better than your ex

— Что на десерт сделать: банановый пудинг или штрудель? — спрашивает Юна. Шейн сильнее прижимает телефон к плечу и с нежностью закатывает глаза: он уже не раз сказал, что обойдется всем, что она приготовит. Но мама всегда становится чуть невыносимее и суетливее к Рождеству. Она уже наверняка с ноября собрала все подарки и придумала меню. Вдобавок ко всему, они не виделись практически с октября, когда он с головой ушел в учёбу, работу и попытки социализироваться в Монреале. — На твой выбор, мам, — улыбается Шейн. — Но пудинг звучит очень хорошо. — Отлично, — выдыхает Юна. — Ждём тебя двадцать третьего к вечеру? — уточняет она. — Может быть, если успею. — Мм… — тянет Юна, и Шейн чувствует, что этот разговор готовится свернуть в новую точку. А как хорошо было думать о пудингах. — Тут такое дело, мы устраиваем ужин для папиных коллег. Шейн рассеянно расхаживает из угла в угол и останавливается у окна. Через дорогу светится знакомая вывеска с Costco, у которого счастливо воркует влюбленная парочка. Он вздыхает. — Ого, казначейство Канады умеет веселиться? — шутит Шейн. — А ты как думал. Тут без вариантов: я уже приготовила ящик белого сухого, — хмыкает Юна. — Но не об этом речь. У папы в отделе аналитики очень интересный новый коллега… Шейн прикусывает нижнюю губу. Третий «интересный» кандидат, с которым Юна не оставляет попыток его свести. Парочка у Costco тем временем целуется на прощание, и парень сажает девушку в такси. — Джеймс. Очень подходящий для тебя вариант. Умный, веселый… — Стрессоустойчивый, полностью освоил пакет Microsoft, — продолжает Шейн. — Мам, ну сколько можно. Он знает, что она улыбается, и лишь вздыхает. Мама продолжает описывать Джеймса, как будто зачитывая его резюме, но его внимание уже переключается на кое-что другое. Во дворе звучит громкий рык мотоцикла, а затем резко затихает. Отлично, только его не хватало. Илья Розанов снимает шлем, взлохмачивая кудряшки, и оглядываясь по сторонам, слезает со своей «крошки». Прямая цитата — не Шейн придумал. В закатном зимнем небе Монреаля он выглядит, как чертов герой романтического фильма. Но в случае Шейна больше подойдет ужастик. — Просто познакомиться, — продолжает мама — аka его откуда ни пойми взявшаяся сваха. — Ни к чему не обязывающее общение. — Мм… Да, но… — мозг отчаянно пытается придумать продолжение. Илья Розанов поправляет кожанку — чертов выпендрежник, зима на дворе! — и идет к подъезду. В гостиной уже раздаются шаги, и Шейн слышит, как Светлана что-то напевает себе под нос. — Я… — Шейн? Ты куда пропал? Он замолкает. — Шейн, тебя не слышно. — Я уже кое с кем встречаюсь, — выпаливает он на одном дыхании, и жар тут же поднимается к шее. Отлично. Просто отлично. Лучше уже не будет. Он сразу хочет забрать слова назад, но спотыкается на полуслове. Прикусывает кончик языка и морщится от боли. — Вау… — удивленно тянет она. — Ну ты молчун! — нежный укор. Шейн практически видит, как она улыбается. — И как зовут этого счастливчика? Входная дверь хлопает. Кто-то — никаких сомнений, кто, — топает по коврику у входа, стряхивая остатки снега. Наверняка оставит за собой кучу грязных следов. Шейн отчаянно пытается не тормозить, но уже уплывает. Неловкая пауза. Чуть позже Шейн обвинит во всем проблемы со связью. — Эээ… — Шейн, ты здесь? Тебя опять плохо слышно. — Светик, — слышится знакомый голос с заметным русским акцентом из прихожей. — Илюша, — отвечает его соседка. И в этот момент Шейн совершает самую нелепую, самую ужасную ошибку в своей жизни. В его голове снова всплывают непослушные кудри и проницательный взгляд голубых глаз человека, который бесит его больше всех на этой планете. — Илюша, — повторяет он за Светланой на автомате и резко прокашливается. — Илюша, — бессмысленно повторяет он. — Илья его зовут. Мама удивленно смеется. — Очень европейское имя?.. — полувопросительно произносит она. — Ага. — И, конечно же, он мечтает вляпаться ещё сильнее, поэтому добавляет: — Он русский. Из Москвы. — Вау! — Вот так, да, — смеется Шейн, проводя ладонью по волосам, и надеется, что на этом разговор закончится. Но у Юны на него совсем другие планы. — Знаешь, что! Вы точно должны приехать на Рождество вместе. — Мам, я… Я лгун. Я лузер. Я уже два месяца ни с кем не встречаюсь. Все мои прошлые попытки построить отношения просто изначально были обречены на провал. — Никаких отговорок. Почему это я обо всем узнаю последняя? Я очень хочу познакомиться с Ильей. Илюша? — повторяет она. Шейн практически рычит от своей тупости. — Илья. Ну… — он пытается что-то отчаянно придумать, но мама, похоже, уже все решила за него. — Он, может быть, будет занят, и мы… — Никаких оправданий. Тогда жду вас двадцать четвертого днем! — Мы… — Юна! — слышится приглушенный голос Дэвида на заднем фоне. — Мне пора, малыш. Целую. Думаю, всё-таки пудинг будет лучше штруделя. Но спроси у Ильи, что ему нравится больше. — Мам… — Я побежала, а то твой отец уже пятнадцать минут ждёт в прихожей, — хмыкает она. Шейн не успевает ничего ответить, как раздаются гудки. Блядь, во что он влип. Нужно срочно придумать, как все переиграть. Из гостиной, как назло, раздается веселый, слегка поддразнивающий смех Ильи Розанова. Лучшего друга его соседки Светы и по совместительству самого невыносимого человека на свете — по скромной, единственно верной версии Шейна Холландера.

***

Илья Розанов, правда, хорош. Особенно когда не открывает свой рот. Это в природе довольно редкое явление, поэтому он невыносим. Начать с того, что, вероятно, у него нет своего дома — он постоянно тусуется у них в квартире; они со Светой вечно берут еду на вынос, о чем-то спорят на русском вперемешку с английским, смотрят странные фильмы, пьют литрами чай и иногда засыпают прямо на диване. И Шейн поначалу, правда, пытается быть дружелюбным и даже смотрит с ними как-то один из фильмов, пока Света мягко почесывает кудряшки Розанова, а тот что-то тихо бормочет. Но, кажется, у Ильи Розанова нет никаких фильтров. Как иначе объяснить его вечные подколки и, более того, неуместные комментарии? Дело в том, что он комментирует буквально каждого парня, с которым Шейн пытался построить отношения за весь тот период, что они знакомы. И делает это с такой едкостью, что хочется расцарапать ему лицо. — Мистер «Чайная Плантация» даже не остался на утренний кофе? — комментирует Илья, когда Шейн только начинает встречаться с Майклом — преподавателем йоги в студии в нескольких станциях метро. Они знакомятся в чайном магазине, когда Света очень просит захватить ей со вкусом жасмина по пути с подработки. — Как невежливо с его стороны. Похоже, он слушает только духов внутри себя. — Заткнись. У него есть работа. И своя жизнь, в отличие от некоторых. — Но не переживай, — как ни в чем не бывало продолжает Илья. — И на твои скучные монологи найдется любитель, — подмигивает он. — Но, похоже, мистер «Цейлонский провидец» не фанат. Шейн гасит в себе очень сильное желание стукнуть по голове, но канадская вежливость всё же не позволяет. Илья по-хозяйски кипятит чайник у них на кухне и достает упаковку кофе с верхней полки. Шейн уже тянется, чтобы перехватить её, но Розанов не отдает. — Посиди, Холландер. Слишком суетишься с утра. Пару минут спустя Розанов ставит перед ним его любимую чашечку с черным кофе — без сахара, без сливок. Пойло для скота — все, как он любит по утрам. И если Шейн задается вопросом, откуда вообще Розанов помнит или что-то знает о его вкусах, он не подает виду. Розанов усаживается рядом с кружкой того самого жасминового чая, который он купил, и они молча пьют каждый свой напиток, пока Света не просыпается. А с Майклом Шейн расстается буквально через неделю. Разговаривать с ним и правда невыносимо — как со стеной. Одно только «я, я, я». Но Шейн Холландер никогда не признается в этом вслух. После преподавателя йоги Шейн решает выйти из привычной зоны комфорта. Перестать быть таким скучным и предсказуемым. Поэтому он идет на вечеринку, выпивает два джина с тоником и знакомится с Дарреном — диджеем. Последнее — уже плохой знак, но Шейн просто ищет новые грани. И не обязательно же сразу пытаться строить серьезные отношения. Можно просто веселиться, исследовать себя, не давать никаких лейблов и просто получать удовольствие. Но после первого секса под ложечкой как-то неприятно сосет. И, кажется, Даррен — в целом милый парень, но просто король небрежности. Он почти не пишет первый и появляется, когда ему вздумается. В основном их времяпрепровождение ограничивается тусовками, на которых он играет музыку, алкоголем и последующим сексом, после которого он исчезает на пару дней. И да, Шейн правда старается не относиться к этому серьезно, но что-то не клеится. Пиком становится то, что Даррен оставляет его на одной из вечеринок, увлеченный новыми знакомствами. После нескольких джин-тоников Шейн чувствует, как голова начинает немного кружиться — боже, он никогда больше не будет пить! — и он совершает очередную глупую ошибку в своей жизни. Вместо того, чтобы вызывать такси, пишет Свете, что застрял в клубе. Только вот через двадцать минут вместо Светланы у входа или хотя бы вызванного такси видит знакомый мотоцикл и Розанова, протягивающего ему шлем. — Ты что тут забыл? — пьяно тянет Шейн. — Это, похоже, твой мистер «Грандмастер Бит» кого-то позабыл, — раздраженно фыркает Розанов. Шейн вдруг думает, что он похож на злобного щеночка, и всеми силами старается не рассмеяться. — Не твоё дело, — огрызается он. Но уже натягивает шлем на голову и какое-то время мешкается. Страшно. Он никогда не катался на мотоцикле. И последний человек, которому он доверится на этом свете… Чертов Илья Розанов, который смотрит так, будто читает его мысли. — Ты всем придумываешь идиотские клички? У Даррена просто возникли дела. — Пишет очередной гениальный бит на студии? Это так сильно похоже на правду... — Заткнись. — Садись сзади, Холландер. Он фыркает, но все же слушается. Секунду мешкается, не зная, куда деть руки. Но Илья уже сам берет его ладони и обвивает вокруг своей талии. Сопротивляться нет сил. — И держись покрепче, цыпочка. Так ведь называют подружек диджеев и рэперов? — ухмыляется он. — Ты просто козёл, Розанов. Они несутся по ночному осеннему городу на мотоцикле, и Шейн ловит легкое чувство счастья. Прохладный ветер щекочет щеки, и он, как дурак, улыбается в спину Розанову. Но тому об этом знать не обязательно. После неудавшегося романа с диджеем Шейн решает вернуться к чему-то понятному, тихому, предсказуемому. Кажется, Томас — айтишник в корпорации — идеально подходит под это описание. Их отношения развиваются медленно и, наверное, правильно?.. Но иногда медленно лишь потому, что Томас постоянно застревает на работе и почти всегда забывает его об этом предупредить. А еще откладывает все на самый последний момент. Когда у Шейна ломается ноутбук за неделю до сдачи одного из последних экзаменов, он в отчаянии, и Томас обещает решить этот вопрос. Но за несколько дней ничего так и не сдвигается с мертвой точки. И в какой-то момент Шейн, полный отчаяния заставить эту чертову машину работать, просто сидит на кухне и долбит по клавиатуре. Нервы окончательно сдают. — Блядь, да ты будешь работать? Именно в этот момент на кухню заходит Илья Розанов в одной домашней футболке и боксерах, как после сна. Как всегда невыносимый. И какой-то очень трогательный. Но он что тут, прописался? Шейн, конечно, любит Свету, но у всего должны быть свои границы. Таким засранцам, как Розанов, они строго необходимы. Он обязательно с ней это обсудит. Но пока будет просто игнорировать Розанова. — Твой Мистер «Заевший Виндоус» разве не обещал починить эту клячу еще пару дней назад? — зевает Розанов. Шейн прожигает его злым взглядом. Закипает, но молчит. Себе дороже. И все же… — И тебе доброе утро, Розанов. Тебя выселили из твоей квартиры окончательно? — Пока живу. Твоими молитвами, Холландер. Так что там твой Мистер «Кнопка Пуск», опять лагает? — ухмыляется он лениво. — У кого-то в отличие от некоторых есть взрослые обязанности. — О, поверь, Холландер, я могу решить много взрослых обязанностей, — он чуть поигрывает бровями. Кончики ушей Шейна начинают пылать. Этого Розанов и добивается. — Глядя хотя бы на твои кухонные изыски, верится с трудом. Все, что выходит из-под сковороды Розанова — выходит сразу и прямиком на мусорку. Хотя, может, Шейн и преувеличивает. Последний приготовленный им сэндвич с тунцом был неплох. Но вряд ли он признается в этом даже самому себе. — Как-нибудь мне придётся доказать тебе обратное, — просто говорит он, и Шейн отказывается думать о том, что это значит. — А пока давай свою клячу. Есть у меня один знакомый, который может заставить её работать. Хотя она уже и так на последнем издыхании. — Ты будешь на последнем издыхании, если не закончишь свою речь, — бормочет Шейн и все же отдает ему ноутбук. — Мм. Холландер. Знаешь способы, как выбить из меня дыхание? Очень похвально. Что-то в животе сжимается, но он списывает это на голод. Меньше надо кофе пить на пустой желудок. — Пошел ты. — С удовольствием. На следующий день его «кляча» пусть и медленно, но верно работает — этого хватает, чтобы дописать эссе и сделать презентацию для группового проекта. Шейн хочет сказать Розанову «спасибо», но тот опять отпускает шутку про Томаса, медленно работающий процессор и постоянно гаснущий экран. Света хихикает, и Шейн сжимает зубы. Да пошел он, этот Розанов. С Томасом они расстаются через три дня, когда он на полтора часа опаздывает на встречу. Терпению Шейна приходит конец.

***

И пусть Илья Розанов прав во всем, что говорит, он все равно исключительный, невыносимый придурок, который только делает, что насмехается над ним. И самое ужасное — Шейн чувствует себя рядом с ним беззубым котёнком, которому подстригли когти. Ни поцарапать, ни укусить в ответ. Только слушать и терпеть. Ещё один ужасный факт про Розанова — он очень-очень привлекательный. Надо же было Свете подружиться с самым противоречивым человеком на свете. После разговора с мамой Шейн паникует. Падает на кровать, утыкается лицом в подушку и протяжно стонет, как раненое животное. Блядь. Это нужно как-то закончить. Но как? Признаться маме, что соврал? Он уже видит её растерянный взгляд. Найти какого-нибудь русского в кампусе для международных студентов и заставить его притвориться Ильёй Розановым? Посмешище. Броситься в ноги Розанову и умолять его о помощи? Полная ядерная катастрофа. Ответ так и не приходит. — Шейн, ты в порядке? — спрашивает Света на следующий день, когда он, заспанный, с мешками под глазами, собирается в университет. Сегодня долгий день. Вот тут-то он и совершает вторую фатальную ошибку — рассказывает ей о диалоге с мамой.

***

— Холландер, большая честь для меня — сделать это, — широко ухмыляется Илья Розанов, сидя у него на кухне на диване тем же вечером. Света поджимает губы и тут же краснеет. Шейн добавляет в салат лимонный сок и замирает, поднимая на него глаза. — Ты наконец услышал мои мольбы и идешь к себе домой? — недоверчиво спрашивает Шейн. — Нет, ну это уже слишком. Я согласен быть твоим парнем. Жар разливается по лицу, как лава. Света хихикает и прячет глаза. — Светлана! — когда он называет её так — это явно не предвещает ничего хорошего. В последний раз, когда он произносил её имя так, она забыла вытащить вещи из стирки и его штаны начали тухнуть. Теперь тот случай кажется ерундой. Потому что сейчас она совершила непоправимое предательство. — Прости, это просто слишком забавно, — ухмыляется она. — Из всех людей на свете... ты сказал имя Ильи. — А что тут удивительного? — почти искренне хмурится Розанов. Если бы не дьявольская усмешка на губах, Шейн бы поверил. — Я очень сексуальный. — В твоих снах, Розанов. — И буквально подарок, спустившийся с небес. После всех твоих парней, Холландер. — Боже, я скажу маме, что мы расстались из-за твоего нарциссизма. Илья смеется и надувает губы. — Но я идеальный бойфренд. — Я тебя убью, — почти рычит Шейн Свете. Та прячется за подушкой. Розанов остается единственным довольным человеком в комнате. — Ты надо мной издеваешься, Розанов? — Мне правда не терпится познакомиться с будущей тёщей, — подмигивает он. — Когда выезжаем? — Ты… — Шейн неверяще смотрит на него. Похоже, Розанов серьезен. Это какая-то новая извращенная игра? — Мы не… — Брось, Холландер. Это будет весело. — Только попробуй что-нибудь выкинуть. — Я буду душкой. Верится с трудом. — Двадцать четвертого, в два часа. Без опозданий, — сухо отвечает Шейн. — Какой ты властный, Холландер, — ухмыляется Розанов. Шейн закатывает глаза, сдерживая желание посадить его на вилку, которой мешает салат. — Мне нравится. — О боже, — стонет Света, переводя взгляд с одного на другого. Потом выворачивается из рук Ильи, вскакивает с дивана и начинает хаотично закидывать вещи в сумку. — Вы придурки. А мне пора на работу. — Так что, какой у нас план? — сияет Розанов.

***

Розанов оказывается куда больше вовлечен в эту авантюру, чем Шейн мог ожидать. Ему только дай повод поглумиться. Шейн еще до конца не осознает, что они правда собираются это сделать, поэтому, когда его телефон вибрирует от сообщения в один из вечеров, удивляется. Розанов Что насчет того, что ты влюбился в меня с первого взгляда? Шейн сперва не понимает, что все это значит. Печатает «ты охуел?», но стирает. Он не будет уподобляться этому цирку. Шейн Что это значит? Ты упал и ударился головой? Розанов Понимаю, это сложно признать. Шейн Я тебя сейчас заблокирую. Розанов И даже не разберешься, как начались наши отношения? ;) Так вот, что это значит. Шейн Я думал, мы обсуждаем твои влажные мечты. Розанов До этого мы еще дойдем, милый. Так что — какова наша легенда? Шейн перечитывает «милый» три раза, чувствуя странный трепет в животе. Шейн А тебе обязательно устраивать цирк? Познакомились через Светлану, начали общаться, начали встречаться. Розанов Как скучно… Но очень в твоем стиле, котёнок. Шейн Не испытывай мое терпение. Розанов Всего лишь примеряю ласковые прозвища на своего парня ;) Шейн Фейкового парня. Розанов Это уже детали.

***

14:01. Шейн уже собирается написать Розанову гневное сообщение об опоздании, когда слышит знакомый рык мотора. Розанов снимает шлем и окидывает его быстрым довольным взглядом, а затем смотрит на машину и морщит нос. — И вот на это я собираюсь променять свою крошку? — цокает он на гневный взгляд Шейна. — Сейчас поедешь на общественном автобусе. — У моих будущих тещи и тестя будет много вопросов, как ты позволил своему дорогому, — Шейн вздыхает, — драгоценному, — закатывает глаза, — любимому, — и все же показывает фак, — парню приехать отдельно. — Ты же не остановишься? — Быть такой лапочкой? — задумчиво тянет Илья. — Никогда. И откуда в словарном запасе этого русского столько прозвищ? До дома родителей почти полтора часа езды. Первые несколько минут проходят в относительно комфортной тишине. Шейн включает подогрев и тихую музыку, но Илья снова начинает разговор. — Так мы не обсудили, — говорит Розанов. Шейн приподнимает одну бровь, косясь на него, и тот добавляет: — Нашу легенду. — Познакомились через Светлану, начали общаться, начали встречаться, — повторяет Шейн как заученную наизусть мантру. Розанов посмеивается. — И ты правда думаешь, что это ответит на все вопросы твоей мамы? — Если ты будешь держать язык за зубами, то я как-нибудь справлюсь. — Хорошо, как именно мы начали встречаться? Шейн мешкается и сильнее сжимает руль. — Ээ… — Очень поэтично, Холландер. Именно так все и было. — Отвали. Я растерялся, потому что ты спрашиваешь. В итоге они оговаривают хоть какие-то детали, чтобы не растеряться на месте. Они познакомились через Светлану (если вдруг еще кто-то не понял!) и какое-то время общались как друзья, пока Илья не начал ухаживать за Шейном («Потому что я лучший в мире бойфренд»). — Первый поцелуй? — спрашивает Розанов. — Я не буду обсуждать с родителями первый поцелуй со своим парнем. — Мм… Даже не упомянешь, как хорошо я целуюсь? — тянет Розанов. — Очень обидно. — Это не доказанный факт, — отвечает Шейн, не отрываясь от дороги. — Что ж, мы это поправим. Шейн хмурится. — Я не собираюсь с тобой целоваться. — Никаких поцелуев на публике? И ты правда думаешь, что в это кто-то поверит, если будешь сторониться меня всю дорогу? — Я не буду… — Холландер. — Короткие объятия и поцелуи в щеку. Максимум. — Мой парень — очень скучный, — вздыхает Розанов игриво. — Первое свидание? — Что? — Где прошло наше первое свидание? — Эм… Розанов качает головой, будто уже двадцать минут разговаривает с маленьким ребенком, который не понимает простых вещей. — Как насчет того, что я позвал тебя в кинотеатр со старыми фильмами, мы смотрели какой-нибудь фильм с Грейс Келли, а потом наелись дамплингов в китайской кафешке у дома? Это звучит… Как что-то реальное. Как что-то, что и правда могло бы понравиться Шейну. — Ты знаешь Грейс Келли? — Я же не с луны свалился, Холландер. В голосе Розанова даже звучит легкая нотка обиды, но Шейн старается не заострять на этом внимания. — А потом я проводил тебя до дома, и ты был таким нетерпеливым, что позвал меня к себе и… — он играет бровями. Не прошло и минуты — он снова придурок. — Мечтай. И тебе, похоже, особое приглашение в мой дом не нужно. — Никакой романтики, Холландер. И даже никакого чая? Это флирт? Шейн перестает различать грани. Предательский румянец заливает щеки. — Может быть, после третьего свидания. Но только, если ты будешь вести себя прилично. — С такой задницей, как у тебя, это представляется мне практически невозможным. Шейн закашливается, а Розанов радостно смеется, будто он на миссии довести Шейна Холландера до самоубийства и отлично с этим справляется. Еще пара фраз — и они точно впечатаются в какое-нибудь дерево. — Что еще мы не обсудили? — как ни в чем не бывало продолжает Розанов. — Ласковые прозвища? — А по именам никак? — Не мой стиль, котёнок. Что ж, с этим ему просто придется смириться. — Хорошо, дорогой, — приторно отвечает Шейн. — Что еще. Давай, Холландер, блиц-опрос. Любимый фильм? Они задают друг другу легкие вопросы, и Шейн впервые за все это время осознает: он почти ничего не знает об Илье Розанове. Кроме того, что тот несносный, дружит со Светланой, смотрит какие-то русские хтонные фильмы и катается на своем мотоцикле. Играет в хоккей за университетскую сборную — об этом не слышал только глухой, он звезда — и учится на бизнес-факультете. Кажется, с родителями у него не всё гладко, поэтому он собирается остаться в Канаде. Собаки ему нравятся больше, чем кошки, и они какое-то время спорят об этом. В итоге Розанов снисходительно признаёт, что коты всё-таки ничего, и в очередной раз называет Шейна «котёнком». — Твой любимый цвет? — спрашивает Шейн. — Такой нежный алый, — отвечает Розанов и подозрительно долго скользит взглядом по его щекам. Шейн рдеет, но не подает виду. — А твой? Нет, вести с ним нормальный разговор абсолютно невозможно. — Серый, — бормочет он рассеянно и упрямо смотрит на дорогу. Через полтора часа, которые, как минута, пролетают за ничего не значащими разговорами, они наконец подъезжают к дому родителей. Шейна одолевает тревожность: ладони немного потеют, а нижняя губа уже, кажется, искусана до крови. Он только собирается выйти из машины, чтобы встряхнуться и не разнервничаться еще больше, как Розанов ловко перехватывает его ладонь. Несколько секунд они смотрят друг на друга. Шейн немного ерзает под внимательным взглядом голубых глаз — и, черт, какие у Розанова длинные ресницы. — Не о чем переживать, Шейн, — говорит Розанов коротко. Как будто хочет добавить что-то еще, но обрывает себя на полуслове. Мысль о том, что в этой ситуации они всё же вместе, немного расслабляет Шейна. Он кивает и выходит из машины. Родительский дом уже украшен уютными гирляндами — мама постаралась на славу. Любимая ёлка во дворе припорошена снегом. Шейн выдыхает. Он дома. Илья выходит следом, с двумя сумками — своей и Шейна, — и останавливается рядом. — Очень уютно. — Мама обожает создавать красоту. Давай мою сумку. — Ну уж нет, — ухмыляется Розанов. — Могу я себе позволить поухаживать за своим парнем? Шейн лишь фыркает. В ближайшие два дня ему придется привыкнуть к этой новой ветке реальности. Входная дверь распахивается, и Шейн видит на пороге сияющую маму. Ладонь Ильи мягко ложится ему на поясницу — будто удерживает, заземляет. Что ж. Игра началась. Шейн Холландер — худший сын на планете — собирается два дня напролёт бесстыдно лгать своим родителям. Как он, блядь, вообще оказался в этой точке? — Мальчики! Они шагают ко входу. — Мама! — Здравствуйте, миссис Холландер. Юна тут же втягивает их обоих в объятие. — Просто, Юна. Приятно познакомиться, Илюша. Шейн краснеет, когда мама упоминает уменьшительно-ласкательную версию имени Розанова — откуда же он знал, что она так сильно западет ей в душу. Розанов окидывает его игривым, всезнающим взглядом. — И мне. Ну хоть один человек в этой семье что-то знает о нежных прозвищах. Да, милый? Шейн стягивает ботинки и одаривает его самым свирепым взглядом, на какой только способен, пока Юна отворачивается, подавая им вешалки. Она оборачивается к Илье с широкой, понимающей улыбкой — будто они уже лучшие друзья и делят какой-то общий секрет. — В этом весь Шейн. — Я вообще-то тоже здесь, — бормочет он. Эти двое смеются. Ситуацию спасает Дэвид. — Илья, добро пожаловать. Приятно наконец познакомиться с парнем своего сына. На слове «парень» в животе у Шейна неприятно скручивает. Стыд. Вина. Неловкость. Илья бросает на него короткий, внимательный взгляд и пожимает руку Дэвида. — Я тоже очень рад, мистер Холландер. Шейн переживал, что Розанов с первой же секунды начнет нести глупости и создавать неловкие ситуации. Но, кажется, единственный, кому здесь на самом деле неловко, — это он сам. Он прячется в ванной на несколько минут, растягивая мытье рук как может. Когда выходит, Розанов уже мельтешит на кухне вместе с мамой, предлагает помощь, но она тут же отгоняет его подальше. Дэвид устраивается на диване, включая хоккейный матч. — О, Нью-Йорк против Бостона, — комментирует Илья. — Скотт Хантер уедет домой с красной задницей! Дэвид с Юной посмеиваются. — Я бы не был так уверен, — возражает Шейн. — Скотт Хантер очень хорош. Илья выразительно поднимает бровь. — Для товара на блошином рынке, пожалуй, да, — ухмыляется он. — Мне начинать ревновать к Скотту Хантеру, милый? — Ну что ты, — натянуто улыбается Шейн. — Только ты. Любимый, — он делает акцент на последнем слове, и Розанов сияет, как начищенная монета. Мама с папой с улыбкой переглядываются, и Юна одними губами шепчет «они такие милые». — Но выход в плей-офф тебе о чем-то говорит? Они еще несколько минут препираются, чем только усиливают умиление родителей. Розанов в этом хаосе чувствует себя как рыба в воде — не удивительно, что он безвозвратно очаровывает Юну и Дэвида с первой секунды. Вечер перед Рождеством проходит спокойно. Илья всё-таки помогает Юне на кухне и берёт на себя резку овощей. Шейн устраивается на диване с бокалом белого сухого вина и вполуха слушает папу, который рассказывает о вчерашнем ужине с коллегами — том самом, на который он так и не приехал. Иногда он ловит обрывки разговоров с кухни. Мама смеётся — Илья что-то комментирует про хоккейных игроков, а потом уже отвечает на её вопросы о себе. И все это выглядит так органично, так хорошо и правильно, что Шейн невольно улыбается. Илья — очень привлекательный паршивец, когда сам этого хочет. Чуть растрепанные золотистые кудряшки, озорной взгляд с детской искринкой, этот изгиб губ… Шейн ловит себя на мысли, что ему нравится, когда Илья смеется — так живо и искренне. Хочется поцеловать эти губы. Но следом приходит другая мысль — холоднее, отрезвляющая: эти губы ему не принадлежат. Все это — постыдное представление, в которое он втянул Розанова. Ладно. Не совсем так. Тот сам согласился, но, видимо, просто от нечего делать. Это ничего не меняет. Между ними ничего нет. И быть не может. Такие, как Холландер — скучные? — вообще могут нравиться таким, как Розанов? Маловероятно. Ужин проходит в таком же семейном ключе. Илья, как голодный волчонок, пробует все, что ему предлагают, и не перестает хвалить стряпню Юны. Особенно спанакопиту. — Шейн тоже ее обожает, — улыбается Юна. Шейн же опустошает уже второй бокал вина за вечер и чуть рассеянно кивает. — Один из самых простых, но очень вкусных рецептов. — Вы должны поделиться, — подмигивает Розанов. — Приготовлю как-нибудь для Шейна. Он говорит так убедительно, будто сам в это верит, и от этого Шейну еще больше становится не по себе. — Сказал человек, который с трудом осилит пожарить яичницу, — бормочет он. — Ради тебя научусь, любимый, — широко ухмыляется Розанов. Юна с Дэвидом издают какой-то умилительный звук. — Ты вроде не жаловался на сэндвич с тунцом. — Он был… неплох. — Так у меня все же есть потенциал, — приходит к логичному умозаключению Розанов. Они плавно перемещаются на диван. Юна уже чуть весело хихикает после вина, рассказывает Розанову веселые истории из детства Шейна и своей молодости и, вишенкой на торте, достает альбом с детскими фотографиями Шейна. Как будто ему и так не хватало позора в жизни. — Ну ма-ам, — тянет он бессильно. В этой семье он теперь, похоже, не самый любимый ребенок. — Детских фотографий ты мне еще не показывал, милый, — с любопытством тянет Илья. — Ой, а кто это такой хорошенький? — нежно говорит он уже на первом фото. — Шейн и наш первый котёнок Руфи. Подарок на четвертый день рождения. — Мне кажется, на пятый? — встревает Шейн, но это уже не имеет никакого значения, когда Юна продолжает. — Он был так счастлив, что даже немного описал… — Юна не успевает договорить, как Розанов разражается веселым смехом, а Шейн буквально пылает. Предательница. Позорит его перед самым невыносимым человеком на свете, который этого уж точно никогда не забудет! — Мам! — выпаливает Шейн и прячет лицо ладонью. — Любимый, а с тобой точно безопасно спать? — подливает масла в огонь Илья. Судя по его очень довольной, гаденькой улыбке, только наслаждается ситуацией. — А ты, может, хочешь поспать на диване? — с вызовом бросает Шейн. Что ж, не один Розанов будет с ним играть. — Упс. Молчу, — кусает нижнюю губу Илья. Родители, кажется, восторженно охают и ахают от любого их взаимодействия. Как же все это паршиво. И все же есть в этом какое-то извращенное удовольствие. Розанов, похоже, и правда отличный актер. Он с неподдельным интересом разглядывает фотографии, слушает истории Юны и задает наводящие вопросы. Шейн пытается уловить на его лице хотя бы тень скуки или раздражения — но ничего. На последней фотографии Шейн в гостях у дочки маминой подруги: тёмные густые волосы стянуты розовой резинкой, он сидит среди кукол с крошечными кружечками. В тот вечер он устроил настоящее чаепитие. — Кто это тут у нас такая принцесса? — с нежной улыбкой косится на него Розанов. Шейну хочется провалиться сквозь землю. — Мы не могли уйти, пока все куклы не допьют чай! — довольно сообщает Юна. — Мам… — у Шейна уже, честно, нет сил бороться с этими безнадежными людьми. Пора бы признать — сегодня темный день в его биографии. — Прелесть, — говорит Илья. И, наклонившись к его уху, чуть задевая губами кожу, чтобы больше никто не услышал, шепчет: — Моя принцесса. Шейн растерянно моргает — щеки снова заливает жаром, а по спине от этого невинного шепота пробегают мурашки. Очевидно, похоронный марш. А затем Илья Розанов чуть отстраняется и, нежно улыбаясь, убирает челку с его лба. Шейн очень хочет убить его взглядом, но вместо этого смущенно прячет глаза. Если они и дальше продолжат в том же духе, ему конец. Вечер плавно перетекает в ночь. Папа уже ушёл спать, мама тоже зевает и поднимается с дивана. — Я постелила вам в твоей комнате, Шейн, — подмигивает она. Вот об этом он совсем не подумал. Растерянность мгновенно читается у него на лице, и Илья это замечает. — Я… Мы… — Спасибо, миссис Хо... Юна, — говорит Розанов прежде, чем Шейн успевает что-то добавить. Оно и к лучшему. Шейн бросает на него благодарный взгляд. — Второе одеяло в шкафу, если нужно. — С-спасибо, мам. Так они и оказываются в комнате Шейна — той самой, где он провёл подростковые годы, прежде чем вырваться из родительского гнезда. Здесь до сих пор лежат старые школьные вещи, стоят кубки за победы, на стене висят фотографии в рамках — уже не из такого далёкого детства. — Продолжаю узнавать своего парня поближе, — довольно произносит Илья, разглядывая книги на полке. — Фил Найт «Продавец обуви. История Nike». Айн Рэнд «Атлант расправил плечи». Фу, Холландер, ну такой откровенной капиталистической пропаганды я даже от тебя не ожидал, — бормочет он. — Боже, Розанов… Шейн вдруг ощущает: всё это — слишком. Голова начинает кружиться — от голосов, яркого света, от осознания того, в какую паутину лжи он их втянул, и стыда перед родителями. Он жмурится, потирает виски — и вздрагивает, когда чувствует лёгкое прикосновение к подбородку. — Я устал… — выдыхает он. — Шейн… От маски ироничного балагура не остаётся и следа — Розанов обеспокоенно всматривается ему в лицо, пытаясь поймать взгляд. Шейн рвано втягивает воздух. По телу проходит дрожь. Только этого сейчас не хватало — закончить день панической атакой. — Шейн, всё хорошо. Я здесь. Уверенные ладони ложатся ему на плечи. Шейн дышит, пытаясь успокоить рвущую грудь тревогу. Пальцы Ильи скользят в волосы, мягко, почти осторожно, и Шейн прикрывает глаза. Всё хорошо. Это не конец света. Эту ложь так же легко закончить, как и начать. Он справится. — Всё хорошо, Шейн, — повторяет Илья. — Просто сосредоточься на моих руках. Всё в порядке. Постепенно отпускает. — Тебе лучше? — тихо спрашивает Илья. — Если можно так сказать. — Шейн сглатывает. — Ты можешь лечь на кровати, я… я разберу кресло. Он оглядывается по комнате, словно пытаясь вспомнить, где здесь что и куда себя деть. — Шейн. Ты на этом кресле даже ноги не вытянешь. — Тогда на полу. — Шейн, — повторяет он твердо. — Никому не нужно спать ни на полу, ни на кресле. Места на кровати хватит для двоих. Он поднимает взгляд — неуверенный, правильно ли расслышал. Розанов правда предлагает спать вместе? Сил спорить нет. Шейн наспех принимает душ, умывается, натягивает домашнюю футболку и возвращается в комнату. Розанов уже сидит на его кровати, листает что-то в телефоне — в одних коротких шортах, с голым торсом. — Тебе дать футболку? — предлагает Шейн. — Я обычно так сплю. Боже. Шейн очень старается не пялиться, но взгляд его не слушается — скользит вниз: от широких плеч к накачанной груди, к аккуратным розовым соскам, дальше, к дорожке волос, исчезающей под шортами. Он на секунду представляет тёплую кожу под губами — и… Нет. Нет-нет. Илья ловит его взгляд. Шейн тут же отворачивается. — Как знаешь, — спокойно пожимает плечами он. — Полотенце на полке в ванной. Он почти проваливается в дрему, когда Розанов возвращается из ванной, гасит свет и опускается на кровать, забираясь под одеяло. Он соврал: квин-сайз кровать явно тесновата для двоих. Но суетиться уже поздно. Шейн перекатывается на бок, отворачиваясь к стене. Илья ложится так же. Их тела почти не соприкасаются. Только тепло, тихое дыхание и едва уловимый запах чёрного перца. — Спокойной ночи, Розанов. — Сладких снов, принцесса. Шейн ощущает легкое-легкое прикосновение к волосам и слышит вдох Розанова, как будто он хочет добавить что-то еще. Но ничего. Их обволакивает тишина. Он прикрывает глаза. Может, просто показалось.

***

Утро Шейн встречает один в кровати. Илья уже болтает с мамой на кухне, попивая чай. Дэвид читает утреннюю газету. Юна делает им тосты с арахисовым маслом и вишневым вареньем. — И что мне делать с этой семьей сладкоежек? — мягко укоряет она с каким-то скрытым удовольствием. Семья. Шейн замирает в дверном проеме, наблюдая за этой идиллией: внутри что-то сжимается от мысли, как Розанов быстро вписался в его семью. Вошел в его дом и сердца его родителей. О своем сердце он думать не хочет. — Доброе утро, милый. — Привет, котёнок. Говорят они почти в унисон, заметив Шейна на кухне. Страсть к прозвищам, видимо, передается воздушно-капельным путем. — Завтрак? — предлагает Юна. — Спасибо, мам. — Я сделаю тебе кофе, — предлагает Розанов. — Сиди, Илюша, — тут же отвечает Юна. — Ты гость в этом доме! За завтраком мама сообщает, что завтра Хейден Пайк с женой, Джеки, устраивают рождественскую вечеринку у себя дома — и они, конечно, приглашены. Хейден — его давний друг, ещё со школы. После переезда в Монреаль они общаются реже, но время от времени переписываются, созваниваются, обмениваются новостями и фотографиями. Примерный семьянин Хейден уже успел обзавестись четырьмя детьми. Шейн никогда не признается, но обожает рассматривать их семейные снимки. И играть с детьми в те редкие вечера, когда им удаётся поужинать вместе. — Так вот, Хейден и Джеки в этом году устраивают большую вечеринку для всех соседей! Вся улица приглашена. Кажется, это начало отличной традиции. — Мы завтра планировали уже поехать домой… — начинает Шейн. Ему очень неловко. Вдруг Розанов устал и хочет вырваться из этого бесконечного праздничного водоворота? — У нас вроде не было никаких планов, любимый? — задумчиво отвечает Илья. — Мы могли бы остаться еще на один день. — Но… — Вот и порешили, — Юна радостно хлопает в ладоши и допивает кофе. — А сейчас время подарков! Они обмениваются приятными праздничными мелочами. Шейн знает, что мама обожает готовить, и дарит ей целую коробочку с маслами и специями из одного приятного магазинчика в Монреале. Оказывается, Розанов тоже приехал не с пустыми руками. — Я не знал, что вам подарить, — говорит он, доставая бутылку Шардоне. — Поэтому решил, что хорошее вино в доме никогда не будет лишним. Оно вроде… неплохое. Впервые в жизни Шейн видит Розанова таким… робким? И даже умиляется этой картине. Он обязательно расскажет Светлане. — О, это наше любимое, — подмигивает Юна. — Спасибо. Пока они распаковывают остатки подарков, Розанов достает еще один маленький тканевый мешочек. — А это тебе, любимый, — говорит он, протягивая его Шейну. В этот момент ему хочется провалиться сквозь землю. Засранец. Это что еще за фокусы? Они о таком не договаривались… — О… — Небольшой подарок, — чуть ухмыляется Розанов. — Основной подарок ждет тебя дома… — Как и твой, милый, — сквозь зубы выговаривает Шейн, прожигая его взглядом. Розанова это ничуть не смущает — кажется, он получает искреннее удовольствие от ситуации. В мешочке оказывается минималистичный посеребренный браслет с кулоном, на котором выбито имя «Илья». — Это чтобы ты никогда не забывал своего парня. — Забыть тебя — что-то из разряда фантастики, — бормочет Шейн. Он пыхтит, почти как чайник, примеряя браслет, а Розанов едва-едва сдерживает смех и достает такой же, но с его именем. — Парные, — ухмыляется он. — Вы двое просто чудо… — умиленно вздыхает Юна. Дэвид молчаливо улыбается. И чтобы уже добить Шейна, который и так едва держится с утра, Юна открывает последнюю большую коробку, в которой обнаруживаются свитера с рождественскими принтами. — Это вам — небольшой подарок от нас с папой. Может, так падает свет, но Шейн замечает легкий, едва видимый румянец на скулах Розанова. Он тут же одергивает себя, когда понимает, что любуется. — Мам, не стоило… — Спасибо, миссис Хо… Юна. Они примеряют свитера — не такие уродские, как у героев «Бриджит Джонс», у его мамы все же есть минимальный вкус, но все равно выглядят в них довольно нелепо. Темно-зеленый свитер с оленями для Розанова и приятный бордовый с маленькими снежинками для Шейна. — Прямо под цвет твоих щек, — шепчет Илья. Шейн не успевает ответить ничего язвительного, как мама уже достает телефон. — Дайте я вас сфотографирую. Розанов тут же утягивает его к елке и обнимает за плечи. — Мам… — Не хмурься, милый, — указывает Юна. Для одного из кадров Розанов вдруг поворачивается и легко касается губами его щеки, всё ещё обнимая за плечи. Шейн чуть вздрагивает от неожиданности, и его накрывает теплом. Нежностью. К своему фейковому парню. Он тут же одёргивает себя и всё же улыбается.

***

До обеда они лениво валяются на диване, смотря «Отпуск по обмену», пока Юна суетится на кухне, а Дэвид едет в ближайший магазин докупить что-то к столу. Розанов очень смешно хмурится, когда Шейн мельком замечает, какой горячий молодой Джуд Лоу. — При своем живом-то парне… Восхвалять Джуда Лоу, — бормочет он довольно серьезно. Может быть, думает, что мама с кухни слышит их разговор и разыгрывает комедию? Но Шейну очень хочется подыграть. Илья наваливается неожиданно — быстро, уверенно — и вжимает его в диван. — А что, мне нельзя смотреть на других мужчин? — с вызовом бросает Шейн. — Нет. Пальцы скользят под футболку и сразу под ребра. — Розанов! — Шейн дергается, смеясь, пытается вывернуться, но Илья уже перехватывает его запястья и прижимает к дивану над головой. — Никаких других мужчин, — почти рычит он. — Придурок, отпусти! Он извивается, бьёт его коленом в бедро, но только сильнее вжимается в диван. Смех сбивается дыханием. — Думаешь, так меня зовут? — тихо, почти лениво спрашивает он. Пальцы снова находят чувствительное место. Шейн зажмуривается, смеется и вдруг замирает от такой оглушительной близости. — Илья… Голос выходит тише, чем он рассчитывал. Розанов останавливается. — Вот так правильно, — хрипло говорит он. — Не забывай. И если Шейн поспешно идет в ванную комнату, то только за тем, чтобы освежить лицо, оправдывая себя тем, что дома слишком жарко.

***

После обеда Илья вызывается помочь Дэвиду расчистить сугроб у крыльца, а потом мама отправляет их на прогулку по частному сектору. Они медленно бредут через небольшой лес, усыпанный снегом, к замерзшему озеру. В детстве Шейн постоянно там купался летом. — Ты собираешься меня убить? — подозрительно спрашивает Розанов. — Может быть, — загадочно фыркает Шейн. — Но я был таким хорошим бойфрендом… Пусть и ненастоящим, но это правда. Шейн ожидал худшего. Да, Илья подшучивает, подтрунивает и поддразнивает, но делает это с какой-то неожиданной… бережностью? Нежностью, от которой сжимается сердце. Шейн никогда бы не подумал, что будет испытывать что-то похожее к Илье Розанову. Они усаживаются на качели у озера. Начинает смеркаться. Они смотрят на зимнее синее небо с мягкими отблесками бледного солнца. С другого берега виднеются аккуратные верхушки деревьев. Ветер тихо свистит, чуть режет щеки. Шейн поправляет шапку. — Прости, если это всё слишком, — говорит он вдруг. Розанов смотрит на него с непониманием. — Ты о чем, Холландер? — О том, что втянул тебя в это. И мама… — Твоя мама замечательная. И я сейчас абсолютно там, где хочу быть. — Просто… у тебя, наверное, было столько альтернатив весело отпраздновать Рождество вместо того, чтобы зависать тут со мной, и… Повисает пауза. Розанов как-то робко вздыхает и бросает на Шейна короткий взгляд. — Я не праздновал Рождество с двенадцати лет. Ровно половину своей жизни. Шейн давится на вдохе. В этих словах столько чистой, неприкрытой тоски. Он молчит и мягко смотрит на Илью. Тот продолжает: — Мама умерла, когда мне было одиннадцать. Она обожала все эти новогодние праздники — прямо как Юна. Постоянно готовила что-то вкусное, звала гостей. А потом… — он замолкает, подбирая слова. — Всё это семейное явно не в стиле моего отца и брата. Розанов нервно трёт пальцы, не поднимая взгляда. И Шейну вдруг нестерпимо хочется потянуться к нему, коснуться, обнять. Но он останавливает себя. — Илья… Мне жаль. — Все хорошо, Холландер. Он разминает пальцы и нарочито приободряется. — Наперегонки до дома? — бросает он и срывается с места. Шейн не медлит ни секунды и бежит за ним. В конечном итоге Илья опережает его всего на несколько шагов. Домой они заходят красные и запыхавшиеся. — Мой маленький медленный бойфренд, — дразнится он, стягивая свитер. И вместо привычного ответа Шейн вдруг зависает — взгляд цепляется за полоску открывшегося живота. А потом он резко толкает Розанова к стене, задирает футболку и прижимается ледяными пальцами к коже. — Я бы не был так уверен, Розанов. Илья смеется и отбивается, но Шейн не отпускает. Они возятся так еще несколько секунд, как задиристые дети. — Холландер… — Уверен, что меня так зовут? — Хитрюга. — Мм… Попробуй еще раз. — Шейн… — выдыхает Илья. — Хорошо бы тебе об этом помнить. Он замирает, и их взгляды встречаются. Илья ласково проводит большим пальцем по его веснушкам. Шейн опускает взгляд на его губы, едва заметно подается вперед. Между ними всего несколько сантиметров. И в этот момент в коридор выходит мама. — Упс… Чаю?

***

Рождественский ужин проходит уютно и спокойно. Шейн украдкой поглядывает на Розанова и делает вид, что не замечает ответных взглядов. Долгих, внимательных, пронизывающих. Но тело его выдаёт. Закончив с пудингом, Шейн начинает суетливо теребить салфетку, разрывая её на мелкие кусочки. Розанов ловит его ладонь своей и прижимает к столу. Шейн прикусывает губу от того, каким горячим кажется это простое, уверенное движение. Илья проводит большим пальцем по тыльной стороне его ладони, не переставая говорить с родителями — о хоккее, о русской кухне, о жизни в Канаде. Обо всём. Кажется, Шейн уже искусал всю нижнюю губу. — А как вы все же познакомились? — как бы невзначай спрашивает Юна, когда разговор сворачивает в сторону их отношений. Шейн открывает рот, чтобы выпалить заученные несколько предложений, которые они проговаривали не раз, но Илья опережает его. — Через Свету, соседку Шейна. Она моя лучшая подруга еще с России. — Светлана — чудо, — улыбается Юна. — Уже сто лет ждем ее в гости. Илья кивает, а затем коротко и непринужденно добавляет: — Ваш сын очаровал меня с первого взгляда. Шейн, кажется, задыхается, словно выброшенный в открытое море, а Розанов продолжает выводить круги на его ладони пальцем. — Шейн в этом мастер, — добавляет Дэвид. После ужина они устраиваются в гостиной, попивая вино, и до ночи играют в «Скрэббл» — это их маленькая рождественская традиция. Илья сначала немного теряется и очень мило хмурится, когда не может составить слова, а Шейн пытается ему подсказать. — Ну уж нет, я справлюсь с этой скучной канадской игрой, — ворчит он. И через какое-то время правда справляется. Шейн не сдерживает нежной улыбки. Они ложатся спать ближе к двум. Уже проваливаясь в сон, Шейн чувствует, как Розанов прижимается к его спине и сгребает его в объятия. Шейн придвигается ближе — к тёплому телу — и устраивает его ладонь у себя на животе. Кто он такой, чтобы сопротивляться? Тем более… это ведь можно списать на сон.

***

— Дядя Шейн! — в унисон кричат Джейд и Руби, едва они переступают порог дома Хейдена Пайка. Шейн удивляется, что они вообще его помнят — в последний раз они виделись летом, и с тех пор так подросли… Один раз они созванивались по Фейстайму, но по крошечной картинке на экране этого и не заметишь. Джеки не соврала, когда сказала, что они постоянно о нём спрашивают. — Привет-привет! Он сгребает их в объятия, поднимает двумя руками и крутит. Они громко и радостно смеются. — Ну хватит-хватит, еще успеете помучать дядю Шейна, — широко улыбается Хейден, облокотившись о стену. — Сколько лет, сколько зим, Холландер! — А это кто такой? — строго спрашивает Руби, когда он возвращает их обратно на пол, и они замечают Розанова. — Руби, повежливее! — качает головой Джеки, появляясь из гостиной. — Это Илья… — начинает Шейн и запинается. Теперь он, получается, врёт не только родителям, но и друзьям. Они с Ильёй встречаются взглядами. — Мой парень. — Первая и последняя любовь Холландера, — добавляет Розанов с довольной усмешкой. — Красивый, — не сводя с него восхищенного чистого взгляда, бормочет Джейд. Шейн мысленно ей кивает. — Мама с папой подойдут через пятнадцать минут, — переводит тему Шейн, чтобы не сказать лишнего. — Отлично! Розанов очаровывает детей с первого взгляда — они почти не отходят от него. И он, кажется, только рад. Пока Шейн вежливо болтает с соседями и наверстывает последние сплетни, девочки уже заплетают Илье маленькие хвостики разноцветными резинками и даже успевают добавить блёсток на скулы. Артур, сын Джеки и Хейдена, в это время показывает ему свою коллекцию машинок. — Так вот как получается, — тянет Хейден, вставая у Шейна рядом с бокалом красного вина. — У моего друга появляется парень, а я узнаю об этом последним! — оскорбляется он. Первый импульс — выпалить Хейдену всю правду на одном дыхании. Хватит этих игр. Но что потом? Как смотреть в глаза ему, Джеки, родителям? Он переводит взгляд на Розанова: Руби и Джейд уже перебрались к нему на колени и что-то довольно шепчут ему на ухо. Артур пихает ему в руку игрушечный грузовик. — Мы… Все так быстро закрутилось, я и сам до конца не понял, — бормочет он. — Мм, понимаю, первое время всегда… летаешь, — с улыбкой добавляет Пайк. — Сколько вы уже вместе? — Эм… — он задумывается, как будто решает сложное уравнение. — Три месяца. — А оно и видно по твоему влюбленному взгляду, — подкалывает Пайк. — Ч-что… В этот момент Розанов поднимает голову и смотрит на Шейна через всю комнату, переполненную людьми. Шейн переминается с ноги на ногу и, не придумав ничего лучше, робко машет ему рукой. Илья расплывается в довольной улыбке и посылает ему воздушный поцелуй. — А ты взгляд Розанова видел? — добавляет Джеки, подошедшая к ним со спины. — Надеюсь, вы прилично ведете себя в родительском доме, — подмигивает она. — Хотя с таким горячим парнем я бы не сдерживалась… — Я вообще-то тут стою, — ворчит Хейден. — И я твой муж. Джеки посмеивается и целует его в щеку. — Мой очень горячий муж. Шейн уже практически их не слышит. В голове болезненно пульсирует: влюбленный взгляд, влюбленный взгляд, влюбленный взгляд. Он еще раз смотрит на Розанова — тот счастливо смеется, гладя Руби по щечке и поправляет упавшую на лоб кудряшку, — и вдруг чувствует... Не привычное раздражение. А трепет. Чертовых бабочек в животе. Этого не может быть. Но прямо сейчас это происходит прямо с ним. Кажется, ему срочно нужно напиться. — Обновить бокал? — очень вовремя предлагает Джеки. Шейн только кивает. Спустя час вечер из обычного соседского аперитива превращается во что-то более оживлённое. Джеки уводит Эмбер спать на второй этаж, а Руби, Джейд и Артур находят себе новую жертву — Дэвида Холландера, устроившегося на диване. Хейден включает музыку. Шейн чувствует лёгкую эйфорию и головокружение от вина и даже позволяет соседке — мисс Айвори — утащить себя в танец, если танцем вообще можно назвать его неловкое переминание с ноги на ногу. В какой-то момент он чувствует знакомые крепкие руки на своей талии. — Простите, мисс Айвори. Но пора украсть у вас моего парня. Она понимающе хихикает, продолжая двигаться. Илья поворачивает Шейна лицом к себе, сжимая ладони на боках. — Что ты делаешь? — бормочет Шейн. — Хочу потанцевать со своим парнем, — шепчет Илья ему в ухо, и у Шейна вдруг подкашиваются колени. — Но, кажется, он немного напился на соседской вечеринке. От Ильи приятно пахнет одеколоном с черным перцем, и, кажется, он тоже не отказал себе в парочке бокалов вина. Шейн ощущает приятную слабость в теле и позволяет ему вести. — Неправда… Он спотыкается о свои собственные ноги и хихикает. Илья только крепче удерживает его за талию. — Как же так, мой хороший Шейн Холландер… — почти мурчит он ему в кожу, и Шейн, пусть и не видит себя в зеркале, знает, что отчаянно краснеет. — Заткнись и танцуй со мной, Илья Розанов. А иначе… Розанов смеется, чуть откидывая голову назад, и Шейн не знает что — иначе… Он не заканчивает предложение, вплетает пальцы ему в кудри и прижимается еще ближе. Розанов, слава богу, не спрашивает. — Будет сделано, котёнок. Они практически не отлипают друг от друга до конца вечеринки. В какой-то момент Шейн просто перестает замечать окружающих — есть только Илья, его руки на плечах, талии, бедрах; его внимательный, прожигающий взгляд; его губы, почти касающиеся кожи. Шейну так хочется впиться в них зубами, попробовать его на вкус, заставить его тяжело дышать. Боже. Единственный, кому здесь тяжело дышится — это Шейн. И может немножко Джеки, учитывая то, с каким озорством она на них поглядывает время от времени. К полуночи вечеринка стихает, и они, наспех накинув куртки, снова наперегонки несутся к дому Шейна. Родители ушли еще час назад и наверняка уже спят. На этот раз Шейну все же удается обогнать Розанова, и он с триумфальной улыбкой ждет его у двери. Илья восстанавливает дыхание, упершись ладонями в колени. — Куда же делась твоя скорость, Розанов? — дразнится Шейн, показывая язык. Розанов выпрямляется и кидает на него долгий, пронизывающий взгляд, от которого Шейну и хорошо, и плохо одновременно. — Иногда я предпочитаю быть помедленнее, — бросает он. По позвоночнику бегут мурашки, когда он понимает, как это звучит. Речь совсем не про шутливую гонку. Шейн вдруг осознает, что Розанов медленно, не сводя с него взгляда, наступает, а он же, толкнув дверь, которую родители оставили открытой для них, отступает назад. Как хищник и его добыча. — Да? — они оказываются в коридоре, и Розанов закрывает дверь. Шейн на ощупь ищет молнию на его куртке, одновременно стягивая ботинки. — И в каких же случаях? Розанов почти одним движением снимает с него куртку — она падает на пол — и толкает к стене, сразу же прижимаясь бедрами. Прохладная ладонь скользит под свитер, задирая ткань, и сжимается на его шее. Шейн тихо выдыхает, подаваясь навстречу. Блядь. Илья наклоняется к его уху: — Например, когда хочу получше распробовать что-то на вкус. К черту все. Они целуются жадно и самозабвенно. Шейн снова стонет в поцелуй, и Розанов уверенно проникает в его рот языком, проводя по кромке зубов и небу, пока не встречается с его языком. Шейн вплетает пальцы в его кудри, притягивая ближе, контролируя угол и удерживая. Ладони Розанова уже скользят вниз по его талии и останавливаются на бёдрах. В тишине коридора — только сбившееся дыхание, шорох одежды, приглушённые звуки поцелуя. И Шейн сходит с ума. Прямо здесь и сейчас. Он целует Илью Розанова, самого невыносимого и самого желанного человека на свете. Здесь, в доме его родителей. Он пьяно хихикает этой мысли. — Тише, Холландер, — довольно улыбается Розанов, отрываясь от него. Даже в темном коридоре видно нить слюны, которая тянется между их губами. Блядь. — Ты же не хочешь разбудить весь дом? — Мм… — Шейн едва соображает. Все, о чем он может думать — о губах Розанова на своих. И кое-где еще. — Или ты очень непорядочный канадский мальчик, м? — дразнится Илья, утягивая его вверх по лестнице, в комнату. Как только дверь закрывается, Розанов тут же толкает его к ней спиной и опускается на колени, не сводя с него дразнящегося взгляда. Играется с застежкой ремня, припадая влажными губами к мягкой коже живота, посасывая, целуя, легко покусывая. Шейн цепляется за его кудри, притягивая к себе, подаваясь бедрами вперед. — Еще и нетерпеливый такой, — усмехается он, медленно стягивая с него штаны и вжимаясь губами в уже возбужденный член через ткань трусов, на которой виднеется пятно смазки. — Блядь… — выдыхает Шейн, когда ладони Розанова пригвождают его бедра обратно к стене. — Розанов… — Я сделаю все, что ты захочешь. Только скажи. — Пожалуйста, отсоси мне. — Бля-ядь, Холландер, — он выглядит так, будто сходит с ума прямо на месте, и стягивает с него боксеры. Берет в рот головку, посасывая, словно мечтал об этом столетиями во всех возможных жизнях и вселенных. — Ты сводишь меня с ума, — шепчет Илья и опускается ртом еще глубже. Проводит языком по всей длине и продолжает брать то, что так сильно хочет, издавая совершенно непристойные и совершенно крышесносящие звуки, от которых Шейн заводится еще сильнее. Розанов сжимает ладонями его ягодицы, разводя их в стороны, и играется с яичками, перекатывая их в ладони, продолжая сосать член. С тем, как уверенно, как страстно и сосредоточенно он это делает, Шейн точно долго не протянет. — Розанов… Илья чуть отстраняется, смотрит на него снизу вверх, а затем делает несколько дразнящих движений по головке, и Шейн в очередной раз стонет от мысли, что этот красивый язык сейчас на его коже. Только на его и не на чьей больше. Он испытывает непреодолимое, пьянящее желание рассказать об этом всему миру. Тесный рот снова обволакивает его член. Шейн со стоном откидывается назад, слегка ударяясь затылком о дверь. — Ты в порядке, милый? — бормочет Илья, облизывая с губ свою слюну и его смазку. — Я сейчас… — Кончишь для меня, любимый, — без капли сомнения говорит он. — Да. И снова берет член в рот, уверенно помогая себе рукой, сжимающей основание. — Да, — подтверждает Шейн, сжимая его волосы. — Да. Низ живота пронзает болезненным удовольствием, и он пытается отодвинуть лицо Розанова от себя, но тот лишь крепче сжимает его бедра и почти вжимается лицом в его пах, насколько это возможно. Шейн кончает ему в рот, и Илья с хлюпом отстраняется, довольно, как кот, улыбаясь и глотая остатки, а потом облизывает губы. — Иди сюда, — шепчет Шейн и тянет его наверх, впиваясь в губы жадным поцелуем, чувствуя на его языке собственный вкус. Так хорошо и так горячо. Шейн скользит ладонью по его животу и сжимает возбужденный член через ткань брюк. — Мм… — Я так завелся, Шейн, — бормочет Розанов ему в кожу. С толикой отчаяния. Потираясь о его ладонь, толкаясь вперед. — Завелся, пока сосал твой красивый член. — Блядь, Илья… Его пронзает новый прилив возбуждения. От того, какой Розанов открытый, горячий, откровенный. Все это кажется каким-то сном — но очень, очень приятным сном. Он бы не хотел просыпаться. — Я бы мог сосать у тебя вечно, — продолжает Розанов, ловя языком его пальцы и втягивая их в рот как подтверждение. Шейн стонет и опускается на колени. — Придется потерпеть, милый. Сейчас моя очередь.

***

Шейн просыпается с головной болью, гадким привкусом во рту и с каким-то почти неприличным ощущением счастья. Тело ноет, но стоит только вспомнить прошлую ночь — руки Ильи, его дыхание на коже, его большой, толстый член во рту и уверенные пальцы, играющие с дырочкой, — и губы сами расползаются в довольной улыбке. Хочется смеяться. Кричать на весь мир, как это было хорошо. И больше никогда не отпускать Розанова от себя ни на шаг. Ильи уже нет в кровати — наверняка уже вьется вокруг мамы на кухне, — и Шейн, окрыленный, все еще под пеленой послеоргазменной эйфории, потягиваясь, плетется к ванной и замирает у двери. — Я не знаю, — слышится хриплый голос Розанова с заметным акцентом. — Просто вся эта штука с Холландером… — Шейн вздрагивает от упоминания своего имени будто от укола. — Такая сложная… Его тон не предвещает ничего хорошего. Таким тоном расстаются. Шейн его знает. И волна осознания, что же на самом деле случилось этой ночью, накрывает с головой. Абсолютно. Нахуй. Ничего. Хорошего. — Я не уверен, что могу это продолжать, — выдыхает Розанов, почти шепотом. Шейн кусает нижнюю губу, чтобы не издать — писка? всхлипа? предательского крика? — готового вылететь изо рта, и делает осторожный шаг назад. Что ж, вот оно. Логичное завершение двухдневной сказки.

***

Они едут домой в гробовой тишине. Розанов всё утро ведёт себя так, будто ничего не произошло: привычно поддразнивает Шейна, касается, ловит его взгляд, улыбается — как влюблённый идиот. Какой же он, оказывается, хороший актёр. Всё утро он шарахается от него, как от проклятого — уворачивается, игнорирует, не даёт дотронуться, не смотрит на эти изогнутые в улыбке губы. Пока Розанов не отступает. Прощание с мамой выходит скомканным. Шейн просто вцепляется в воротник её рубашки, почти срываясь. Ещё чуть-чуть, и он заплачет. Она, конечно же, замечает, но ничего не говорит. Может быть, думает, что они просто поссорились. А потом с такой любовью и нежностью обнимает Илью на прощание, что сердце Шейна сжимается от боли. Через несколько недель ему придется сказать ей, что они расстались. Ему придется разбить мамино сердце. Сейчас же он упрямо смотрит на дорогу, не выпуская нижней губы из-под зубов. Там, наверняка, останется синяк. Розанов почти всем корпусом повернут к окну, не отводит взгляда от пролетающих мимо серых пейзажей. Такой невыносимой, убивающей тишины между ними не было еще никогда. Всегда шутки, подколки, флирт. А сейчас — ничего. Но это и к лучшему. И даже отлично, что они не зашли слишком далеко — сколько бы тогда Шейну пришлось залечивать разбитое сердце? Сейчас же он очень легко отделается. Правда. Только под ребрами почему-то невыносимо сильно гудит. Они подъезжают к дому Шейна, где Розанов припарковал свой мотоцикл, когда небо уже заливается густым синим цветом. Шейн вжимается пальцами в руль и собирается с силами. — Вот и все, — выдавливает он сухо, упрямо пряча взгляд. Секунды невыносимой тишины, тянущиеся, как патока. — Шейн… Пожалуйста, — выдыхает Илья растерянно. Темно, но кажется, что его глаза блестят. Кажется. — Мне пора. — Поговори со мной?.. — Спасибо, что побыл моим парнем, — шепчет Шейн. Он справится. Если Розанов не чувствует того же, что и Шейн, то это только его проблемы. Это он себе напридумывал. Они взрослые люди и прошлой ночью они просто занялись сексом. Обыкновенным, ничего не значащим сексом. — Правда. Спасибо. Я… мне правда пора. Он выходит из машины и делает глубокий вдох — как же сильно хочется прокричаться. А еще вжаться в этого глупого, невыносимого Розанова, спрятать лицо в его груди и просто дышать, дышать, дышать. Шейн почти влетает в квартиру, игнорируя вопросы от Светы, мчится в комнату, хлопает дверью и наконец дает волю слезам.

***

Последние дни до нового года пролетают, как минута. Шейн чувствует себя призраком, который действует на автомате: ест, пьет, смотрит в потолок и тоскует. Сильно тоскует. Каждый день обещает себе, что вот-вот перестанет, но эта рана отказывается так быстро зарастать. На удивление, Розанов, который обычно торчал у них дома сутками, не показывается. Что ж, вот и отлично. «Наконец у него появилась своя жизнь», — с какой-то жестокостью думает Шейн и добивает себя, представляя, как Розанов встречается с кем-то другим. Едет к родителям этого кого-то. Очаровывает маму этого кого-то. Флиртует с этим кем-то. Танцует на вечеринке. И потом… Он снова смаргивает слезы, но одергивает себя, когда раздается тихий стук в дверь. Света. — Холландер, — жестко говорит она. — Последнее предупреждение, — и входит в комнату, скрестив руки на груди. — Ты сколько собрался тут сидеть? Что за хрень? — Я… — Ты-ты. Он пытается что-то ответить, но сыпется, как карточный домик, и начинает реветь, уже не сдерживаясь. — Котик… — одна секунда, и Света уже сжимает его в крепких объятиях, гладя по голове. А потом вглядывается в его лицо, как мама. — Ты чего? — Я просто… Только после стакана воды он может начать говорить, не срываясь на всхлипы, и рассказывает Свете обо всем, что случилось, включая подслушанный разговор. — Боже, Шейн… — качает она головой, поджимая губы в улыбке. — Милый, ты похоже все очень неправильно понял…

***

Что ж, теперь Шейн знает наверняка: у Ильи Розанова и правда есть свой дом. Точнее, квартира на третьем этаже, в дверь которой он звонит уже секунд двадцать. Дверь наконец открывается, и на пороге стоит высокий, широкоплечий незнакомец. Шейн глубоко вдыхает. — Илья дома? Тот озирается назад. — Кто там, Марли? — слышится до боли знакомый голос. — Тебя, — коротко бросает широкоплечий и прищуривается, будто знает, зачем он здесь. От такого грозного взгляда Шейну становится не по себе. Но ситуацию спасает выходящий в коридор Розанов. — Холландер… — О-о-о, — понимающе тянет Марли и демонстративно удаляется в комнату. Выглядит Розанов, мягко говоря, так себе. Бледный, с мешками под глазами, припухшими, искусанными губами. В этом они с Шейном похожи. — Илья… — выдыхает он, преодолевая между ними расстояние одним шагом. Розанов замирает, как статуя, и лишь отводит взгляд в сторону. Шейн льнет ближе, обнимая его, но тот все еще не двигается с места. — Прости меня. Прости. — Не за что прощать, Шейн, — с горечью отвечает он. — Все хорошо. Если это все, за чем ты пришел, то тебе пора. Слова режут, как ножом, и Шейну вдруг опять хочется плакать. Каким же он оказался дураком, не видящим очевидного. С осени. С самого начала. И весь этот глупый, дурацкий диалог Ильи с, как оказалось, Светой, который он вырвал из контекста и додумал. «Я не уверен, что могу это продолжать». Продолжать притворяться, что все это игра. Что все это — один сплошной спектакль. Что не влюблен. До одури влюблен. Илья Розанов до одури влюблен в Шейна Холландера. Так получается. И вот... Шейн Холландер до одури влюблен в Илью Розанова. И теперь стоит в его дверях, как дурак, чтобы наконец расставить все точки над i. — Нет, — отчаянно качает головой Шейн, — не только за этим. Он приподнимается на носочки и утыкается носом в шею Ильи, а затем начинает осыпать короткими поцелуями его лицо: напряженные скулы, кончик носа, щеки, лоб, дрожащие веки, уголки губ. — Шейн, просто… — Мне кажется, я задолжал своему ненастоящему парню самое настоящее свидание, — шепчет он. — Представляешь, я без ума от этого придурка. Илья выдыхает, наконец глядя ему в глаза. На губах появляется робкая усмешка. — И какие у тебя варианты? — Может быть, мы сначала пойдем в кино. Он такой фанат Грейс Келли... Розанов тихо посмеивается. — А потом? — А потом заглянем в эту кошмарную китайскую забегаловку у дома и съедим с десяток дамплингов. — Мм. Что еще?.. — Потом я планирую заняться с ним любовью. — Вау, прямо после первого свидания, — приподнимает одну бровь Розанов. — Кто-то говорил — только после третьего? — А тебя что-то не устраивает? — игриво бросает Шейн. — Все отлично. Я бы только поменял порядок действий, — говорит он. — Начнем с конца, — и утягивает его в комнату, захлопывая дверь.