Нероссия

Петя открыл дверь. И мир остановился. Влад стоял на пороге — и он выглядел так, будто прошёл через войну. Под глазами — чёрные круги, каких Петя не видел даже после самых жестоких тренировок. Губы потрескались, щёки впали, волосы висели сосульками — он не мыл их в самолёте, а может, и до самолёта. Одет был в ту самую кофту — чужую, тёмно-синюю, которую Петя уже видел на фото в истории у Миши. Эта кофта ударила сильнее, чем если бы Влад ударил его по лицу. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три. Время растянулось в резину. — Привет, — сказал Влад. Голос сел, прохрипел, как у человека, который кричал или плакал слишком долго. Петя молчал. Он впился взглядом в лицо Влада, в его глаза — красные, опухшие, с мольбой, которую невозможно было не заметить. И вдруг понял: он ненавидит этого человека. Ненавидит так сильно, что у него трясутся руки. И одновременно любит так отчаянно, что готов разорвать себя на части, лишь бы не видеть этой боли на любимом лице. — Зачем ты приехал? — спросил Петя. Голос был чужим. Холодным. Таким, каким Петя никогда не говорил с Владом. — Ты знаешь зачем, — Влад сделал шаг вперёд, но не переступил порог. Ждал разрешения. — Я должен тебе объяснить. Не в трубку. Не в сообщениях. Живым голосом. Глядя в глаза. — Объяснить что? — Петя не отступал. Он стоял в дверном проёме, преграждая путь. — Что ты трахнул его? Что ты врал мне? Что ты позволял ему называть тебя «моим»? Что ты звонил мне, когда он лежал рядом? С каждым словом голос Пети становился громче. Он не кричал — ещё нет. Но воздух вокруг начинал звенеть. — Да, — Влад опустил голову. — Всё это. И ещё много чего. Я приехал не оправдываться. Я приехал сказать правду. Всю. Какой бы больной она ни была. — Всю правду? — Петя усмехнулся. Горько, страшно, с надрывом. — Ты уверен, что я выдержу всю правду, Влад? Потому что я уже еле стою. Я не спал четыре дня. Я не ел. Я выворачивался в раковину, потому что меня тошнило от мысли, что ты прикасался к нему. Ты хочешь добавить к этому ещё что-то? Влад поднял голову. В его глазах стояли слёзы — не катящиеся, а застывшие, как лёд. — Я хочу, чтобы ты знал всё, — сказал он. — И потом решил. Хочешь — выгони меня. Хочешь — ударь. Хочешь — никогда больше не разговаривай. Но сначала выслушай. Петя смотрел на него. На этого человека, который прилетел за семь тысяч километров, который стоял на пороге его канадской квартиры, дрожащий, разбитый, и просил не о прощении — о праве быть услышанным. И Петя, ненавидя себя за слабость, отступил на шаг. — Заходи, — сказал он. — Но если соврёшь хоть в одной детали — я вышвырну тебя отсюда, и ты больше никогда меня не увидишь. Влад кивнул и переступил порог. Квартира встретила его запахом остывшего кофе и одиночества. Всё было как в прошлый раз — та же мебель, те же коньки у порога, тот же ноутбук на столе. Но что-то изменилось. Воздух стал другим. Тяжёлым, как перед грозой. Влад прошёл в гостиную, остановился посередине, не зная, куда сесть. Петя не предлагал — он встал у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на Влада так, будто видел впервые. — Говори, — приказал он. Влад глубоко вздохнул. Потом ещё раз. Руки дрожали, и он спрятал их в карманы, чтобы Петя не видел. — Это началось не сразу, — начал он. — После того, как я улетел от тебя в марте, я думал, что смогу. Думал, что буду жить воспоминаниями. Что мы будем созваниваться, и этого хватит. Но с каждым днём становилось тяжелее. Ты был занят. Я был занят. Мы говорили всё реже. И я… я чувствовал, как ты отдаляешься. Не специально. Просто… жизнь. — Это не оправдание, — перебил Петя. — Я не оправдываюсь, — Влад поднял на него глаза. — Я рассказываю, как оно было. Миша появился в группе. Он был новеньким, перешёл из Казахстана. Мы начали тренироваться вместе. Сначала просто разговоры в раздевалке. Потом он предложил посидеть в кафе. Я согласился, потому что мне не с кем было поговорить. Ты знаешь, у меня не так много друзей. — И ты нашёл друга в Мише, — голос Пети был ледяным. — Я нашёл того, кто был рядом, — тихо сказал Влад. — Он слушал меня. Он понимал. Он не осуждал, когда я говорил, что скучаю по тебе. Он говорил: «Влад, ты заслуживаешь счастья. Если Петя не может дать тебе счастья на расстоянии, может, стоит…» — Что стоит? — Петя сделал шаг вперёд. — Отпустить меня? Заменить меня? — Он не говорил «заменить», — Влад покачал головой. — Но он говорил, что я не обязан страдать. Что я имею право на тепло. На прикосновения. На то, чтобы кто-то был рядом. — И ты решил, что этим «кем-то» будет он. Влад замолчал. Потом кивнул — один раз, коротко, как приговор. — Когда это случилось? — спросил Петя. Голос дрогнул, и он ненавидел себя за эту дрожь. — Через три недели после моего отъезда, — Влад говорил, глядя в пол. — Мы были у него дома. Смотрели фильм. Выпили немного. Какой-то дешевый паленый виски. Он поцеловал меня первым. Я не оттолкнул. — Не оттолкнул, — повторил Петя. В его голове крутилась одна и та же картинка: чужие губы на губах Влада, чужие руки на теле Влада, чужое тело внутри Влада. — Ты не оттолкнул. Ты хотел этого? — Я не знал, чего я хочу, — Влад поднял голову, и по его щекам текли слёзы. — Я был один. Мне было больно. Мне казалось, что ты меня больше не любишь. Что я тебе не нужен. Что ты нашёл там, в Канаде, кого-то лучше. — Кого-то лучше? — Петя рассмеялся — страшным, надломленным смехом. — Я никого не искал, Влад! Я вообще ни на кого не смотрел! Я просыпался и засыпал с мыслью о тебе! Я не ел, потому что без тебя еда была безвкусной! Я не спал, потому что без тебя кровать была холодной! А ты в это время трахался с Мишей! — Один раз! — крикнул Влад. — Это был один раз! Я сразу понял, что это ошибка! Я вышел из его квартиры в три часа ночи и пошёл пешком через весь город, потому что не мог находиться рядом с ним! — А следующая ночь? — Петя подошёл к нему вплотную. — И другая, а потом следующая? Ты же продолжил с ним общаться! Ты был в его сторис, он называл тебя «моим», ты спал в его кофте! — Это не потому, что я его любил, — Влад сжал кулаки. — Это потому, что я боялся остаться один. Без тебя. Без него. Без кого бы то ни было. Я слабак, Петя. Я всегда был слабаком. Ты это знаешь. — Ты не слабак, — Петя вдруг заговорил тише, но от этой тишины стало страшнее. — Ты предатель. Слабак — это тот, кто боится признаться. А предатель — тот, кто делает больно тому, кто его любит. Влад смотрел на него снизу вверх — Петя был выше, и сейчас эта разница казалась пропастью. — Ты прав, — сказал Влад. — Я предатель. И я не прошу тебя простить меня сейчас. Я не прошу забыть. Я прошу только об одном — дай мне шанс. Один шанс. Я докажу, что люблю тебя. Что я готов на всё. — На всё? — Петя усмехнулся. — А если я попрошу тебя никогда больше не видеться с Мишей? — Я уже сказал ему, что между нами всё кончено, — твёрдо ответил Влад. — Ещё до того, как сел в самолёт. Он звонил, писал. Я не ответил. Я заблокировал его. — А если я попрошу тебя переехать сюда? Прямо сейчас? Бросить Соколовскую, бросить Москву, бросить всё? Влад помолчал. Долго. Так долго, что Петя уже решил — ответ будет «нет». — Если ты меня позовёшь — да, — сказал Влад. — Я не могу прямо сейчас, потому что у меня контракт, соревнования, мама. Но если ты скажешь «переезжай», я начну оформлять документы. Завтра. Я научусь английскому. Найду тренера. Буду работать курьером, если понадобится. Но я буду рядом с тобой. Петя смотрел на него и не верил. Не мог поверить. Потому что слишком больно было верить и снова быть обманутым. — Ты говоришь красиво, Влад, — сказал он. — Ты всегда умел говорить красиво. Но твои слова больше ничего не значат. Ты убил их значение, когда лёг в постель с другим. Влад опустился на колени. Прямо на пол. На холодный линолеум канадской квартиры. Он встал на колени, как перед алтарём, и поднял на Петю глаза — полные слёз, отчаяния и какой-то безумной надежды. — Я не буду ничего говорить, — сказал Влад. — Я буду молчать. И делать. Скажи, что я должен сделать, чтобы ты хотя бы подумал о том, чтобы дать мне шанс. Я ударю себя? Ударю его? Я разрежу себе вены, чтобы ты увидел мою кровь? Я сделаю всё, Петя. Всё. Потому что без тебя я не живу. Я существую. Как растение. Как робот. Я забыл, как смеяться по-настоящему. Я забыл, зачем просыпаюсь по утрам. Ты — моя причина. Ты всегда был моей причиной. Петя смотрел на него сверху вниз. На колени Влада, которые упирались в холодный пол. На его дрожащие плечи. На слёзы, капающие на его чужую кофту — ту, которая вызывала новые позывы тошноты у Пети. — Встань, — сказал Петя. — Не надо унижаться. — Я не унижаюсь, — Влад не двинулся. — Я каюсь. Есть разница. — Встань, я сказал, — голос Пети стал жёстче. Влад медленно поднялся. Но не отошёл. Остался стоять в полуметре от Пети — так близко, что Петя чувствовал его дыхание, смешанное со слезами и запахом самолёта. — Ты даже не представляешь, что ты со мной сделал, — сказал Петя. — Ты разрушил моё доверие. Я теперь буду смотреть на тебя и думать: «А не врёт ли он? А не было ли у него кого-то ещё? А не смеётся ли он надо мной с Мишей за моей спиной?» — Я не смеялся, — прошептал Влад. — Мне было стыдно. Каждую секунду. Я ненавидел себя. Я хотел умереть. — Тогда почему ты не остановился? — Петя закричал. Впервые за всё время — по-настоящему закричал, так, что задрожали стёкла. — Почему ты не сказал ему «нет»? Почему ты не оттолкнул его? Почему ты позволил ему прикоснуться к себе? Ты моё тело, Влад! Моё! Ты отдал чужому то, что принадлежало мне! — Я знаю! — закричал Влад в ответ. — Я знаю, что я чудовище! Я знаю, что я не достоин твоего прощения! Но я не могу без тебя! Я не могу, Петя! Если ты меня прогонишь — я не знаю, что со мной будет! — Может, это будет правильно? — Петя уже не кричал. Голос сорвался на шёпот. — Может, нам лучше не быть вместе? Чтобы не мучить друг друга? Влад схватил его за плечи. Сильно, почти до боли. — Не смей этого говорить, — прорычал он. — Не смей даже думать. Я не отпущу тебя. Ты слышишь? Я не отпущу. — Ты не отпустишь? — Петя усмехнулся. — А кто здесь изменил? Кто лег в постель с другим? Ты не имеешь права говорить «не отпущу». Ты потерял это право, когда снял штаны перед Мишей. Влад отпустил его плечи и отшатнулся, как от удара. — Жестоко, — сказал он. — Правда жестокая, — ответил Петя. — Ты хотел правду? Получи. Я смотрю на тебя и хочу ударить. Хочу сделать тебе больно так же, как сделал ты мне. Хочу, чтобы ты страдал. Чтобы ты плакал. Чтобы ты умолял. И мне стыдно за это. Потому что я не такой. Я не хотел быть таким. Влад смотрел на него. И вдруг в его глазах что-то изменилось. Отчаяние смешалось с чем-то ещё. С вызовом. — Тогда ударь, — сказал Влад. — Если хочешь — ударь. Я выдержу. — Что? — Ты слышал. Ударь меня. Если тебе станет легче. Я не ударю в ответ. Я буду стоять. Делай, что хочешь. Петя сжал кулаки. Внутри всё кипело — ярость, боль, обида, любовь, всё перемешалось в один вязкий, горячий ком. Он хотел ударить. Хотел разбить Владу лицо — за измену, за ложь, за Мишу, за тот голос на фоне. Хотел сделать больно. Хотел, чтобы Влад почувствовал хотя бы часть того, что чувствовал он. Он замахнулся. И замер. Потому что Влад не закрыл глаза. Не отшатнулся. Он стоял, глядя прямо на Петю, и в его взгляде было не только смирение, но и что-то ещё. Желание. То самое, которое Петя узнавал всегда. — Бей, — прошептал Влад. — Если это поможет. Петя опустил руку. — Я не такой, как ты, — сказал он. — Я не бью тех, кого люблю. — А я люблю тебя, — ответил Влад. — Я сделал ужасную вещь. Но я люблю тебя. И это не изменилось. Это никогда не изменится. — Любовь не оправдание, — Петя покачал головой. — Любовь — это не индульгенция. Ты не можешь сделать больно, а потом сказать «но я же люблю», и всё станет хорошо. — Я знаю, — Влад сделал шаг вперёд. Теперь они стояли так близко, что Петя чувствовал жар его тела. — Я не прошу, чтобы всё стало хорошо. Я прошу, чтобы ты дал мне возможность сделать так, чтобы стало хорошо. Медленно. Болезненно. Сложно. Но вместе. Петя поднял на него глаза. В них была такая усталость, что Влад вздрогнул. — Я не знаю, смогу ли я, — сказал Петя. — Я не знаю, смогу ли смотреть на тебя и не вспоминать. Я не знаю, смогу ли прикасаться к тебе и не думать о том, что кто-то другой прикасался раньше. — Тогда не думай, — Влад взял его лицо в ладони. — Чувствуй. Сейчас. Только меня. Только нас. Он поцеловал Петю. Это был не нежный поцелуй. Не просящий. Он был требовательным, жадным, почти злым. Влад целовал так, будто хотел выжечь своим ртом все воспоминания о Мише, вытеснить их, заменить собой. Петя не отвечал. Стоял, как каменный, с закрытыми глазами, и позволял себя целовать. И только когда Влад прикусил его нижнюю губу — до крови, до солёного вкуса, — Петя сдался. Он вцепился в кофту Влада — в ту самую, чужую, тёмно-синюю, — и рванул на себя. Пуговицы разлетелись, посыпались на пол, запрыгали по линолеуму. Влад охнул, но не отстранился. — Сними это, — прохрипел Петя. — Сними эту чёртову кофту. Она не твоя. Ты не его. Ты мой. — Я твой, — выдохнул Влад, стаскивая с себя остатки кофты. — Всегда был твоим. Я дурак. Прости. — Заткнись, — приказал Петя. — Я не хочу слышать «прости». Я хочу чувствовать. Заставь меня чувствовать. Он толкнул Влада к стене. Тот ударился спиной об обои, но не издал ни звука. Петя навис над ним, вжимая в стену всем телом, и в его глазах горело что-то дикое, первобытное. — Ты хотел доказать, что любишь меня? — спросил он, обхватив лицо Влада ладонями и заставляя смотреть в глаза. — Доказывай. Сейчас. Не словами. Влад смотрел на него снизу вверх — и в этом взгляде было всё: раскаяние, страсть, боль, желание, надежда, отчаяние. — Делай что хочешь, — сказал Влад. — Я твой.

***

Это не было похоже на их прежние ночи. Не было нежности. Не было долгих прелюдий. Не было шёпота «я тебя люблю» в темноте. Это было грубо, требовательно, почти жестоко. Петя был сверху, он контролировал каждое движение, и в его действиях чувствовалась не только страсть — гнев. Обида, вылившаяся в силу. Он сорвал с Влада футболку — не расстегнул, а разорвал, потому что пуговицы и ткани были недостаточно быстры. Влад не сопротивлялся. Он лежал на полу — они так и не дошли до кровати, упали прямо здесь, в гостиной, на холодном линолеуме, — и смотрел на Петю снизу вверх с покорностью, от которой у Пети перехватывало дыхание. — Ты даже не представляешь, как я зол, — сказал Петя, проводя рукой по груди Влада — от шеи до живота, сильно, почти царапая. — Я хочу сделать тебе больно. — Делай, — прошептал Влад. Его голос дрожал, но не от страха. От чего-то другого. От ожидания. Петя наклонился и впился зубами в плечо Влада. Не поцеловал — укусил. Сильно, до красных следов, до того, что Влад вскрикнул, но не отстранился, а, наоборот, выгнулся навстречу. — Ещё, — выдохнул он. — Сильнее. Петя послушался. Он оставлял на теле Влада следы — укусы на ключицах, на груди, на внутренней стороне предплечий. Не чтобы заклеймить, а чтобы стереть чужие прикосновения. Чтобы каждый сантиметр кожи Влада помнил только его пальцы, его губы, его зубы. — Ты мой, — повторял Петя между укусами. — Только мой. Ты понял? — Твой, — выдыхал Влад, вжимаясь в пол. — Только твой. Петя спустился ниже, стянул с Влада джинсы вместе с бельём одним рывком. Влад был уже возбуждён — это и злило Петю, и заводило одновременно. Злило, потому что Влад хотел этого. Заводило, потому что Влад хотел именно его, даже сейчас, даже после всего. — Ты с ним тоже так стонал? — спросил Петя, сжимая пальцами бедро Влада так, что на коже остались синяки. — Нет, — Влад покачал головой. — С ним было не так. С ним было… пусто. Я думал о тебе. Всё время. Я закрывал глаза и представлял, что это ты. — Не ври, — Петя сжал сильнее. — Не вру, — Влад зашипел от боли, но не отвёл взгляда. — Я люблю только тебя. Даже когда был с ним. Я люблю тебя. Петя замер. Смотрел на Влада — растрёпанного, красного, со следами укусов и ссадин, со слезами на щеках, с этим безумным, молящим взглядом. — Я ненавижу тебя, — сказал Петя. — Я знаю. — И люблю. — Я знаю это тоже. — Я не хочу тебя прощать. — Не прощай, — Влад приподнялся на локтях. — Не надо. Просто возьми меня. Сейчас. Грубо. Как хочешь. Петя не заставил себя ждать. Он вошёл в Влада без подготовки, почти сухим, и Влад закричал — не от боли (хотя боль была), а от чего-то большего. От распада. От того, что это был Петя, его Петя, который сейчас доказывал, что Влад принадлежит ему. Жестоко. Бескомпромиссно. На грани. Петя двигался резко, глубоко, без ритма. Он не ласкал Влада, не целовал — он брал. Как берут своё. Как забирают обратно то, что у тебя украли. — Смотри на меня, — приказал он, когда Влад попытался закрыть глаза. — Не смей закрывать. Я хочу видеть твои глаза. Хочу, чтобы ты запомнил, кто сейчас внутри тебя. Влад смотрел. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь удовольствие, которое нарастало, несмотря ни на что. Он смотрел на Петю — прекрасного, страшного, разъярённого, любимого — и чувствовал, как его собственное тело предаёт его, отвечая на каждое движение. — Петь, — простонал Влад. — Петь, я сейчас… — Нет, — Петя замедлился, почти остановился, оставив Влада на грани. — Ты не кончишь, пока я не разрешу. — Ты издеваешься? — выдохнул Влад, вцепившись в Петины плечи. — Я наказываю тебя, — поправил Петя. — Ты хотел доказательств? Получай. Ты будешь умолять меня. Ты будешь плакать. Ты будешь просить. И тогда, может быть, я позволю тебе кончить. Он снова вошёл в него — медленно, глубоко, доводя до исступления. Влад выгибался, хватал ртом воздух, царапал Петину спину. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с потом. — Пожалуйста, — прошептал он. — Петя, пожалуйста. Я больше не могу. Прости меня. Прости. Я сделаю всё, что ты скажешь. Я буду твоей вещью. Твоей игрушкой. Только не останавливайся. Петя смотрел на него — на этого гордого, сильного, упрямого Влада Дикиджи, который сейчас лежал под ним, разбитый, мокрый, умоляющий — и чувствовал, как его собственная боль начинает отпускать. Не проходить — нет. Просто уступать место чему-то другому. Власти. Обладанию. — Я твой, — повторил Влад, уже не в силах говорить громко. — Только твой. Никогда больше… ни с кем… клянусь… Петя наклонился и поцеловал его. Впервые за эту ночь — нежно, почти ласково. Поцеловал в губы, слизывая слёзы, и прошептал: — Верю. Дурак. Я тебе верю. И ускорился. Позволил себе наконец забыться, позволил телу взять верх, позволил себе кончить — глубоко, внутри Влада, чувствуя, как тот сжимается вокруг него, как его собственное тело выгибается от переизбытка ощущений. Влад кончил следом — без прикосновений к себе, только от внутренних толчков, от того, что Петя был внутри, от того, что это был Петя. Кончил с криком, в котором смешались боль, облегчение, любовь и надежда. Они лежали на полу, мокрые, липкие, тяжело дышащие. — Ты меня простил? — тихо спросил Влад, когда дыхание выровнялось. — Нет, — так же тихо ответил Петя. — Но я попробую. Не обещаю. Но попробую. Влад закрыл глаза. По его щеке скатилась ещё одна слеза — на этот раз облегчения. — Этого достаточно, — сказал он. — Только попробуй. Не отпускай.

***

Утро пришло незаметно. Они так и уснули на полу, прижавшись друг к другу, укрывшись пледом, который Петя стянул с дивана. Проснулись оттого, что солнце било в глаза — канадское солнце, яркое, безжалостное, не прячущееся за тучи. Влад первым открыл глаза. Он лежал на спине, Петя уткнулся носом ему в плечо, и волосы Пети щекотали его шею. Влад не двигался. Боялся спугнуть этот момент. Боялся, что Петя проснётся, вспомнит всё и выгонит его. Но Петя проснулся, посмотрел на Влада мутными со сна глазами — и не выгнал. Просто сказал: — Ты голоден? Влад не ожидал этого вопроса. Усмехнулся — нервно, неуверенно. — Умираю с голоду, — признался он. — В самолёте не ел. — Вставай, — Петя сел, потянулся, хрустнув шеей. — Яичницу умеешь жарить? Ты же всегда смотрел, когда я готовил. — Я фигурист, а не повар, — буркнул Влад, поднимаясь следом. — Тогда будешь учиться. Они стояли на кухне — вчерашние, с синяками и укусами на телах, Влад — в Петиной футболке, Петя — в одних шортах, — и жарили яйца. Молча. Но молчание было не враждебным. Оно было усталым, выдохнутым, послебуревым. Влад разбил яйцо, и скорлупа упала в сковородку. Петя выудил её ложкой, закатил глаза и сказал: — Безнадёжен. — Ты всё равно меня любишь, — ответил Влад. И замер, испугавшись собственных слов. Петя помолчал. Потом кивнул. — Люблю, — сказал он. — Дурак. Они сели за стол. Ели молча. Потом Петя отодвинул тарелку и сказал: — Я подал документы на гражданство. Влад замер с вилкой у рта. — Что? — До твоего приезда. Я думал, что если стану канадцем, то смогу забыть тебя. Сжечь мосты. Не возвращаться. — А теперь? — голос Влада дрожал. — А теперь я не знаю, — Петя смотрел в окно. — С одной стороны, я не хочу возвращаться в Россию. Там меня задушат. С другой — я не хочу терять тебя. И если ты правда переедешь… может, Канада не такой уж плохой вариант. — Ты предлагаешь мне переехать в страну, где я не знаю языка, где у меня нет тренера, где я никто? — Я предлагаю тебе начать всё заново, — Петя повернулся к нему. — Вместе. Не на развалинах, нет. На новом месте. Чистом. Где не будет Миши. Не будет прошлого. Будем только мы. И лёд. Влад смотрел на него долго. Очень долго. — Ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее, — ответил Петя. — Я не прощаю тебя. Я не забыл. Но я хочу попробовать. Не ради тебя. Ради нас. Какими мы были. Какими можем стать. Влад встал из-за стола, подошёл к Пете, сел на корточки и взял его руки в свои. — Я сделаю всё, — сказал он. — Выучу английский. Найду работу. Буду мыть полы в твоём катке, если понадобится. Я докажу, что ты можешь мне верить. — Не надо мыть полы, — Петя усмехнулся. — Орсер ищет ассистента. Будешь помогать с детьми. — Я ненавижу детей. — А они тебя полюбят. Влад улыбнулся. Впервые за много дней — настоящей, светлой улыбкой. — Ты невыносим, Петь, — сказал он. — Твой невыносимый. Твой Петя, — ответил Гуменник. И поцеловал его в лоб. Нежно. Как в первый раз. Через две недели Влад улетел обратно в Москву. Петя провожал его в аэропорту. Они не плакали — выплакали всё в ту ночь. Они стояли, держась за руки, и молчали. — Я позвоню, как прилечу, — сказал Влад. — Я буду ждать. — Я начну оформлять документы. Это займёт полгода. Может, год. — Я подожду, — повторил Петя. Влад посмотрел на него — на этого человека, который стал ему больше, чем Родиной, больше, чем льдом, больше, чем жизнью. — Ты уверен? — спросил Влад. — Что мы сможем? — Нет, — честно ответил Петя. — Но я хочу попробовать. Если ты готов мучиться со мной. — Я готов мучиться с тобой всегда, — Влад сжал его руку. — Это лучше, чем быть счастливым без тебя. Они поцеловались — коротко, по-домашнему, как целуются люди, которые знают, что увидятся снова. Влад ушёл к выходу на посадку. Обернулся на секунду — и Петя увидел в его глазах слёзы. Но Влад улыбнулся, махнул рукой и скрылся за стеклянной дверью. Петя стоял и смотрел на взлетающие самолёты. Он не знал, получится ли у них. Не знал, сможет ли простить окончательно. Не знал, не случится ли чего-то ещё. Он знал только одно: он любит Влада. Любит настолько сильно, что готов пробовать снова. Даже после измены. Даже после предательства. Даже после всего. Он достал телефон и написал одно сообщение: «Жду. Не задерживайся. Твой Петя». Ответ пришёл через минуту: «Люблю. Скоро буду. Твой Влад». Петя убрал телефон в карман, вышел из аэропорта и вдохнул канадский воздух. Влажный, солёный, чужой. Но теперь уже не такой чужой. Потому что его человек обещал вернуться. Не в Россию. Не в прошлое. А к нему. Туда, где бы он ни был. Даже в Нероссии.