Я собираюсь быть тем, кто просыпается рядом с тобой
17 апреля 2026 г., 14:57
Примечания:
Если вы читали другие работы от этого автора, то знаете, что здесь нет НХЛ, тут у нас ГХЛ — главная хоккейная лига, придуманная автором. Если не читали, то почему вы все еще не сделали этого???
Был длинный список всего, о чем им, наверное, стоило поговорить после того, как Шейн подписал контракт с Оттавой, но главный вопрос: что делать с выездами. Честно говоря, это был тот разговор, которого Илья всеми силами избегал.
Он предполагал, что Шейн не захочет жить с ним в одной комнате на выезде. Не то чтобы Шейн не любил делить с ним кровать — очевидно, что любил, и явно не только из-за того, что у них регулярно был потрясающий секс. Иногда они даже не занимались сексом (хотя, чаще всего занимались. И ладно, в те ночи, когда секса не было, он скорее всего уже был до этого днем. Но какая разница). Иногда они просто обнимались, Шейн клал голову на грудь Ильи или наоборот, слушали дыхание друг друга или тихо разговаривали, пока не засыпали. Обычно они отодвигались друг от друга ночью, но это было нормально, потому что Илья любил каждое утро начинать с того, чтобы протянуть руку к Шейну.
Дело было в том, что Шейн — профессионал. Всегда им был, даже когда они были почти детьми. Он никогда не становился заносчивым или резким на интервью; всегда говорил правильные вещи в нужный момент. У него были рекламные контракты и груз легендарного клуба на плечах. Шейн подкалывал на льду, конечно, но всегда делал это легко, так, чтобы все понимали шутку. Почти никогда не дрался, а если и скидывал краги, то почти всегда по веским причинам — он почти никогда не начинал первым, только с самыми грубыми и ужасными игроками лиги. Единственное исключение — драка со Скоттом Хантером.
Илья знал, как трудно было Шейну. Все это. Вопрос расы, ориентации, вообще всего. Быть раскрытым против своей воли, еще и таким образом. Когда вся его карьера внезапно подвелась к финалу таким образом. Исчез Шейн Холландер: капитан Метрос, обладатель нескольких Кубков, почти что член Зала хоккейной славы. На смену пришел Шейн Холландер: парень, который тайно встречался с соперником на протяжении десяти лет и, возможно, даже слил плей-офф, то есть извращенный неудачник.
Конечно, это не было полностью правдой: многие в спорте поддержали их больше, чем они ожидали. Скотт Хантер во многом подготовил почву для чуть более открытого обсуждения таких вещей. Не идеальную, но хотя бы появились попытки разговоров, пусть даже в большинстве своем они и были глупыми и неловкими. То, что и Шейн, и Илья — квиры, оказалось для медиа не таким шоком, как то, что они вместе. Статей о том, что это значит для соперничества, было больше, чем о том, что значат два хоккеиста, вышедшие из шкафа. Ситуацию облегчало то, что они оба давно стали титулованными хоккейными звездами: было проще отмахнуться от игроков, которые не были рекордсменами. Илья и Шейн уже возглавляли несколько списков на Википедии; факт их секса ничего не менял.
В основном Монреаль оставался ужасным, но к уикенду свадьбы Шейн уже освободил там квартиру и уехал из города, надеясь сделать это в последний раз. В теории это облегчало жизнь: токсичность оставалась позади. Но Илье всегда было проще отмахнуться от той грязи, которую о нем писали СМИ. Гадости ему говорили всю карьеру: однажды его назвала придурком какая-то бабушка. И это даже не преувеличение: старушка кричала «пошел нахуй, придурок» на парковке отеля в Чикаго. Это было для Ильи частью пакета: быть игроком, которым он стал, означало, что люди будут ненавидеть тебя на личном уровне, хотя это ничего не говорит о тебе настоящем.
Шейн к этому не привык. Его статус игрока подразумевал, что даже те, кто ненавидит его команду, чаще всего испытывают к нему невольное и неохотное уважение. До всего этого никто не обвинил бы Шейна Холландера в сливе плей-офф — это было немыслимо. И должно было оставаться немыслимым, этот сумасшедший слух, пущенный злой командой, подогретый гомофобией, может, немного расизмом и скрытой личной неприязнью к человеку, которого пресса называла Золотым Мальчиком. Но теперь для Шейна все изменилось. Его наследие теперь под вопросом. Под микроскопом он — и Илья тоже — был всегда, но теперь микроскоп сменился, стал более мощным.
Поэтому Илья просто предполагал, что Шейн захочет оставаться профессионалом, по крайней мере на работе. Он думал, что Шейн потребует запрет на ППЧ, пока они не дома. Предполагал, что они будут обращаться друг к другу по фамилиям, сохранять вежливую дистанцию и обычные бро-прикосновения. И думал, что Шейн захочет жить отдельно на выездах. Чтобы общаться с командой и выстраивать дружбу с парнями, или что там обычно говорят такие игроки, как Шейн. Илья был не в восторге, но мог принять это. Как он принимал все части Шейна: потребность пойти в душ сразу после секса или неспособность оставить дело незавершенным. Это был просто Шейн. Профессиональный, идеальный Шейн. Илья будет скучать по нему на выездах, но он годы скучал по Шейну. Он может жить с Будом, тосковать чуть меньше, чем раньше, и быть в порядке, видя Шейна каждый день своей жизни, если не каждую ночь.
Так что, когда Линдси — менеджер по операционной деятельности команды — зовет их на встречу, чтобы обсудить вопросы распределения номеров на сезон, он ожидает, что Шейн смутится, покраснеет и, заикаясь, выдаст что-то вроде «мы не хотим никого ставить в неловкое положение». Илья собирается сказать это первым и уже даже открывает рот, но муж опережает его.
— Если это можно устроить и если это ничего не испортит, было бы отлично, — говорит Шейн.
— Ты хочешь жить вместе? — Илья ошарашенно смотрит на него.
Шейн выглядит искренне озадаченным.
— В смысле? Мы в браке. Конечно, мы будем жить вместе.
Шейн Холландер все еще умудряется удивлять Илью столькими способами. И это восхитительно. Чертовски приятно.
Линдси издает звук, очень похожий на попытку сдержать смех. Илья бросает на нее показной грозный взгляд, на что она только широко улыбается: в этой организации его уже никто не боится. Оттава окончательно угробила его репутацию плохого парня. А может, дело в той десятилетней истории любви, в которой он тайно играл главную роль. Хотя какая разница.
— Это ничего не испортит, — говорит она. — Мы все равно бронируем номера блоками, так что просто укажем, что в одном из них нужна двуспальная кровать вместо двух полуторок, — она что-то записывает с легким росчерком ручки. — Спасибо! — это звучит как вполне явный сигнал к окончанию разговора, и Шейн с Ильей принимают его, разворачиваются и выходят из кабинета.
Судя по всему, часть шока все еще остается у Ильи на лице, потому что Шейн смотрит на него с недоумением.
— Что?
— Я не думал, что ты захочешь, — пожимает плечами Илья.
Теперь лицо Шейна хмурится в недоумении.
— Илья, мы спим в одной кровати каждую ночь. Почему я не должен хотеть спать вместе на выездах?
— Ну, ты понимаешь… — Илья неопределенно машет рукой. — Тебе не нравится, когда люди знают, что мы занимаемся сексом.
— Ну, мы вообще-то женаты, так что, по-моему, этот скелет уже вылез из шкафа, — легко пожимает плечами Шейн.
И он говорит так, словно действительно в это верит, словно та дыра тревоги, которая всю жизнь зияла у него в груди, вдруг исчезла. Возможно, конечно, он за одну ночь достиг просветления, но Илья в это не слишком верит. Он приподнимает бровь, давая это понять, и Шейн, по крайней мере, смеется, прежде чем объяснить, что имеет в виду.
— Я не хочу, чтобы об этом болтали, особенно, блять, в прессе, но… — он чуть запинается, краснеет и отводит взгляд. В голосе появляется легкая робость. — Мы так долго не могли быть вместе, понимаешь? Созванивались каждый вечер и выкраивали пару часов, когда получалось. Глупо возвращаться к этому ради, не знаю, профессионализма или чего-то такого, — он снова пожимает плечами, на этот раз более сдержанно, более по-шейновски. — Я не хочу спать без тебя, если могу этого избежать. Больше никогда.
Ох. Ну, этого вполне достаточно, чтобы Илье захотелось расплакаться, как бы ужасно неловко это ни было. Он несколько раз сглатывает, пытаясь подавить этот порыв, но Шейн, похоже, все равно замечает: тянется и осторожно берет его за руку. Илья сжимает ее в ответ.
Он держит Шейна за руку в общественной части арены, где они играют в профессиональный хоккей. Это почти чудо.
— К тому же, — продолжает Шейн, словно чувствуя, что Илье нужно немного времени, чтобы прийти в себя, — твои партнеры по команде, похоже, нормально к этому относятся. Буд уже поблагодарил меня за то, что я избавил его от тебя и сделал тебя менее унылым.
— Я не был унылым, — говорит Илья. Он рад, что голос звучит уверенно, хотя эмоции все еще бурлят внутри.
— Это не то, что говорит Буд, — напевает Шейн.
Илья тянет его к себе за сцепленные руки и в отместку прикусывает за челюсть, и Шейн все это время легко, свободно и счастливо смеется. Это один из самых любимых звуков Ильи, и потому, когда смех стихает, он просто обязан его поцеловать. И он делает это медленно, нежно и сладко.
Когда они отстраняются, Шейн все еще улыбается, а его идеальные веснушки припорошены легким румянцем. Илья так сильно его любит, что иногда чувствует себя глупо. Словно теряет дар речи, как пишут поэты.
Шейн поднимает руку и осторожно берет Илью за лицо, его взгляд скользит по знакомым чертам, будто он что-то там выискивает.
— Ты же не против? Я, кажется, даже не спросил, просто решил за тебя.
Илья фыркает.
— Холландер, конечно, я не против. Я не хочу больше никогда спать без тебя. Ты прав. Мы слишком долго были порознь. Надо наверстывать, — он ухмыляется настолько хищно, насколько может. — Можем начать прямо сейчас?
Щеки Шейна тут же заливаются таким присущим ему румянцем.
— Ну… — говорит он, и голос остается обманчиво спокойным, хотя Илья прекрасно знает, что тот уже наполовину возбужден. Его идеальный, красивый, развратный Шейн. — Пожалуй, у меня после обеда ничего не запланировано.
Илья ухмыляется и тянет его за сцепленные руки по коридору, и они оба смеются всю дорогу.
***
Илья наивно полагает, что на этом все закончится, но забывает об одной детали: «Кентавры» Оттавы отъявленные и ненасытные сплетники, а сейчас их любимая тема для обсуждений — его отношения с Шейном. (Оказалось, в его первые сезоны даже было пари, основанное на том, почему он вообще переехал в Оттаву. Только Хейси угадал, что ради любви, и сорвал банк. Вратари действительно видят все. Сейчас в команде крутятся еще две ставки: одна о том, как долго длится их связь. Никто не попадает точно, но Холмберг, как ни странно, оказывается ближе всех, предположив, что все началось на втором году их карьеры. Вторая о том, заберет ли — и, если да, то когда — Шейн у Ильи капитанскую нашивку. Илья сам ставит двадцать долларов на «через два года», просто чтобы превратить это в беспроигрышный вариант: потеряет «К» — выиграет сотню долларов. С этим можно жить.) И вот разговор снова всплывает, на этот раз в тренажерном зале. Шейна рядом нет: Джен забрала его на съемки для промо, так что Илья подвез его на арену и пошел в зал один. Ему нравится возить Шейна на работу; эта простая бытовуха до сих пор иногда выбивает у него почву из-под ног. Все эти мелочи, о которых он так долго мечтал, он теперь собирает как драгоценности. Как ребенок на пляже, который находит красивые ракушки и прячет их в карманы, чтобы потом показать матери. Вот Шейн встал раньше, сварил кофе и приготовил завтрак для них обоих, даже не дожидаясь просьбы. Вот Шейн сидел на пассажирском сиденье машины Ильи и возился с музыкой, пока тот положил руку ему на бедро в почти собственническом порыве. Вот аккуратный почерк Шейна в общем списке покупок на холодильнике, рядом с практически неразборчивыми каракулями Ильи (с английской письменностью у него так и не сложилось, но Шейн все равно всегда расшифровывает). До того как они начали жить вместе, Илья хранил каждое такое мгновение в памяти, возвращался к ним снова и снова, жадно, почти ненасытно перебирая их в одиночестве, чтобы не утонуть в темных мыслях. Особенно тяжело было в тот год, когда он все еще жил в Бостоне. Когда все было зыбко, ново, и они по-прежнему оставались далеко друг от друга. Илья знал, что его контракт скоро должен был закончиться, и понимал: товарищи по команде вряд ли простят его. Он отдалялся от них, потому что, а что ему было с ними делать? Они ходили по барам, клубам, цепляли девушек, а Илья больше не собирался так жить. Никогда больше, если сможет это контролировать. Поэтому он оставался дома темными зимними вечерами. И когда Шейн не мог позвонить, он позволял себе снова и снова возвращаться к воспоминаниям: Шейн в утреннем свете в коттедже, с растрепанными после сна волосами; Шейн на диване рядом с ним, спокойно читавший книгу, пока Илья щелкал каналы; Шейн, улегшийся головой у него на коленях на причале. Теперь у него все это есть каждый день. И от этого он чувствует себя почти ненасытным: ему все мало, ему хочется еще. Он может прожить остаток жизни, просто опираясь о дверной косяк ванной и наблюдая, как Шейн чистит зубы. И, по-хорошему, именно так он и хочет прожить свою жизнь. Вот почему разговор в зале кажется ему таким странным. — Ну что, — говорит Буд, лениво усмехаясь. — Слышал, вы с Холли будете жить вместе на выездах. Тренировка необязательная, так что в зале немного народу. Буд, ЛаПоинт и Диллон зависают у тренажеров — каждый на середине своей тренировки, — когда заходит Илья. Илья приподнимает бровь, направляясь к велотренажеру. — Обычно так и делают женатые пары, нет? Спят в одной кровати? — он качает головой с напускной жалостью. — Проблемы дома, Буд? Малыш Майло вас с Кэсси рассорил? — Да пошел ты, — отвечает Буд, все так же улыбаясь: он знает, что Илья просто подкалывает. У них с Кэсси все крепко — не совсем как у Ильи с Шейном, но это, если честно, слишком жесткий стандарт для всех остальных. — Я просто говорю, что теперь хоть кто-то будет разбираться с твоим бардаком на выездах. Шмотки по всему номеру, паста по всей раковине — ты животное, Розанов. — Да брось, как будто Холландер позволяет ему вытворять такую хрень дома, — фыркает ЭлПи. — Сразу понятно, что у этого парня даже в ящике с носками ебать какой порядок. И говорит он это не как оскорбление, а как о чем-то действительно впечатляющем, как будто это стоит в одном ряду с титулом новичка года и тремя наградами самому ценному игроку: идеально рассортированные носки. И, вообще-то, парень прав по обоим пунктам. Шейн раскладывает носки по цвету и длине, и еще в те времена, когда они играли в разных командах, однажды угрожал вбить Илью в борт так, что тот что-нибудь сломал бы, если тот будет продолжать разбрасывать их по всему, блять, дому. Черт, как же он скучает по Шейну. Не рано ли написать ему? Может, можно даже ненадолго прервать съемку: наверняка Джен не откажется от еще пары кадров и с ним тоже? Позади него тихо усмехается Диллон. — Посмотрим, надолго ли это, — говорит он. Все в зале поворачиваются к нему. Он, похоже, замечает внезапную тишину, поднимает взгляд и слегка краснеет. Илья не привык слышать от команды такие комментарии. Когда его раскрыли — когда их раскрыли — поддержка оказалась почти ошеломляющей. Никто не позволил себе колкостей, по крайней мере вслух. Но с Диллоном они никогда особенно не ладили, и Илья вдруг задумывается, не ошибался ли он в нем, не скрывается ли под этой оболочкой что-то неприятное. — Это сейчас что, блять, было? — спрашивает ЭлПи. Он выглядит по-настоящему раздраженным. Даже немного мило, насколько быстро он встает на защиту их отношений. — Да, Диллон, может, стоит добавить немного контекста, — добавляет Буд. Голос у него миротворческий, но Илья замечает, как напрягается его челюсть. Диллон, похоже, понимает, как это прозвучало. — Черт, подождите, нет, я не… я не про то, что вы расстанетесь или что-то такое, очевидно. И у меня нет никаких проблем с тем, что вы будете жить в одном номере! — он поднимает руки в каком-то жалком жесте капитуляции, и это даже немного сбивает злость Ильи. Потому что, если честно, Диллон — довольно жалкое зрелище. — Я просто про эти совместные кровати… ну, что это может не продлиться? Илья окончательно теряется. — Почему это не должно продлиться, Диллон? — Ну… — Диллон пожимает плечами, — вы разве не устанете друг от друга? Все. Илья снова возвращается к исходному состоянию: ненавидит этого парня. — Я вот люблю свою девушку, — продолжает Диллон, не замечая, как у Ильи закипает кровь. — Очень люблю. Она замечательная. Но иногда нам нужно пространство, понимаешь? Илья уже собирается сказать ему заткнуться к чертовой матери, когда вмешивается Буд. — Ну, в этом есть смысл. Илья резко поворачивается к своему ассистенту. Что? — Не в плохом смысле, просто… — Буд пожимает плечами, — всем иногда нужно побыть в одиночестве, да? Как думаешь, почему я здесь в выходной? Кэсси повезла Майло к сестре — они будут смотреть какое-то шоу, хотя обе делают вид, что терпеть его не могут, и пить вино, а я приехал сюда, заняться своими делами. Это нормально. Диллон энергично кивает. — И честно, без обид, я понимаю, что у вас были свои обстоятельства, но вы с Холландером… ну, шли по не совсем стандартному сценарию отношений. — По стандартному сценарию? — Илья хмурится. У него никогда не было отношений до Шейна: им ведь было по восемнадцать, когда они познакомились, и тогда же стало ясно, что никто другой даже близко не сравнится с этим скучным, веснушчатым канадцем его мечты. — И какой он, этот стандартный сценарий? ЭлПи спрыгивает со скамьи и подходит ближе. Все они уже несколько минут как перестали притворяться, что вообще тренируются. — Ну, типа… знакомишься с девушкой, ведешь ее на свидание, целуешь, провожаешь домой, через пару встреч у вас секс, потом вы становитесь парой, она знакомится с твоими родителями, вы съезжаетесь, потом помолвка, потом свадьба, — он широко разводит руками, мол, вот и все! Илья хмурится еще сильнее. У них с Шейном все происходило совсем не так. Хотя, конечно, он всегда понимал, что их путь отличался от обычного, потому что им приходилось скрывать сами отношения от всего мира. Но в тот момент все казалось правильным, логичным, естественным продолжением, следующей ступенью. Сначала они спали вместе. Потом стали парой. Потом обручились. Потом их раскрыли против их воли. Потом они съехались. И только потом поженились. Может, это и не «нормальные» отношения, но они очень крепкие. И они настоящие. — И давно вы вообще живете вместе? Ну, официально? — спрашивает ЭлПи. Илья пожимает плечами. — Мы вместе проводили лето с тех пор, как решили быть только друг с другом. — Ну да, но, типа, в одном доме? — давит ЭлПи. — Типа на полный рабочий день? Илье вдруг становится не по себе. Словно он снова оказывается под микроскопом, только в этот раз в месте, в котором с ним этого не случалось раньше. Он не привык, чтобы товарищи по команде из Оттавы так его разглядывали. — С тех пор, как Монреаль вылетел из плей-офф в прошлом сезоне. То есть с мая. — Значит, вы еще не успели друг другу надоесть, — говорит Диллон с видом знатока. Слишком уж уверенно для человека, который сам еще не женат — та самая его девушка, на которую он ссылается, легкомысленная и самоуверенная псевдоинфлюенсерша, которую Илья про себя считает слегка раздражающей, и вместе они всего-то год. — Я к тому, что сейчас вам кажется, будто жить вместе в разъездах будет охрененно, но поверь: момент, когда вы друг друга заебете, обязательно наступит. — Так, — резко обрывает Буд, — хватит. Если кто-то из вас, идиотов, не заметил, Роз и Холли одержимо без ума друг от друга. И сезон еще даже не начался, так что давайте-ка без этих разговоров о том, когда они друг другу надоедят. По крайней мере, ЭлПи и Диллон выглядят смущенными. — Прости, кэп, — говорит ЭлПи. — На самом деле это круто. Холли и Роз в одной команде! У меня уже друзья из других клубов пишут, умоляют, чтобы их сюда обменяли. — Да, чувак, я не это имел в виду, честно, — добавляет Диллон. — Просто… ну… если вдруг такое случится, это же нормально, понимаешь? Любой из нас с радостью поживет в номере с кем-то из вас. Илья хочет ответить, хочет отрезать: «Мы с Шейном никогда друг другу не надоедим», — но в животе вдруг появляется странная тяжесть. Он почти уверен, что никогда не устанет от Шейна. А Шейн? Шейн с его режимом, с его любовью к порядку, с его особым способом все контролировать? Не наступит ли день, когда Илья действительно оставит слишком много носков, где попало? Когда его беспорядок доведет Шейна до предела? Когда его храп станет невыносимым? Не будет ли такого — через сезон, через два, да хоть через пару месяцев, — что Шейн начнет воспринимать выездные матчи как шанс отдохнуть? Как возможность побыть отдельно? Что он станет считать поездки передышкой от их обычной жизни? Что начнет ждать момента, когда не придется постоянно делить пространство с Ильей? От этой мысли его мутит. Он не уверен, что вообще сможет продолжать тренировку. К счастью, это и не нужно. Харрис просовывает голову в дверь и спасает его день. — Роз! Шейн сказал, ты здесь. Хотел с тобой кое-что обсудить, есть минутка? — Да, — говорит Илья и поспешно отступает, игнорируя сочувственный взгляд, которым его провожает Буд, и приглушенные звуки того, как тот устраивает разнос Диллону и ЭлПи, когда дверь за ним закрывается. — Это что было? — спрашивает Харрис, приподнимая бровь. — Ничего, — отвечает Илья, надеясь, что звучит так же спокойно, как ему хотелось бы.***
Он почти убеждает себя не поднимать эту тему с Шейном. Ему очень, очень не хочется — не хочется открывать дверь, за которой есть риск найти боль и разбитое сердце. Но они с Галиной долго это обсуждают: склонность Ильи избегать важных разговоров из страха, что все пойдет не так, как ему нужно, а потом копить эмоции, пока они не взрываются. Именно так случилось в День подарков. Галина — очень умная женщина — тогда все объяснила вполне ясно, почти просто: если бы Илья заговорил раньше, четко сказал Шейну, насколько это для него важно, дал бы ему время все обдумать, той ссоры, скорее всего, не случилось бы. Но и в том, что она случилась, нет ничего страшного — большие ссоры в отношениях неизбежны, — но обоим было бы легче, если бы они учились проговаривать такие вещи до того, как они доходят до критической точки. Поэтому теперь Илья и Шейн стараются быть честнее, раньше поднимать сложные темы. Илья спрашивает про границы Шейна в ППЧ; Шейн — что ему лучше делать, когда Илью накрывает очередной депрессивный эпизод. Они обсуждают, как хотят устроить быт в своем новом доме, что важно для каждого. Когда Илья упоминает об этом, Шейн забирает из коттеджа фотографию с фотосессии для CCM и привозит ее в Оттаву, и Илья тогда реально плачет. Шейн держит его в объятиях, пока это проходит. Глупо — он это понимает — позволять этому чувству гнить внутри, не говорить прямо, что его вдруг накрыл страх: а вдруг Шейн не захочет жить с ним в одной комнате, несмотря на то что еще несколько дней назад сам ясно принял это решение. Но он не становится другим человеком за одну ночь. Это все еще процесс. И потому вместо чего-то продуманного он в середине ужина вдруг выпаливает: — Диллон думает, что мы заебем друг друга на выездах. Шейн как раз подносит вилку ко рту, но резко замирает и смотрит на него так, будто у Ильи внезапно вылез третий глаз. — Что? Илья пожимает плечами, чувствуя, как ему неуютно, словно вдруг кожа стала тесной. — Просто сегодня я ходил в зал, пока ты был занят своей модной фотосессией… — Шейн фыркает, совершенно не изящно, и это почему-то немного успокаивает Илью. — И Буд поднял тему того, что мы будем жить вместе в поездках, а Диллон сказал… что мы можем друг другу надоесть. Шейн смотрит на него с явным недоверием. — Ты теперь берешь советы по отношениям у Таннера Диллона? — Нет, — говорит Илья, признавая, что в этом есть логика: Диллон и правда идиот. — Просто. Не знаю. Может, в этом что-то есть? — боль мгновенно вспыхивает на лице Шейна. Холландер никогда не умел скрывать свои чувства, по крайней мере не от Ильи, который безошибочно читает их в его больших карих глазах. Илью накрывает волна вины. — Не… Шейн, не я. Я никогда от тебя не устану. — Тогда зачем ты это говоришь? — спрашивает Шейн. Он все еще выглядит задетым и настороженным, словно его загоняют в угол, хотя они просто сидят рядом за кухонным островом. Илья кладет руку ему на бедро, пытаясь заземлить. Плечи Шейна чуть опускаются: это помогает. — Я считаю, что Диллон идиот, — говорит Илья. — Но я понимаю… знаю, что мы делаем все не совсем так, как большинство. Мы не так долго живем вместе. И теперь переходим от редких украденных ночей раз в несколько недель или месяцев к… к совместной жизни, к тому, что каждый день работаем вместе, ездим вместе в поездки и живем в одном номере. — Я думал, ты этого хочешь, — тихо говорит Шейн. Илья буквально чувствует, как в реальном времени трескается его сердце. Блять, он все портит. — Я неправильно это говорю, — выдыхает он, зарываясь рукой в волосы от раздражения. Чертов английский. Как можно так хорошо им владеть и все равно проваливать важные разговоры? Он чувствует руку Шейна: их пальцы переплетаются, легкое сжатие, и их соединенные ладони опускаются обратно на бедро Шейна. Поддержка. Молчаливый способ сказать: «Не спеши». Илья глубоко вдыхает. — Я этого хочу. Хочу делить с тобой кровать в поездках. Хочу каждый день возить тебя на работу и доставать на тренировках. Но… я знаю тебя, Шейн. У тебя есть свои привычки. Свой порядок. Может, наступит день, когда я окажусь для тебя слишком неаккуратным, слишком хаотичным и неорганизованным. Не навсегда, не так, что ты… уйдешь от меня или разведешься, просто… может, поездки станут для тебя способом отдохнуть. Передышкой. От меня. Он пожимает плечами, стараясь выглядеть так, будто ему все равно, хотя на самом деле мысль об этом его просто уничтожает. Он не может заставить себя посмотреть Шейну в глаза. — Илья, — очень тихо говорит Шейн. Илья все равно не поднимает взгляд. Тогда Шейн берет его за подбородок и заставляет посмотреть на себя — маленький зеркальный жест, который годами делал Илья. Он вдруг ощущает себя прикованным к Шейну: словно он наконец пристает к причалу, привязывает канат. Перед ним человек, который его знает. Который его видит. И все равно любит. — Илья, — повторяет Шейн. В его выразительных глазах только одно — любовь. — Этого не будет. — Может быть, — упрямо говорит Илья. Он сам слышит, как это звучит — словно ребенок, устраивающий истерику без всякой на то причины, — но не может себя остановить. — Не будет, — твердо отвечает Шейн, тоном, не оставляющим места для спора. — Даже когда ты разбрасываешь носки по всему дому, каким-то образом умудряешься заляпать зеркало в ванной зубной пастой и суешь вещи в шкафы без какой-либо логики, даже когда мы ругаемся, огрызаемся и сводим друг друга с ума, я все равно хочу заканчивать день с тобой в одной кровати. Всегда. Я правда это имею в виду: мы слишком много времени провели порознь, и я не хочу больше так жить, если только не придется. Даже если я злюсь на тебя и мы бесим друг друга — я все равно хочу в конце дня залезть к тебе в постель. А не лежать на холодной кровати-полуторке через всю комнату от Хейса, — он на секунду замолкает. — Не в обиду Хейсу. — Все нормально, — говорит Илья, потому что, похоже, он просто не может перестать копать себе яму. — Если ты вдруг устанешь от меня. Это… я понимаю, мы… — Илья, хватит, — устало перебивает Шейн. Илья тут же захлопывает рот, да так резко, что клацает зубами. — Ты прав, мы не совсем следуем привычному шаблону западных отношений. Но последние пару лет я хочу только одного — ложиться с тобой спать каждую ночь. Даже когда ты меня бесишь. Я лучше всю жизнь буду жить с твоими разбросанными носками, чем в доме, где тебя нет. Понимаешь? — его взгляд снова скользит по лицу Ильи. Видимо, выражение все еще не то, потому что он продолжает: — Я хочу жить с тобой в поездках, потому что мысль о том, что мы будем в одном отеле, но в разных номерах, слишком напоминает мне, как я ускользаю от тебя на Матчах всех звезд. И от этого реально больно. Я больше так не могу, Илья. И не буду. И я не устану от тебя, потому что я каждый раз выберу даже самый дерьмовый, раздражающий вечер с тобой вместо самого спокойного вечера без тебя. Каждый чертов раз. Всегда. Илья чувствует себя полностью выбитым из колеи. Он смутно осознает, что глаза наполняются слезами, но Шейн все еще держит его за подбородок и не дает отвести взгляд или спрятать эмоции. И все равно он не может себя остановить. Часть его мозга шепчет: «только сейчас, только сейчас, только сейчас». Часть его мозга знает, что переезд в Оттаву не был частью декадного плана Шейна, что он хотел закончить карьеру в «Метрос», а Илья это забрал у него. Наверняка рано или поздно Шейн об этом вспомнит? Возненавидит ли он Илью за это? — Я знаю, — говорит Илья, ненавидя, как дрожит голос, — что ты меня любишь. Я знаю. Но я также знаю, что вот это… — он делает широкий жест, охватывая «Кентавров», Оттаву и их игру в одной команде, — это не… не совсем то, что ты планировал. И это, мягко говоря, сильное преуменьшение. Шейн чуть недоверчиво смеется, будто Илья ведет себя нелепо. — Детка, о чем ты говоришь? Я живу с тобой в нашем доме, женат на тебе. Это и есть то, что я планировал. Всегда! Может, все не складывалось так, как я себе представлял, но это не важно. Важно то, что я оказался здесь, с тобой. Это все, чего я когда-либо хотел. Я рад, что мы переехали в Оттаву и можем быть вместе, но честно, Илья, я бы переехал в любой город мира, лишь бы быть с тобой. Илья смеется немного дрожащим смехом. Сердце бешено колотится в груди. Он знает, что Шейн Холландер — его единственная настоящая любовь. Раньше он даже не верил в это: соулмейты и всякая подобная чушь казалась сказками. Он видел отношения своих родителей. Они не были родственными душами. Во многом больше походили на деловых партнеров, людей, заключивших контракт с жесткими условиями. Мы женимся; у тебя будет двое сыновей; ты всегда будешь красивой и очаровательной на вечеринках; ты разрешишь мне изменять; ты не будешь грустить; ты не будешь грустить; ты не будешь грустить. Взамен ты получаешь богатство, комфорт и ни в чем не нуждаешься (кроме счастья и любви). Он знал, что не все браки такие — родители Светланы, кажется, действительно любят друг друга, — но Илья думал, что любовь — это что-то, что есть в юности, а потом постепенно исчезает. Романтика и страсть уходят, и остаются просто люди, связанные бумажкой о браке, которые воспитывают общих детей. А потом появился Шейн и все разрушил. Илья знает, что его страсть к Шейну никогда не угаснет. Знает, что никогда не устанет от него и Шейн ему не надоест. И понимает, что другие люди находят это странным. Что для других их партнеры — это люди, от которых хочется убежать, или люди, которые ограничивают их свободу. Илья никогда этого не понимал, но со временем смирился с тем, что Шейн, вероятно, более нормальный. Что в этих отношениях Илья всегда будет более вовлечен, чем Шейн. Он чувствовал это, когда Шейн ушел после тех сэндвичей с тунцом; он чувствовал это долгими, одинокими неделями, когда они были вместе, но вынуждены были скрываться. Даже сейчас иногда забывает. Забывает, что Шейн не наслаждался теми годами скрытности — это было для него просто необходимо, как получать нужное количество белка в рационе. Что-то, что он делал, потому что это было необходимо, даже если это было не то, чего он хотел. Шейн умеет хотеть, но он годами убеждал себя, что его желания — это плохо. Но правда в том, что Шейн Холландер так же одержим Ильей, как Илья — Шейном Холландером. Всегда был. Они не одиноки в своих безумных чувствах друг к другу. На самом деле, Шейн сделал много шагов, чтобы сократить разрыв между ними, даже когда боялся. Да, он убежал после Инцидента с Тунцом, но заставил Илью говорить на Матче всех звезд, после смерти своего отца; пригласил его в коттедж, в свою жизнь. Илья первым сказал «я тебя люблю», но Шейн строил их будущее, создавал жизнь, в которой они могут быть вместе. Иногда Илья ненавидит свой глупый мозг за то, что тот позволяет ему забывать. За то, что позволяет думать, будто Шейн когда-нибудь отвернется от него. За то, что позволил Таннеру Диллону убедить себя, что Шейн не так позорно зависим, как Илья. Шейн заставил Илью бросить курить, тайком подкладывает овощи в еду, чтобы Илья жил как можно дольше. Шейн предлагает ходить на терапию. Шейн сам начал терапию, когда Илья предложил это после медового месяца, когда он чуть не словил паническую атаку из-за — совсем неинтересной — фотографии из Испании, которая попала в TMZ. Он согласился без вопросов и споров, просто выдохнул: «Да, наверное, ты прав». Илья может быть пиздецки тупым. Шейн сказал, что хочет жить в одной комнате, а Илья все равно смотрит на этот подарок, как на лошадь с открытой пастью. Он чувствует себя ужасно, как большой идиот, но Шейн смотрит на него нежно и мягко. Он подавляет свои неуверенность и худшие импульсы и решает сменить тон — хоть немного облегчить бешеный стук сердца от преданности Шейна. — Даже в Тампу? Шейн улыбается с хитринкой. — Ну, может, не в Тампу… Илья хватается за кусочек хлеба с тарелки и бросает в Шейна, который смеется и отбивает его рукой, отпуская подбородок Ильи. — Ладно, ладно, да, даже в Тампу-Бей. Даже в Буффало. Даже… — его передергивает, — в Калгари, — он поднимает свободную руку, но другую крепко держит на руке Ильи. — Или, черт, Италия! Бразилия! Если бы нашим единственным вариантом была Латвия, я бы сделал это ради тебя, — он тепло улыбается Илье. — Я бы бросил хоккей ради тебя. Я бы переехал на ферму. Я счастлив, что могу иметь и тебя, и хоккей, и ГХЛ. Но я имел в виду именно то, что сказал в офисе Кроуэлла. Я выберу тебя. Я бы взял на себя пенсию, дом в пригороде, стал бы просто сноской на Википедии лиги, если бы это значило, что мы с тобой окажемся здесь, вот так. В доме, за ужином. В браке, — он мягко сжимает руку Ильи. — Это именно то место, где я планировал быть. А Диллон — идиот. Мы не устанем друг от друга. Его отношения — это не наши отношения. Может, мы странные и созависимые, но мне все равно. Мне нравится, какие мы есть, нравимся мы. И я лучше проведу следующие десять лет карьеры, таская для тебя лишние вещи, потому что ты самый неорганизованный человек, которого я когда-либо встречал, чем проведу еще одну ночь без тебя. Понимаешь? — Я люблю тебя, — говорит Илья, чувствуя, что снова плачет. — Я тоже никогда не хочу быть порознь. Прости, что я вообще сказал… Шейн прерывает его поцелуем. — Не извиняйся, — говорит, когда отстраняется. — Я знаю… мне тоже пока непривычно. Что не нужно больше ничего скрывать, — он слегка пожимает плечами. — Но я чувствую, что слишком долго заставлял тебя сомневаться в моей преданности, и не хочу, чтобы ты когда-либо это чувствовал снова. Я с тобой, Илья, обещаю. Всегда с тобой. Мне все равно, кто это увидит. Илья почти что говорит «ты никогда не заставлял меня сомневаться», но он понимает, что это ложь. Шейн заставлял его сомневаться, и Илья заставлял Шейна сомневаться тоже. Это не было легко. Но всегда было хорошо. И с годами он научился, что хорошее — возможно, даже лучше, чем идеальное. Что бороться вместе и учиться, как выйти из всего этого сильнее, — это то, что делает тебя крепче. Люди всегда говорили, что его родители — идеальная пара, такая собранная, всегда устраивающая вечеринки и ярко смеющаяся на фотографиях. Говорили это до тех пор, пока его мама не умерла, не зная, что происходило за закрытыми дверями. Это лучше. И всегда будет лучше. Потому что это реально. Это самое настоящее, что Илья когда-либо делал. Он снова целует Шейна, просто потому что может, не обращая внимания, что ужин остыл или что его лицо стало пятнистым и влажным. Шейн тоже, похоже, не переживает. Когда они отстраняются, Шейн зловеще улыбается. — Хочешь в кровать? Илья смотрит на их тарелки, на кастрюли, еще стоящие на плите. — Нам не нужно помыть посуду? Шейн пожимает плечами. — Кому какое дело? Илья кладет тыльную сторону руки на лоб Шейна, проверяя температуру, которой, конечно, нет. — Что происходит? Ты болен? Кто ты и что ты сделал с Шейном Холландером? — Шейн громко смеется, и Илья не может удержаться, чтобы не потянуть его в объятия, прижимая нос к шее Шейна, чтобы почувствовать, как смех резонирует в его голосовых связках. После тихого мгновения он шепчет в его кожу. — Я хочу помыть с тобой посуду. Хочу, чтобы ты пилил меня за то, что я использую недостаточно моющего, или не ставлю чашки в нужное место, или что-то еще. Хочу ссориться из-за таких мелочей, а потом все равно ложиться спать вместе, даже когда мы раздражены. Я всегда буду этого хотеть. Я никогда не хочу быть там, где тебя нет. Ты знаешь это. Да? Ему ненавистно, что в конце он сделал интонацию вопросительной, что все еще нуждается в уверенности. Он почти слышит, как Галина говорит ему быть добрее к себе. — Да, — говорит Шейн тихо, уткнувшись в волосы Ильи. — Я знаю. Мы с тобой на одной волне. Мы — родственные души, детка, — он отстраняется, чтобы поцеловать Илью в одну щеку, а потом в другую, нежно проводя большим пальцем по коже, только что поцелованной. — Мой прекрасный, красивый муж. Илья делает обиженное лицо. — Это моя фраза. Шейн улыбается. — Мы можем поделиться. Давай помоем посуду и пойдем в кровать, хорошо? — Да, — говорит Илья, уже вставая, чтобы убрать тарелки.***
Их пятая выездная игра в сезоне проходит отлично. Действительно отлично. Как минимум, «Кентавры» в основном выигрывают. Ни одна из команд не была особенно сложной, но победы над Торонто и Буффало — это приятно. Монреаль оказался лучшим. Скорее всего, зрители освистывали их, когда Шейн забил, но Илья не слышал этого из-за аплодисментов с их скамейки. Их скамейки. Все еще ощущается круто. Так же, как и совместное проживание. Таннер Диллон, оказывается, ошибался. Илья и Шейн до сих пор не устали друг от друга. Илья, как всегда, оставляет после себя бардак, а Шейн драматично вздыхает, увидев, сколько воды Илья умудряется оставить на раковине после умывания, но потом они все равно ложатся в одну постель, обнимаются и тихо улыбаются. Их поездка почти заканчивается, остается завтрашняя игра с Коламбусом, а на следующий день они летят обратно в Оттаву. Илья с нетерпением ждет, когда вернется домой. Он ужасно скучает по Ане. Шейн тоже, накануне они с ним всю ночь по видеосвязи общались с Юной и Дэвидом, которые сидели с собакой, и оба были немного больше заинтересованы в встрече с собакой, чем с родителями Шейна, что вызвало у Юны фальшивое возмущение, а у Дэвида — громкий смех. Илья скучает по дому и по своей постели. Но ему приятно, что выезд больше не означает долгих дней вдали от Шейна, теперь он просыпается рядом с человеком, которого любит, каждый день. Наверное, он немного затих, потому что Буд внезапно хлопает его по плечу. Команда собралась в холле, и Илья болтает с Бойлом и Будом о том, как все ждут возвращения домой. — Все в порядке? — спрашивает Буд. Илья переводит взгляд через бар в лобби, туда, где Шейн разговаривает с Хейсом. Он думает о том, чтобы поехать наверх вместе. О том, что им не нужно притворяться, что они не знают — или ненавидят — друг друга. Что они могут открыто держаться за руки. Как он может отдать Шейну запасной ключ, потому что знает, что он обязательно потеряет свой. Он думает о том, как разбрасывает свои вещи по номеру, а потом Шейн собирает половину, складывая в свою сумку, потому что это не имеет значения, ведь они все равно возвращаются в одно и то же место. Он думает о совместных зарядках для телефонов, общем ополаскивателе для рта и паре носков, которые он положил в свою сумку, потому что знает, что Шейн мерзнет от кондиционера, но забывает о них. Он думает о том, как он ляжет спать, прижавшись к Шейну, проснется утром, потянет Шейна к себе и будет смотреть, как тот играет на льду, поцелует его в раздевалке после победы, — а они победят, — пойдет в бар и сядет рядом с ним, прижимаясь бедрами, потом вернется в отель и уснет в его объятиях. Он думает о полете домой, как Шейн часто засыпает у него на плече или сжимает его руку во время турбулентности. Он думает о том, как они поедут обратно из аэропорта, заберут Аню у Юны и Дэвида, останутся на ужин, а потом вернутся домой и начнут разбирать вещи в совместные ящики. Он думает о том, как они проснутся вместе и все повторится снова. Он чувствует себя самым счастливым человеком на свете. Ему искренне жаль других людей, ведь у них не может быть такого счастья. Не может быть ни у кого, кто не имеет любви Шейна Холландера. — Да, — говорит он Буду, осознавая, что его голос звучит мягко и немного по-дурному, и что Буд смотрит на него тем взглядом, который означает: «Здорово, что ты так влюблен». — Все в порядке. А потом он решает: к черту все это. Он встает и идет прервать разговор Шейна с Хейсом, переплетая их пальцы. Шейн поднимает бровь. — Готов ко сну, Розанов? Илья не может не улыбнуться в ответ. — После тебя, Холландер. И он дает Шейну попрощаться с Хейсом и ведет его к лифту, в их номер в этом ужасном отеле, к остальной части их жизни вместе, в общей комнате.
