Красная нить сквозь молнии

Небесная столица встречала их облачными террасами и мерцающими огнями, которые горели ровным, спокойным светом. Вэй Усянь шёл по мраморным плитам и никак не мог привыкнуть к этому ощущению — лёгкости, чистоты, бесконечного неба над головой. Он бог. Бог милосердия. Смешно. Лань Чжань, шагавший рядом, был богом войны. Это чувствовалось в каждом его движении — спокойная сила, сдержанная мощь, уверенность. Но сейчас, глядя на Вэй Усяня, он выглядел просто… счастливым. — Ты отстаёшь, — сказал Лань Чжань, остановившись и обернувшись. — Я любуюсь, — отмахнулся Вэй Усянь. — Ты не понимаешь. Ты всегда был красивым и правильным. А я — я в первый раз на небесах в качестве бога. У меня культурный шок. Лань Чжань ничего не ответил. Только посмотрел на него своим обычным долгим взглядом и чуть качнул головой. — Идём, — сказал он. — Нас ждут. — Кто? — Вэй Усянь нахмурился. — Се Лянь? Хуа Чэн? Я их уже видел. Спасибо, конечно, но я не хочу на официальную встречу. Мне после того супа, который они называют «лечебным», до сих пор плохо. — Не они. — А кто? — Увидишь. Лань Чжань повернулся и пошёл вперёд. Вэй Усянь вздохнул и поплёлся следом. Они остановились перед небольшим храмом. Не таким величественным, как дворцы других небожителей. Маленьким, тёплым, с красными колоннами и черепичной крышей. От него пахло супом — не призрачным, не лекарственным, а настоящим, домашним, таким, от которого становится тепло на душе. Вэй Усянь замер. — Это… что это? — спросил он. — Храм богини домашнего очага, — сказал Лань Чжань. — Она появилась недавно. Её вознесение было тихим, без грома и молний. Просто однажды этот храм вырос из облаков. — И кто она? — Зайди — узнаешь. Вэй Усянь посмотрел на него подозрительно. Лань Чжань был невозмутим. Но Вэй Усянь знал его слишком хорошо — в глазах Лань Чжаня мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Ты что-то скрываешь, — сказал Вэй Усянь. — Заходи. — Лань Чжань… — Заходи, Вэй Ин. Вэй Усянь вздохнул и толкнул дверь. Внутри храма было тихо. Горели светильники, пахло травами и свежим хлебом. На столике стоял суп — дымящийся, золотистый, с кусочками лотоса. Вэй Усянь смотрел на него и не мог отвести взгляд. Этот суп он узнал бы из тысячи. — А-Сянь, — раздался голос из тени. — Ты вырос. Вэй Усянь замер. Из тени вышла женщина. Невысокая, с мягкой улыбкой и тёплыми глазами. В простом платье, без украшений — только маленький нефритовый кулон на шее, который когда-то принадлежал её матери. Цзян Яньли. Вэй Усянь не мог говорить. — Ши… шицзе? — выдавил он. Голос его дрожал. — Я, — улыбнулась она. — Здравствуй, А-Сянь. Она подошла и остановилась перед ним. Такая же, как он запомнил. Только чуть старше, чуть спокойнее. И какая-то светящаяся — не как бог, а как тот самый тёплый домашний свет, который всегда исходил от неё. — Как… — Вэй Усянь сглотнул. — Как ты здесь? — Вознеслась, — просто сказала Цзян Яньли. — Тихо, без шума. Одни боги говорят, что это потому, что я не сражалась. Другие — что я не заслужила. Но Се Лянь сказал, что бог домашнего очага нужен людям. Чтобы было куда прийти с молитвой о семье. Чтобы был храм, где пахнет супом. — Шицзе… — Вэй Усянь шагнул к ней. — Я… я должен… Он замолчал. Цзян Яньли смотрела на него — терпеливо, тепло, как всегда. — Должен что? — спросила она. — Извиниться, — выдохнул Вэй Усянь. — Это я виноват. Ты погибла из-за меня. Ты бросилась меня защищать. Если бы не я, если бы меня там не было… ты бы не… — А-Сянь, — тихо сказала Цзян Яньли. — Я сама сделала этот выбор. — Но… — Я знала, на что иду. Я видела копьё, летящее в тебя. Я могла остаться в стороне. Но я не захотела. Вэй Усянь смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова. — Ты мой младший брат, — сказала Цзян Яньли. — Я любила тебя. Я люблю тебя. Я не могла позволить тебе умереть. — А я позволил, — Вэй Усянь опустил голову. — Ты умерла, а я остался. Это неправильно. — Это жизнь, А-Сянь. И смерть. Никто не знает, когда придёт его час. Мой пришёл тогда. Я не жалею. — Но я жалею. — Не надо, — Цзян Яньли взяла его за руки. — Ты спас стольких людей. Ты стал богом милосердия. Ты нашёл любовь. Ты счастлив? Вэй Усянь поднял голову. Посмотрел на Лань Чжаня, который стоял у двери и ждал. — Да, — сказал он. — Я счастлив. — Тогда этого достаточно, — улыбнулась Цзян Яньли. — Я не зря прожила свою жизнь. Мой маленький брат вырос и стал счастлив. Вэй Усянь шмыгнул носом. — Шицзе, ты всегда говорила, что я твой младший брат. Даже когда я был маленьким и глупым. Даже когда я всех бесил. — Потому что ты и есть мой брат, — сказала она. — Не по крови, но по сердцу. Она обняла его. Крепко, по-семейному, так, как умела только она. — Я скучала, — прошептал Вэй Усянь. — И я, — ответила она. Лань Чжань стоял в стороне и смотрел. — Ханьгуан-цзюнь, — позвала его Цзян Яньли, не отпуская Вэй Усяня. — Идите сюда. Лань Чжань подошёл. — Вы тоже теперь часть семьи, — сказала она. — Если, конечно, вы не против. — Не против, — сказал Лань Чжань. — Тогда идите сюда. Она обняла их обоих — своего младшего брата и его парня. — А-Сянь, — сказала она, отпуская их. — Мгм? — Это тот самый второй нефрит Гусу Лань, о котором ты рассказывал? Про которого ты говорил, что он слишком правильный и никогда не пьёт вино? Вэй Усянь покраснел. — Шицзе… — И который тебя избил в первый день вашего знакомства? — Шицзе! — И который потом всё равно тебя спасал раз за разом? — Ну… — И от которого у тебя каждый раз был такой взгляд… — Шицзе, хватит! — Вэй Усянь закрыл лицо руками. Цзян Яньли рассмеялась — тихо, тепло, как в старые времена. — А-Сянь, я рада за тебя. — Правда? — он опустил руки и посмотрел на неё. — Правда. — Она перевела взгляд на Лань Чжаня. — Ханьгуан-цзюнь, спасибо вам. За то, что вы были рядом с ним. За то, что не оставили. — Не за что, — сказал Лань Чжань. — Вэй Ин — самый дорогой для меня человек. Цзян Яньли улыбнулась. — Ты выбрал хорошего человека, А-Сянь. — Я знаю, — ответил Вэй Усянь. Она подошла к столику и взяла миску с супом. — Ешьте, — сказала она. — Я для вас старалась. Вэй Усянь сел, потянул Лань Чжаня за рукав, усаживая рядом, и с наслаждением втянул носом знакомый аромат. — Шицзе, твой суп до сих пор самый лучший в мире. — Потому что я богиня домашнего очага, — она поставила миску перед ними. — Это моя обязанность. Они ели в тишине. Тёплой, семейной, такой, которой не было много лет. В храме богини домашнего очага пахло счастьем.