахом разложения. Обычно у него не хватало времени заниматься написанием заметок - вечные триумфы, в которые нужно было складывать деньги, никогда не давали Коконаю вести размеренный образ жизни. Желание иметь хоть какое-то увлечение, кроме как наебывать граждан, всё же существовало - но оно было ничем по сравнению с жаждой денег, съедающее черноволосого изнутри. В Хаджиме на постоянной основе что-то боролось. Он часто сидел в своём кожаном кресле, как офисный работяга; всматривался в экран монитора, где вырисовывались длинные счета, цифры, цифры, цифры... При их виде Коко постоянно потирал глаза, из-за чего зрение в моменте мутнело, так что ему приходилось либо моргать, как сумашедший, либо снова помогать руками. *** Коко закрыл лицо ладонями. Казалось, что пальцы были липкими, хотя он не прикасался ни к чему, кроме клавиатуры. Он только что продал человека. Не буквально, но технически это было так. Из него вырывались то ли победные вздохи удовлетворения, то ли эти выдыхания являлись признаком самой высокой степени усталости. Тот жирный ублюдок, какой-то мелкий наркодилер, смотрел на Коконая как на спасителя: он вечно доверял ему всю работу с подделыванием документов; доверял активы, был болтливым, так что Коко знал и всё про его незаурядную семью; кроме того, жирдяй постоянно посвящал его в какие-нибудь глупые, неинтересные подробности (например, не в тему рассказывал о последних новостях на районе или в крайнем случае нес чушь про погоду). Но Хаджиме просто переуступил его долги конкурентам. Не просто переуступил, а втоптал в грязь и землю. Конечно, за определенную копеечку - как иначе? Но только вот деньги перестали приносить Хаджиме то злорадие и возбуждение: чувства, ощущаемые при наличии на руках нескольких миллионов, было описать так же тяжело, как и моральное состояние Коко. Это забылось. Все эти тёрки превратились в рутинное дело, при виде которых Коконай стонал от раздражения, задирал голову наверх, изнеможденно выдыхал и только затем с трудом и напряженностью принимался за работу. *** – Сколько я еще буду продавать тех, кто покупает меня? – разумеется вникуда процедил Коко. В офисе никого не было, так что нажаловаться на очередного тупоголового, естественно, считалось невозможным. На самом деле, Хаджиме определенно любил выглядеть прилично - хотя это слово точно не характеризует ту степень ахуевшести, какая была у черноволосого: все цвета, которые были в его офисе, ему нравилось называть как-нибудь по-умному, иначе по-богатому - вместо белого был "хирургический", а вместо черного - "антрацинтовый". Каждый раз, произнося эти слова, Коко хорохорился так, что Бог ему только поможет. Кроме того, весь офис был вылизан дочиста: уж очень прибавляло настроение видеть, что на столе нет ни единой пылинки и что, посмотрев на него, Коконай мог лицезреть свою высокомерную рожу. Сам стол, казалось, был выпилен из какого-то обсидиана и стоил как чья-то почка. Документы Коко старался выкладывать ровно, по струнке, чтобы не нарушать этот идеальный баланс; на этом надоевшем столе обязательным экспонатом был кофе - очень вонючий, но заваренный в турке, как любил Хаджиме. Наверное, будет нечто странным назвать его просто «вонючим»: он, несомненно, пах жженой резиной; как же отчаянно Коко хотелось вкусить богатый вкус напитка, похожего на сточные воды. Как только он делал обжигающие глотки, во рту сразу оставался сомнительный и гадкий осадок, в дальнейшем ощущаемый по прошествию некоторого времени; а в углу стояла изящная фигура из бронзы, изображающая что-то агрессивное; крепкая, ядрёная. На стене висели оригинальные подлинники иностранных художников, представляющие собой сущий артхаус и, наверное, несущие в себе неподьемный смысл; так или иначе, на посыл Коко было абсолютно и с высокой горы плевать – лишь мысль о том, что это целое достояние или чья-то история жизни вызывала у офисного червя скорчащееся от скуки выражение лица. Спрос на такие картины рос каждый год, поэтому Коко скупал их, а потом без сожалений продавал по завышенным ценникам. Тишину можно было обозначить верным помощником Коко; хоть офис и находился в многоэтажном здании и по сути ему должен быть присущ городской шум – суть-то вещь неустойчивая – дорогущая звукоизоляция кабинета позволяла сократить всё до двадцати децибел. В воздухе, таком тихом и «дорогом», веяло парфюмом; это помещение было его крепостью, всё здесь имело свою цену и, наверное, очень полюбилось этому круглому идиоту – нет, нет, это было ложью - при одной лишь неминуемой мысли об офисе хотелось сперва приложить ко лбу руки, судорожно сжимая их и превращая кожу в складки, а затем, как баран, издать то ли крик о помощи, то ли убогый всхлип плачущего ребёнка. *** Коко, грубо потянув свой галстук вниз и наконец то встав из кожаного кресла, вылетел прочь из офиса. Зашел в лифт, спустился. На темной улице его ждал тонированный мерседес и дремавший город. Всё, впрочем, как обычно, по накатанной; сейчас он доедет до своей скверной обители: пойдут переборки и должностные похлёбки, которыми его любезно угощали клиенты; одним словом это ложилось трепетным и больным чувством на Коко. Наконец-то квартира: он вошел бесшумно, невидимо, бережно отворяя входную дверь и кладя все свои вещи на полку в прихожей. Там же Хаджиме и замер, прислонившись лбом к прохладному зеркалу. Господи. Из темноты на него глядел чужой человек - идеальная прическа была немного потрепаной, галстук душил, в глазах отражалось ничего - всё это выглядело очень неопределенно настолько, что Хаджиме можно было подозревать в скоропостижной смерти. Коко начал раздеваться медленно, затруднительно; вот полетел пиджак - блять, грязная тряпка! - швейцарские часы были стянуты с запястья с морщащейся гримасой; стянул туфли, остался в носках - ламинат ощущался твердым после ковролина. Хаджиме шел по коридору, немного опираясь на стену. "Ну и дела. Плывёт всё", – проскользнуло в мыслях. Опа, а вот и выпитый алкоголь начал проявлять себя – точно, на встрече с каким-то очередным зазнатым богачом Коко хлебнул (а может даже и не хлебнул, а бахнул) шотландского виски многолетней выдержки.. вспомнилось, с какой мерзостью черноволосый это пил: жажду это совершенно не утоляло, не принесло даже онемения. А ведь просто хотелось забыться. Коко качало из стороны в сторону, мне хочется дать ему пинка под зад; уж настолько он раздражающе и надменно плёлся. «Господи, блять, где здесь вообще вход в комнату?» Остановившись у двери в спальню, толкнул ее, и она поддалась с едва слышным скрипом. В комнате было приятно тихо, темно, лишь из окна косился неровный свет фонарей, разрезая пространство; Коконай замер на пороге, моргая и щурясь, склеивая вместе брови. Затем он втянул в себя воздух - плотный, обжитый, пахнущий.. машинным маслом, чтоли. Это выбивало пол из-под ног Хаджиме. Время, наверное, склонялось к часу ночи: Сейшу не спал. Сидел с какой-то книгой в руках, которую уже давно не читал - только сейчас в нос Коко шибанул этот упоительный аромат Инуивого курева, который бесчувственно и одиноко растекался в атмосфере. Теперь ясно, чего он здесь высиживает; Инуи медленно, как обычно, лениво поднял глаза на Коко, убирая фильтр сигареты от рта. Его взгляд - прямой, спокойный - господи, иногда Хаджиме было стрёмно туда смотреть. – Пришёл. Это прозвучало очень язвительно, с упрёком, тем не менее с присущей ноткой лени Сейшу. Коко проигнорировал. Он шагнул вперед, однако колени стремительно подогнулись; как это было нелепо - взирать на этот образ черноволосого парня с расстегнутой настежь рубашкой, в дорогих брюках, неспособного без чужого участия хорошо двигаться или как-то обеспечивать плавность движений. – От тебя воняет, Коко. Хуже, чем от меня. Я аж тут чувствую. – Инуи наконец-то расстался со своей книгой, свесил ноги с кровати. – Снова продал? Хаджиме очень хотелось сьязвить, пиздец как: выставить счёт за свою усталость; высунуть язык, как он обычно делал; как-нибудь презренно посмеяться, с высоким лирическим кривляньем. Сурово проигнорировав это желание, Хаджиме заговорил. – А я продал их всех, Инупи. – Коко сделал еще один шаг вперед, еще, еще, пока не упал на колени перед кроватью; ноги подкосились, начали стремительно тянуть к полу; затем на лице ощутились чужие шершавые ладони, державшие сигаретку. – Я ж сказал - не кури.. Не кури здесь, – мычал Хаджиме с хмельным акцентом. Инуи по-простому выдохнул, лениво угукнув. – Инупи. – А? – низко прозвучало в ответ. – Никого не осталось. Я всех вычистил, весь список контактов. Сейшу недолго помолчал, не отталкивал Коко. Его огрубевшие пальцы от работы с Дракеном в мастерской потянулись в черные соболиные волосы, разрушая всю укладку Коконая. Это прикосновение могло вскружить голову, Коко мог утонуть в нем, как когда-то утопал от одних однозначных переглядок с Аканэ. Блондин, медленно сжимая руку, резко и неожиданно потянул локоны Хаджиме так, что казалось отпусти их Инуи, они бы остались у него на ладони, вырванные с корнем. Брови Коконая немного дернулись, а зрачки медленно перетекли по направлению к Сейшу. – Посмотри на меня, Коко. Хаджиме послушался; он смотрел исподлобья так, что его и так бездонные глаза виделись полнейшей пустотой. Затем он то ли хмыкнул, то ли выдохнул - что именно это значило, неясно. Сейшу так же медлительно, как и до этого убрал ладони с головы Коко. – Блять. Ты бы видел свои глаза. Ну и идиот, – после этой фразы Инуи многозначительно задрал голову вверх, поднося ко рту уже почти что потухшую сигарету, от которой незавязчиво тёк дымок; стал виднеться острый кадык Сейшу. Он вытянул губы, хорошенько затягиваясь, и выдохнул всё прямо на это смаженое личико Коко; ничего особенного. – Инупи, тебе вообще похуй? - хрипло донеслось от Хаджиме. – На что? Ты похож на человека, который в запое уже месяц другой. Слишком много думаешь о деньгах, – взор Инуи был затуманенным и полусонным. – Гм.. Инупи.. Инупи. Я просто человеческая копилка для тебя. Ты использовал меня.. – бессмысленный диалог, сжимающий глотку Коко, заставил его икнуть – сколько... сколько еще я могу это проворачивать? На сколько меня еще хватит? – Хаджиме помедлил. Он все еще сидел на коленях, бездушно опустив голову вниз: она норовилась прямо таки съехать с шеи Коко, была, блять, весом с несколько тонн; мозг будто неторопливо, аккуратно хотел вытечь из черепной коробки, снимая с себя все обязанности пребывания во внутренней стагнации. В пальцах, в костяшках, по всему телу чувствовалась фантомная дрожь, пробирающая организм - Хаджиме так и не до конца понял, было то невзрачное видение и некое помутнение его же рассудка или он по-настоящему трясся, как осиновый лист; его руки принапряжённо оказались на коленях Сейшу, которые были по-рабочему тверды; расторопно сжались. – Хочу прогнать тебя. Прогнать с моей ёбаной квартиры! Уходи, Сейшу. Я сказал, вали нахуй отсюда! – глухо разверзлось на всю комнату; голос хрипло, сипло сорвался, поднимался в тональности на полсекунды, но никакой силой этот вскрик Коко не мог сдержать. Сидевший неподвижно Инуи, пригвождённый к кровати и до этого плевавший на очередные пьяные припадки Коко (к слову - такое было не в первой; это состояние Хаджиме затянулось очень крепко: он часто с возгласами, с искажённым лицом и голосом влетал в квартиру, вне зависимости от того, был «сосед» дома или нет. Кричал бешено, что-то вроде: «Инупи, а ну, блять, иди-ка сюда! Я отпизжу тебя и вымещу всю свою злость, так как мне непозволительно этого делать на моём клиенте!», а Инупи просто что-нибудь вякал либо изнурённо говорил «ради бога, закрой рот»), ощутил пропущенный удар сердца. До этого Коконай невзначай хотел прибить его, а теперь хочет выпереть с квартиры – нет, так дело не пойдёт. – Коко, пожалуйста.. – он смотрел на это багровое, искажённое лицо, на выпирающие жилы на шее черноволосого; внутри что-то безудержно обрушилось - жалость; захлестнуло тяжелым отвращением, хотелось не утешить, а ударить Коко, - или лучше навсегда уйти с этой злосчастной комнаты, чтобы никогда не вспоминать, что он любит его, потерявшего всякое подобие человека. Эта мысль пронзила сознание острым колом, на глазах блеснули слёзы, а хрип Коко, нехило проникший в мозг, заставил зубы Инупи ныть от напряжения. «Я не поступлю так». Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. До этого необратимый похуизм резко обернулся поддержкой: вот оно, невзрачное сердце Инупи... – Коко... – со свистящим дыханием раздалось от Инуи. – Я не уйду. Как минимум пока ты не успокоишься, пока ты не поймешь, что ты и твои деньги на слишком близком расстоянии друг от друга. Посмотри, каким ты стал - посмотри же, блять, как тебя рвёт, ты.. – действительно, пока Инупи произносил свои речи, стеклянным взором заискивая в темноте хоть что-то, на что можно было отвести взгляд, чтобы при таком ублюдском разговоре ни в коем случае не иметь зрительный контакт с Коко, тот уже неутолимо истерил; его хриплые возгласы исчезли, оставив вместо себя бьющееся в судорогах существо, к которому было страшно прикоснуться. Мужской плач звучал заразительно и нерасторопно, тихо, не показывая слабости; на это ориентировались все гопники затем, чтобы при фатальном ударе в нос не расплакаться, как девчонка, а просто с укоризной хмыкнуть и сдержать уже накопившиеся на веках слёзы. В настоящий моменте об этом не могло идти и речи; плечи Коко судорожно свелись вперед, пытаясь спрятать, защитить мокрое лицо. Слёз он не вытирал, так что все капало прямо на пол, а тело хлипко, мелко дрожало; доносились всхлипы; пальцы ног судорожно подгибались и впивались в пол. Хаджиме сжимал ткань на своих брюках, хватал ртом воздух, лающе вдыхая. Представьте скованного в этот момент блондинчика, который к слову даже не знал, куда деть собственные руки – блять, как вообще поддерживать этого сгорбившегося в три погибели нытика? – тем не менее, он сделал робкое движение, чтобы положить пальцы на вздрагивающее плечо. Ощущалось это неуклюже, странно: по спине полз холодный пот. «Ну-ну..».. «Ты выплакался?» - это звучало неимоверно неловко, как-то сухо, однако лишь одному Инупи было известно то, какие усилия он приложил, чтобы сказать хотя бы это. Сейшу суетливо оглядывался. – У-у-хх... М-м.. – Хаджиме утёр нос, наконец шмыгнул, сменил позу, сев рядом с Инупи, который всё еще стыдливо ошивался на кровати. – Прости, что сорвался. «Извинился», - шмыгнуло через Сейшу. Блондин сонно повернул голову к рядом сидящему, оглядел и оценил его припухшее от рыданий лицо. Время близилось к утру, хоть и медленно: считаю, что самый раз закурить очередную поганую сигаретку Инупи; поэтому он беспрекословно тянется к тумбочке за пачкой, затем шарится в карманах штанов, находя зажигалку; вооружась всем этим деструктивным набором, достаёт одну толстенькую сигарету, незамедлительно протягивая и «втыкая» её в рот Коко. Он щелкает, появляется танцующий, маленький огонёк; он подносит его к концу трубки и она разражается сначала блекло, а позже ярко-оранжевым цветом. Дымок начал разрастаться, и Коконай услужливо поднял руку, чтобы обхватить сигарету двумя пальцами, желая убрать её от рта. Хаджиме уже глубоко затянулся, даже не закашлявшись: всему виной долгий, печальный опыт курения; вот понеслось неприятное облачко, на которое с некой укоризной глянул Сейшу своими глубоководными глазами. – Спасибо, Инупи. *** Утро после катастрофы, а именно её последствия самые непривычные и неприятные для Коко – пустая голова, до жути гнетущие мысли и стыд. Беззащитность, которую он проявил вчера ночью казалась страшнейшим позором: что, если Инупи прознает его оголённые слабые точки и начнёт упорно давить на них, вертя Коко так, как ему захочется? – эти липкие домыслы то и дело всплывали в сухом сознании, досаждая Хаджиме своим присутствием; кроме того, немало важно было заняться розыском подходящих слов, которые нужно сказать Инупи в лицо. «Прости, я разрыдался и тебе пришлось тратить своё драгоценнейшее время на то, чтобы поддержать меня и моё морально- душевное состояние...» – кыш, идиотские язвительно-подкалывающие предложения! – да, Хаджиме знал, что нужно включить мозги прямо сейчас, чтобы хоть что-нибудь да придумать; может, просто сказать «спасибо» или «шо ты несёшь? вчера вообще ничего не было, тебе приснилось – не более». Раздумывая над этим, Хаджиме смотрел в одну точку; а между тем стукнуло шесть утра, время самое неопределённое и, как нравилось по-умному говорить Коко, мошенническое. Черноволосый всё еще был одет в ту же одежду, в какой он вчера и явился под ночь: она ощущалась на теле отвратительно и мерзопакостно настолько, что хотелось поскорее принять душ. Касаемо остального хлама на его теле – волосы, лицо пребывали в самом убогом состоянии. Вчерашние локоны, закреплённые лаком были какими-то «поношенными», так что хотелось поскорее всё это отмыть вместе с грехами; а вот по поводу лица так просто уже и не скажешь – на его описание может уйти сотня букв, так что обойдемся парой слов: Коко выглядел так, как будто его избили за углом. Вообще Хаджиме нравилось так по утрам стоять и смотреть на мир с окна так, как на подчиненных смотрит король; в такое время по улицам Токио ещё не гуляет человек, а бродит лишь утренняя сизая дымка, крадётся вдоль небоскребов, магазинов и улиц; воздух в эти шесть утра стоит особеннейший - сырой, свежий и покалывающий. Солнце же еще не высунуло из-за горизонта и оттого все здания принимали вид нелепых абстрактных фигур. Ещё по обычаю Хаджиме нравилась эта мертвенная тишина, впрочем, ранее это упоминалось, только вот то было бездушное помещение, а здесь уже частный случай – беспокойный и тихий воздух вправлял на место сознание... не в этот раз; бестолковщина в голове одерживала вверх. И тут за спиной раздался звук – все эстетичные разглагольствования мнговенно испарились от присутствия грёбаного Сейшу. – Чего ты там высматриваешь? – голос прозвучал откуда-то из глубины, густо и заспанно. – Даже не надейся там увидеть чей-нибудь номер карты, на которой будет лежать пара миллионов. Разбежался. Поведя бровями, Коко вцепился в подоконник. Сейшу, накинув на себя одеяло и почесывая свой затылок, подошёл ближе. Вид он имел самый невозмутимый, наверное, в этом даже не стоило сомневаться – Инуи как было частично похуй, так и осталось. Он встал рядом, в строй: от него всё еще несло сном. – Смотри, облако в виде члена. Это было самой неудачной шуткой, которую Коко когда-либо слышал. Хотя это и юмором было назвать тяжело, потому что Инупи, блять, шутить не то что бы умел – весь его скромный арсенал шутеек состоял только из подобного пошлого вброса. Однако Сейшу натянуто хохотнул. Хаджиме даже не повернулся в его сторону, затягивая тишину всё дольше и дольше. – Ты не выкупил что ли? –...Захлопнись. – В том, что было вчера, нет ничего такого. – Да что ты? Ублюдок, хочешь выставить меня как вечно ноющую соплю какую-то? – Нет. Звучит многообещающе. – Ну и пиздуй тогда отсюда. Инупи лениво пожал плечами, сбросивши с себя одеяло и оставшись в одних домашних штанах, босой; отошёл к плите. Начала происходить какая-то суета, а именно варка утреннего кофейка – с этой сонной точностью в пальцах Сейшу достаёт почерневшую от времени медную турку, сыпет кофе на глаз, глухо постукивает ложкой о стенки; аккуратно заливает воду и ставит на огонь. Озабоченно при этом зевнув, блондин замирает рядом, опершись бедром о столешницу; параллельно по кухне разносится сухой и пыльный аромат зерён, а через некоторое время он сменяется духом будто жжёного сахара; вот и турка начинает медленно и упорно ворчать, обращая на себя внимание уже практически заснувшего на ходу Инуи. Сейшу опаздывает: кофе немного «сбежало», но тем не менее он снимает с огня турку плавным движением. Инупи неторопливо вдыхает в себя воздух. – Попробуй, протрезвеешь сразу же. – Господи...