о красоте, жалости и надежде

      Минхо успел на секунду увидеть чужой взгляд из-под отросшей тёмной чёлки. Не хотел, но успел. Чужие губы оказываются на его губах быстро, припечатываются сильно, давят почти до боли. Он в ответ двигается слабо, упирается руками в плечи и тяжело выдыхает. Выдох ловят ртом, страстные губы терзают его со всем присущим отчаянием.        Минхо не закрывает глаза, не может заставить себя. Он видит чужие дрожащие ресницы, чувствует движение больших ладоней под рубашкой. Ему так жаль.        Хёнджин красивый. Его глаза хищные, наполненные жгучей любовью и нездоровой одержимостью. Его тело жилистое, но изящное, почти скульптурное. Его руки горячие и нежные, оглаживающие тело Минхо так желанно и так неправильно. Минхо так безмерно жаль, что ему на эту красоту так всё равно.        Хёнджин отрывается. Медленно открывает глаза, прижимается лбом к лбу Минхо, выдыхает горячо ему в лицо. Прижимает ближе, спускается губами к шее, оставляет на ней совсем слабые следы, которые точно скоро сойдут, не позволяя себе большего. Минхо откидывает голову, прижимает чужую к стыку с челюстью и мягко стонет. Сжимает пальцы на его затылке чуть сильнее. Отсчитывает секунды до того, как Хёнджина охватит безысходность.        Раз, два, три...        Хёнджин толкает его на кровать, падает следом, почти ложась сверху, прижимаясь всем телом, сжимая руками так сильно.        Семь, восемь... Девять...        Его губы находят выпирающую ключицу, зубы кусают почти грубо, но большими пальцами круги он вырисовывает нежно. Минхо шумно втягивает воздух сквозь крепко сжатые губы.        Четырнадцать... Пятнадцать... Шестнадцать...        Он резко расстёгивает пуговицы рубашки, оглаживает подрагивающими пальцами грудь, целует, целует, целует. Будто пытается пробиться к давно замёрзшему сердцу. Ладони зависают на давно побледневшем шраме на животе. Пытаются выразить восхищение. Минхо их от себя отнимает.        Раньше он бы хотел этого. Чтобы его тело так жадно боготворили, чтобы каждую часть обводили губами и шептали о его прекрасности. Сейчас ему это не нужно, как и не нужны чужие чувства.        Он успевает досчитать до пятидесяти, когда Хёнджин снова впивается в его губы и трётся стоящим членом о его собственный. Он жадный, такой невероятно жадный. Страстный, уверенный, желающий. Минхо снова видит всё.        Хёнджин в этом поцелуе горит. Он довольно мычит, продолжает притираться, цепляется пальцами за чёрные волосы. Пускает язык облизывать чужие губы. Нежно заправляет одну из прядей ему за ухо.        Семьдесят три... Семьдесят... сколько?        Минхо сбивается. Впервые за все их встречи в этой спальне. Впервые за все годы этого обожания в чужих глазах. Он замирает.        — Минхо? Что-то не так? — и голос такой идеально-встревоженный, хриплый и не лишённый игривости, даже когда он искренне беспокоится о нём. — Мне прекратить?        Впервые забыл считать. Впервые запнулся. Восемьдесят? Да, сейчас должно быть уже где-то за восемьдесят пять... Это ничего не значит. Минхо бьёт слабая дрожь. Он мотает головой резко. Боится передумать.        — Всё хорошо, — девяносто. — Продолжай.        Поднимает руку, чтобы положить её на чужую щёку, притянуть в новый поцелуй. Забыть об этой заминке и просто продолжить считать. Хёнджин перехватывает его запястье, прижимается к раскрытой ладони, как кот, которых Минхо так сильно любит, и улыбается.        Минхо не хочет этого видеть, даже если это — самое красивое, что ему суждено застать. Даже если он больше никогда не увидит ничего и вполовину такого же прекрасного. Он отворачивается.        Хёнджин, конечно же, замечает. Как всегда, внимательный и любящий. Пытается вернуть его внимание, повернуть чужую голову, посмотреть прямо в лицо. Долго внимательно вглядывается в него. Сдаётся. Тихо вздыхает и спускается ниже. На сто одиннадцать шепчет в плечо тихое «всё хорошо». На сто семнадцать выдыхает в живот дрожащее «не волнуйся». Минхо никогда и не волновался. Не о нём уж точно.        Изящные пальцы цепляются за ремень на серых джинсах, ловко его расстёгивают. Счёт уходит за сто пятьдесят. Он тянет штаны вниз, целует каждый сантиметр чужой кожи.        Губы находят его член, горячий и пульсирующий. Единственное, что осталось в нём горячим. Единственное, что ещё чувствует. Он откидывает голову. Сто шестьдесят семь.        Чужие движения медленные, размеренные. Хёнджин всё пытается доставить ему как можно больше удовольствия. Смыкает губы на головке члена, неторопливо спускается ниже. Лижет языком нижнюю часть, старательно обводит каждую надувшуюся венку. Делает это уже почти минуту. Минхо эти неспешные ласки начинают надоедать на двухстах десяти. Становится так скучно.        Минхо хочет довести его до отчаяния, до безумия. Хочет перестать гонять в мыслях эти неважные цифры. Хочет ощутить всю ярость чужой бесполезной надежды. Хочет, чтобы за него цеплялись, сильно и крепко, хочет, чтобы прикосновения были резкими, быстрыми, обжигающими. Чтобы он не мог сосредоточиться ни на одном из них.        — Хёнджина-а, — он мягко тянет его вверх, зачесывает влажные от пота волосы назад. Двести тридцать. Строит самое нуждающееся лицо, когда беспечно бросает продолжение, — ну же, давай уже.        Двести тридцать пять. Хёнджин срывается. Целует глубоко, языком играясь с чужим, ладонью сжимает шею, ограничивая кислород. Пытается заставить дышать им. Минхо уже дышит его безысходностью. Он уже почти задыхается.        Хёнджин задыхается тоже. Минхо чувствует, как тяжело и отчаянно ему даётся каждый вдох, как реальность в его глазах плывёт, как он начинает хрипеть от нехватки воздуха. Кладёт руку на чужую шею и чувствует совсем уж бешеный пульс.         Пустота в чужом взгляде и испарина на лбу, из-за которой так липнут волосы, выглядят красиво. Руки, пытающиеся ухватится за любую часть его тела и одновременно только резко скользящие по ним, ощущаются хорошо.        Двести сорок. Столько секунд ушло, чтобы он перестал так сильно сдерживаться. Даже меньше, чем обычно. Меньше, чем уже привычные триста. Дальше считать не нужно.        Минхо интересно, сможет ли он увидеть ещё что-то новое.        Хёнджин отклоняется назад, сам стягивает с себя футболку. Скатывается с него, ложится на кровати рядом на живот, утыкается лицом в подушку. Предлагает себя.        Минхо поднимается, садится на колени между его чуть разведённых бёдер. Любуется очертаниями мышц под тонкой бледной кожей, размахом плеч, изящностью талии. Он уже знает: стоит немного сжать их, и останутся следы.        Он наклоняется к нему, проводит по горячим лопаткам, по позвоночнику вниз, оглаживает поясницу. Упирается в пояс джинсов, тянется к ширинке, быстрым отточенным движением расстёгивает и стаскивает их вместе с бельём.        Хёнджин всегда растянут во время их встреч, всегда податливо гнётся и двигается навстречу. Наспех смазанный член скользит внутрь достаточно легко, дыхание опаляет чужую шею перед быстрым поцелуем в выпирающий позвонок. Отголоски возможной нежности.        Он слышит чужой судорожный выдох, видит, как ладони, лежащие по бокам от сильных плеч, сжимают простыни. Видит, как прогибается спина, чувствует, как Хёнджин сжимается и покачивается назад. Начинает двигаться.        Стоны, которые подушка так безжалостно заглушает, низкие, хриплые, протяжные. Тональность срывается. Мышцы рук напрягаются.        Минхо двигается немного быстрее, толкается туда, где уже столько раз до этого находил чужую простату. Задерживается на каждом толчке, даёт прочувствовать полностью.        Очередной стон вдруг переходит в всхлип, чужие плечи дрожат. Хёнджин сильнее вжимает лицо в подушку, сильнее впивается в ткань простыни. Что-то новое и неожиданное. Минхо так сильно хочет это увидеть.        — Давай поменяемся. Попрыгаешь на мне?        Шёпот в самое чужое ухо. Ладони почти успокаивающе оглаживают бока. Хёнджин вздрагивает. Они не двигаются несколько секунд, в которые Минхо осыпает поцелуями его спину. Уговаривает.        — Хорошо.        Минхо выходит из горячего тела, ложится на своё прежнее место. Ждёт немного, пока Хёнджин устраивается на его бёдрах и насаживается снова. Он опирается руками на чужие колени, закидывает голову назад, поднимается и опускается медленно. Лицо закрывают длинные чёрные пряди, даже когда он снова смотрит на Минхо. Закрывают самое интересное.        Минхо удаётся увидеть поплывший взгляд мокрых глаз, закушенную на резком движении пухлую губу, услышать новые стоны, смешанные с всхлипами. Он руками тянет за бока на себя, меняет темп, позволяет упереться в свою грудь. Хёнджин закатывает глаза.        Ему этого мало. Он хочет увидеть больше, хочет посмотреть, как сильно Хёнджин сломался на этот раз. Хочет увидеть стоящие в глазах слёзы. Тянет руку, осторожно, словно прикасается к ценному экспонату, убирает мокрые прилипшие волосы за уши.        В ту же секунду по щекам стекают новые мокрые дорожки. Хёнджин жмурится, дрожит в его руках, двигается всё быстрее и отчаяннее. Плачет и плачет, снова сбиваясь, ладонью пытается стереть с лица влагу.        Минхо не может оторвать взгляд. Его пальцы так и застыли на чужой скуле, глаза бегают, не могут зацепиться ни за что конкретно. Впитывают чужое бессилие.        — Минхо... Прикоснись ко мне, пожалуйста.        Голос тоже дрожит, просто не может быть ровным, когда Хёнджин роняет слёзы на чужие пальцы и грудь, когда заваливается на чужое тело и утыкается мокрым носом в шею. Когда он плачет уже почти в голос. Минхо снова видит покрытую потом спину.        Он просовывает руку между их телами, сжимает кольцом из пальцев чужой член, двигается в такт движениям. Хёнджин приподнимается и снова его целует. Минхо снова не закрывает глаза, смотрит на его слёзы вблизи. Ловит губами самые громкие его стоны, когда они кончают.        Хёнджин постепенно затихает на его груди, только изредка сопливо втягивает носом воздух. Минхо смотрит в белый потолок и поглаживает по привычке по спине. Тяжело вздыхает. Осторожно снимает с себя чужое остывающее тело, осматривает в последний раз.        Он прекрасен. Разбитый и уставший, лежит на боку, смотрит в никуда, сжимает пальцами простынь. Нагой и замерзающий, не способный даже укрыться одеялом.       Хёнджин не двигается, а Минхо приходится оторваться. Он медленно поднимает свои джинсы, медленно одевается, медленно поправляет рубашку. Ждёт, сам не знает, чего. Может, когда его выгонят. Может, когда попросят остаться. Хёнджин молчит.        — До завтра, Хёнджин-а. Не опаздывай на репетицию.        Через силу отворачивается и выходит из чужой квартиры. До последнего игнорирует новый громкий всхлип. На улице закуривает, смотрит на окна чужого дома. Смаргивает влагу с собственных глаз.       Он не хочет больше думать об этом, о том, что могло бы быть. Ему пора домой. Коты уже точно заждались. Тушит сигарету о перила, смотрит недолго, как она тлеет.       Как же сильно ему жаль.