Астеризм.

Утро в лесу пахло прелой листвой и медовым вереском. Оттилия вышла на крыльцо своего домика, щурясь от мягкого осеннего солнца. Лес жил своей привычной, ленивой жизнью: высоко над кронами старых дубов кружили птицы, и их радостный щебет предвещал ясный, погожий день. Оттилия отряхнула платье и, прихватив с собой корзинку, спустилась со ступеней. В такие дни казалось, что этот мир — лучшее, что когда-либо с ней случалось. — Родерик! — позвала она, оглядываясь на приоткрытую дверь. — Я схожу в деревню за солью, не забудь проверить силки. Из дома донеслось невнятное бормотание. Родерик никогда не любил вставать рано. Оттилия вспомнила, каким крошечным он был совсем недавно — испуганный полукровка, маленький мальчишка. А сейчас он вырос, возмужал — возможно, даже заприметил кого-то себе, правда, стеснялся признаться. Он стал её единственным миром. Путь к деревне пролегал через залитую светом просеку. Фавн любовалась видом полей, неспешно идя по тропе, которую сама же и вытоптала. Мимо, держа в пасти что-то съестное, пробежал счастливый пёс. Ничто, казалось, не предвещало беды. Но чем ближе Оттилия подходила к людским домам, тем сильнее что-то внутри закипало. Она никогда не любила людей: те казались ей грязными и лицемерными. Но в этот раз дело было не только в интуиции. Пение птиц заглушал громкий спор, гул голосов впереди становился всё яростнее, заставляя сомневаться — стоит ли вообще соваться в это пекло? На рыночной площади царило нездоровое оживление. Люди сбивались в кучки, возбужденно размахивали руками. На их лицах Оттилия видела не радость — люди вообще редко бывают по-настоящему счастливыми существами, — а некую лихорадочную жажду. — Слышала? — мимо пробегал соседский мальчишка, едва не сбив её с ног. Он остановился на секунду, сияя от восторга. — Поздравляю, у нас новый король! Справедливость восторжествовала! В полдень на площади казнят старого труса. Слава новому правителю! Он умчался прежде, чем она успела спросить, кто этот «новый». Оттилия замерла, ошарашенная этим заявлением. Справедливость? Она знала людей: их справедливость всегда заканчивалась кровопролитием. В центре площади, на возвышении, она увидела его. Мужчина, которого она знала раньше. Парень, чья фигура казалась «неправильной», чужой среди этой толпы. Он стоял подле человека, который уже примерял лезвие к шее бывшего правителя. От этого незнакомца веяло чем-то зловещим. Именно он, по шепоткам в толпе, сокрушил стены замка за одну ночь. А затем прозвучал первый указ. Голос нового короля был громким и властным: — Процветание требует чистоты! Отныне этот мир принадлежит людям. Гниль нелюдей будет выжжена с корнем. Каждое существо, в чьих жилах течет нечеловеческая кровь, — вне закона. Не страшитесь, люди! Стража еще с самого утра очищает наши дома от злобных монстров! Мир замер. Оттилия почувствовала, как холодные иглы страха прошили её насквозь. *Родерик.* Она не помнила, как бежала обратно. Лес, еще утром казавшийся ласковым, теперь хлестал её ветками по лицу, будто пытаясь остановить. Она ворвалась на поляну, задыхаясь: — Родерик! Уходи! В чащ... Слова застряли в горле. Было поздно. Родерик лежал у самого крыльца. Недышащий. Мертвый. Его великолепные черные крылья, которые мама всегда велела прятать, были грубо отрублены и унесены как трофеи. Его убили просто за то, что он существовал. За то, что он был «ошибкой» в их новом идеальном мире. Оттилия не кричала. Она стояла, онемев от ужаса и непонимания. Стражники, всё еще обчищавшие дом, заметили её. Они знали её в лицо, как и она их. Отиллия когда-то исцелила мать одного из них — тогда он со слезами на глазах божился, что никогда не оставит её в беде. Сейчас он выглядел иначе. В его глазах не было страха или вины — он забыл всё, что обещал. Когда он замахнулся, собираясь отрубить ей голову, реальность вокруг дрогнула. На руках Оттилии, прямо под кожей, начали проступать светящиеся узоры, напоминающие структуру кристалла. Парень заметил это сияние, но не успел сделать и шага. Мир вокруг треснул. Пространство разошлось, как разбитое зеркало. Ослепительный, невыносимый свет поглотил и участок, и крики людей, и саму реальность, унося фавна в бездну Излома.