В конце

В измученной войной постройке время замерло. Густой мрак окутывал помещение, сквозь дыры в потолке угрожающе нависали свинцовые тучи. Даже штормовой ветер не мог вдохнуть в это место жизнь: тьма оставалась неподвижна, тая в себе историю развернувшейся трагедии. Лишь она была свидетельницей прикосновения смерти, навеки застывшей и безмолвной, не желающей поведать миру о начале его погибели. Так было до тех пор, пока одна из теней не всколыхнула вязкую тишину; она пришла в движение и отделилась от остальных. Её фантомный образ сливался с пространством, и смоляные волосы, точно нити, вплетались в чёрное полотно. Под весом тяжёлых сапог оживало прошлое, тихим эхом отражаясь от поверхности полуразрушенных стен. Шелест развеваемой на ветру одежды предупреждал о чужом присутствии, непоколебимом намерении. Мягко ступая по обломкам канувшей в лету истории, мужчина скользил средь прочих теней, стараясь не нарушить их покой. Окружающее неумолимо давило на виски, пускай и было до боли знакомо: разруха, пепел, трупы — всё это сопровождало его с начала времён и оставалось неизменным до сих пор. Воздух полнился запахом крови и страха, отчаяния и рухнувших надежд. Тягучая масса несказанных слов, жалостливой мольбы и призрачных криков наполняла пространство; клубилась в лёгких смертельно ядовитым дымом. Даже глухой кашель не мог избавить всадника от подступающего к горлу кома — чуждые чувства намертво въедались в сознание. Следуя сценарию, написанному задолго до его рождения, он добровольно глотал подготовленную отраву. Она служила напоминанием, что всадник — лишь незначительный эпизод в повести о конце. Не второстепенный, но маловажный герой, которого ещё до финального абзаца примет в объятия забвение. Каждый его шаг был предначертан, даже мимолётное удивление — точно по плану. Последний оплот человечества, уцелевший после войны, казался неуместным, слишком аккуратным на фоне царившей вокруг разрухи. Темнота оказалась приветливой, умиротворяющей. Неоткуда было взяться ветру, под ногами не торчала арматура. «Уюту» бункера недоставало лишь света. Сражение давно закончилось, но в том, что осталось после, до сих пор не угасла жизнь: завесу мёртвой тишины нарушал еле слышный хрип. Он был ответвлением от сюжета, мелкой помехой на пути, но движимый чем-то противоестественным, взгляд мужчины устремился к источнику звука. Израненное тело бессильно привалилось к стене, служившей опорой. Оно не было мертво: сердце слабо билось, а рука в попытках найти спасение оставляла на полу кровавые разводы. Стеклянные глаза смотрели сквозь всадника, где-то в их глубине плескалось отчаянное желание жить. Оно манило, и мужчина обернулся, желая встретиться с иллюзией, за которую цеплялся умирающий, но на голом кирпиче не было высечено ответов. Чужая надежда избегала убийцу и, словно презирая, не желала пробудить его собственную. Мимолётное разочарование тотчас обернулось привычным опустошением. Голод вновь обратился к смертному, больше не обращая внимания на призрака за спиной; приблизился и склонился. Хрупкое тело испытало достаточно страданий, и, не желая их продлевать, всадник взял на себя привычную роль палача: пальцы невесомо коснулись тела, и пленная душа наконец освободилась от оков. Сухие губы, готовые умолять, разомкнулись, но уже через мгновение челюсть обречённого отвисла, и Голод, протянув руку, опустил чужие веки. Мертвец не сказал «спасибо», в благодарность воцарилась тишина. Она свидетельствовала о бессилии всадника, неспособности что-либо изменить. Об этом напоминал и умерший, от которого Голод почему-то не мог отвести глаз. Представшая перед взором картина была похожа на тысячи других: такая же родная, такая же до боли ненавистная. Смерть, что следовала с ним бок о бок, больше не была подругой, но оставалась верной спутницей: направляла и торжественно пожинала плоды их совместных трудов. Со своей работой Голод справлялся мастерски, но с каждым разом убивать становилось сложнее, и постепенно рутина превратилась в пытку. Тоска, что крепла день ото дня, затягивала узел на шее и пробуждала сострадание, служившее лишь изъяном; заставляла тянуться к миру, стонущему под гнетом своих же созданий. До абсурда нелепым казалось стремление живых к самоуничтожению и тяга к жизни в последние мгновения их существования. Снова и снова, из века в век ничего не менялось, и не было конца этому кошмару. Лишь Матерь, что наконец устала наблюдать, могла начать с чистого листа. Уничтожить бренный мир и создать совершенный, не полнящийся болью и страданиями. Всадник знал — знал! — что это единственный выход. Так отчего же что-то глубоко внутри противилось такому исходу? Тяжело выдохнув, он выпрямился и, выудив из кармана зажигалку, щёлкнул колёсиком. Тени расступились перед пламенем лишь на миг, а затем вновь сошлись, с остервенением поглощая слабый свет. Сколько бы огонь ни извивался, ничтожное тепло не могло согреть ледяные руки всадника, который позволил стихии завладеть своим вниманием. Жар сопротивлялся, рвался языками сквозь пальцы, когда мужчина пытался его удержать, но боль — ему не хозяйка, и Голод без интереса наблюдал, как обугленная кожа мгновенно исцеляется. Воистину. Он не был частью этого мира, а потому и рассуждать о его судьбе не имел права. Растворяясь во тьме, струйка белого дыма оставляла за собой блаженную пустоту, которую всадник благодарно принимал. Бросив равнодушный взгляд на бездыханное тело, он небрежно тряхнул рукой и легко шагнул в темноту, словно ещё несколько мгновений назад не искал прощения.

***

Наконец тьма расступилась. В конце коридора маячил тусклый свет, за закрытой дверью ощущалась зловещая энергия — до горна рукой подать. Там же звучали встревоженные голоса, надламывающиеся и слабые. Всадник остановился у двери, потянулся к ручке, но повернуть не спешил: вдруг бессмертным удастся сбежать и забрать с собой треклятый горн. Но вот глухой стук, затем — второй, вместе с ним развеялась и надежда: крылатые потеряли слишком много энергии, никому не спастись. Мужчина толкнул дверь, петли жалобно скрипнули. Шаг вперёд, безучастный взгляд. Одинокая лампа мерцала, отбрасывая болезненные блики на изорванные карты, разбитые стеллажи, опрокинутый стол и бумажный хлам. Среди хаоса — неприметный чемодан — конец его миссии. Бессмертные на полу глухо стонали, раз за разом поднимались и падали. Мужчина облокотился о дверной косяк, достал пачку сигарет. Выудил одну и зажал меж зубами. Поднёс пламя к лицу и глубоко затянулся, наблюдая за разворачивающейся трагедией. Демоница, что была поодаль, наконец удержала равновесие. Она, пошатываясь, тянула руку к демону, сдавленно хрипящему у её ног. Он приподнялся достаточно, чтобы увидеть всадника, и уже через мгновение упал без сил. Проследив за его взглядом, девушка с трудом повернула голову и наконец заметила непрошеного гостя. Всего на секунду её глаза вспыхнули алым, губы скривились, обнажая клыки, но она, не сумев произнести ни слова, последовала примеру демона, свалившись поверх него. Пепел осыпался на пол, всадник скучающе повёл плечом. Заезженный сюжет. Быть может, именно это он считал занятным, требующим определённого внимания: живущие не оставляли попыток избежать смерти, отдалиться от рокового мгновения. Но своим существованием всадник насмехался над тщетностью их борьбы, и сколько бы ни выжидал, бездыханные не очнутся, пока он рядом. Мужчина не имел ни малейшего желания записывать новые жизни на свой счёт. Человеческий яд не мог навредить всаднику, отравить сознание, как делал это со смертными, но вот очередная затяжка — отлегло — будто это могло быть правдой. Нервным жестом мужчина отнял бычок от губ — хотя бы курил он по правилам смертных — и, не желая находиться здесь ни минутой дольше, подхватил чемодан с пола. Вот только тяжести не ощутил. Растерянно качнул из стороны в сторону, словно проверяя, не почудилось ли, а затем открыл. Пусто. Судя по тяжёлой энергии, горн всё ещё был здесь, но где? Мужчина обернулся, окинул взглядом двух бессознательных демонов. Нет. Эти слабаки и пальцем его коснуться не могли. Так где же? Даже всаднику было не по себе рядом со зловещим артефактом, даже ему стоило усилий прикоснуться. Как им удалось его спрятать? Взгляд скользил по стенам, углам, кипам бумаг. Мужчина обошёл стол, перевернул стулья, проверил за стеллажами — безрезультатно. Поиски начинали утомлять. И раздражать. Не оставалось иного выбора — лишь растормошить одного из бессмертных и мучить, пока тот не сознается. Стоило всаднику сделать шаг в их сторону, как вдруг шеи коснулось едва уловимое дуновение. Странно: откуда ему взяться? Мужчина провёл пальцами по коже, но ничего не ощутил. Опять. Теперь на щеке. Снова… Наконец Голод медленно поднял взгляд наверх. Над его головой, под самым потолком, парила фигура. Она была скрыта тенями, и всадник прищурился, пытаясь разглядеть мираж. Рука — словно не его — потянулась навстречу перу. Крутанувшись в воздухе, оно опустилось точно на раскрытую ладонь. Оглушительно хлопнули крылья, и девушка рванула к двери. С размаху влетела в косяк и сдавленно вскрикнула. С трудом удержала равновесие. Изо всех сил вцепилась в горн — лишь бы не уронить. Беглый взгляд за спину: с друзьями всё в порядке. Он не тронул, и она уверенно нырнула в темноту коридора. Шелест крыльев стих так же внезапно, как и возник. Всадник даже не моргнул. Этого не могло быть. На самом деле не было ни девушки, ни дрожащего голоса, ни белого платья. Кто-то посмеялся над всадником, затуманил разум. Наверняка это Чума явилась раньше времени и теперь хохотала, довольная своей выходкой. Точно. Так оно и было. Мужчина развернулся, окончательно сбрасывая наваждение. С силой сжал кулак. Кольнуло. Из груди вырвался рваный хрип. Не боли — осознания. Короткий шаг вперёд: мир исказился, и вот он точно на пути беглянки. Та обернулась, остерегаясь погони, но не увидев всадника за спиной, наконец выдохнула. Рано. Ужас, сменивший мимолётное облегчение, пронзил сердце. Взгляд коснулся сгустившихся теней впереди, губы разомкнулись. Она не успела даже вскрикнуть — мужчина легко взмахнул рукой. В лицо ударил колючий порыв ветра — резанул, точно стекло. Подхватил хрупкое тело, словно соломинку, и швырнул назад. Всего за долю секунды она вновь оказалась там, откуда бежала. Крепко прижав крылья к спине, она попыталась смягчить удар, но это мало чем помогло: стена встретила её с глухим треском. От удара из лёгких выбило воздух, зазвенело в ушах. Словно тряпичная, она повалилась на пол, а сверху — кусок бетона. Мир вокруг померк. Медленно оседала пыль. В темноте что-то блеснуло: то ли заколка, то ли кинжал — мужчина не придал значения. Как долго он простоял вот так, неподвижно? Быть может, мгновение — а, может, час? Всадник снял с плеча перо: оно искрилось на ладони, мягкое, почти прозрачное. Коснулся острия, надавил. Выступила кровь - липкая, чёрная. Он позабыл. И только теперь заметил, как сильно тряслась рука. Стены пустились в пляс. Голод пошатнулся и, склонившись, схватился за голову. В ушах нарастающим эхом зазвучали голоса. Как та, в ком он не чувствовал ни капли силы, могла противостоять ему? Как могла сохранять сознание, будучи на расстоянии вытянутой руки? Как он — всадник апокалипсиса — не мог оказать на неё ни капли пагубного влияния? Его извечное проклятие разбилось о существо ничтожное, лишь волею случая дожившее до сего дня. И ей — ей! — удалось так легко и нагло нарушить правило Матери. Волной накатывали терзающие, жгучие сомнения, которые он всегда пресекал на корню. Всё будет так, как того захочет Она. Сопротивление бессмысленно, всё предрешено. Он — живое тому доказательство. Ещё никогда сила не давала сбой. Никогда слово Матери не было пустым звуком. А теперь… Всадник — один из столпов, непоколебимый закон — был абсолютно бессилен. Неужели Она ошиблась? Заткнитесь! Сквозь пелену, застилающую разум, самый тихий голос обрубил: убей. О, Вселенная, как же он ненавидел это чувство! То, что спало многие тысячелетия, а теперь связывало по рукам и ногам, превращая в марионетку. То, что сбрасывало инстинкты до заводских настроек, вызывало непреодолимую жажду крови и первородный голод. Медленно, словно сопротивляясь натянутой до треска нити, рука тянулась к мечу. Убей… Нет… Убей. Нет. УБЕЙ! О, Матерь, смилуйся! Всадника трясло, вот-вот взорвётся. Остатки здравого смысла били в купола, вопили: непоправимая ошибка. Нельзя. Нельзя убивать ту, которая не была частью этого безумного сценария. Ту, которая, отойдя от правил, не была подвластна правилам Вселенной. Ту, которая была… Браком. Грешной крови суждено пролиться. С необычайной лёгкостью клинок скользнул из ножен. Всадник не чувствовал, видел лишь со стороны: рука сжимает эфес. Острие коснулось пола — по бетону паутиной расползлись трещины. Кто-то в его теле ступал твердо, волоча за собой меч, что высекал искры и оставлял за спиной глубокую борозду. Пространство вокруг гудело от неимоверной силы: стены дрожали и рушились, камни обращались в пыль. И только отчаянная ненависть к своему естеству позволяла последней толике сознания биться, словно умирающему мотыльку с обожжёнными крыльями. Он ненавидел эту силу, ненавидел чувствовать, как густеет переполненный ею воздух. Как раскаляется вечно холодное тело, как наружу вырывается могущество слишком колоссальное для этого мира. Когда он ступил за порог, девушка уже выбралась из-под обломков. Она на локтях ползла к друзьям, не замечая нависшей угрозы. Всадник в мгновение ока оказался подле неё, в следующее приставил остриё к тонкому горлу. Девушка подняла затуманенный взгляд, прищурилась, пытаясь разглядеть. Скольких усилий стоило не взмахнуть клинком! Оружие вибрировало в руке, инстинкт ревел и требовал, но тело застыло, впервые ему сопротивляясь. Он, не знающий боли, впервые ощущал её на кончиках пальцев, с силой сжимающих рукоять меча. В глазах бессмертной мелькнула тень сознания. Она слабо вздрогнула, а затем с трудом села. Опустила ресницы и едва слышно произнесла: — Начни с меня. Слова ворвались в сознание, заглушили гул в ушах. Лишь на мгновение он вновь стал себе хозяином. — Что… Ты такое? Скользнувшее в голосе удивление было в новинку, ещё никогда всадник не чувствовал себя таким ничтожным. До чего смешон он был! Живший тысячи лет не спрашивал, но умолял. О том, чтобы время остановилось, пока он может держать себя в руках. Об отсрочке, которая наконец позволит увидеть истину. Не ту, что диктовала Мать, но ту, в которой даже Она могла ошибаться. В противном случае бессмертная упадёт замертво, и всё вновь пойдёт своим чередом: он останется орудием, мир, как должно, канет в небытие. Внутренняя борьба не укрылась от девушки. Рука мучителя дрожала, и лезвие танцевало на её коже. Не ранило. Безумные глаза метались из стороны в сторону. Сейчас в них полыхает ярость, а теперь… Мольба? Она ему не противник: он сильнее, раздавит, словно муравья. Неведомые терзания ощущались почти физически, и, решившись на отчаянный шаг, она подалась вперёд. Клинок вспорол горло прежде, чем мужчина успел шагнуть назад. В воздухе повис запах сладкой крови. Голод метнулся к девушке, провёл рукой над её раной — не касаясь, но вбирая. Кожу обожгло лишь на мгновение — её рана исцелилась и на нём. Он провёл рукой по шее, словно проверяя, не осталась ли, а затем взглянул на бессмертную. Девушка сжимала горло в попытках остановить кровь. Лихорадочно дрожала, беззвучно хватала ртом воздух. Ей потребовалось немало времени, чтобы наконец взглянуть на ладонь и, не увидев крови, рвано выдохнуть. Громко. Слишком громко. Воздух больше не рябил от случайных движений, потолок не осыпался штукатуркой на плечи. Всадник осознал это только сейчас: голоса в голове стихли. Уже не было той жажды, что раздирала на части всего несколько мгновений назад, не было желания убивать. Клинок, самый обычный, не проклятый, небрежно валялся в ворохе бумаг. В полной тишине раздался её слабый, полный изумления голос: — Что ты сделал? Всадник молчал. Бесконечное множество жизней, реки пролитой крови. Всё напрасно, ничто не могло утолить жажду. И всего одна капля крови смогла подчинить инстинкт, превратить оружие в самый обыкновенный кусок металла. Столпы, на которых держался мир, в одночасье рухнули перед созданием, по силе равным смертному. И сквозь обломки пробивалось слабое, одинокое семя, посаженное ею. Действительно. Что он только что сделал? Впервые за тысячи пустых, кроваво-алых лет не подчинился. Голод встретился с полным ужаса взглядом. Как бы девушка ни старалась скрыть, от неё веяло густым, липким страхом. Он забирался под кожу, заставлял прижатые к груди руки дрожать. На её запястье запеклась кровь, и всадник тихо произнёс: — Вытяни руку. Он закатал манжет своего рукава, вновь взглянул на бессмертную, которая все также оставалась неподвижна. — Оглохла? Девушка подчинилась. На обескровленной коже красовался открытый шрам — напоминание о неудачном бегстве. Всадник медленно, чтобы не спугнуть, провёл в воздухе рукой, а затем показал ей. На его запястье проступила рана — кровоточащая и рваная, она зашипела, словно капля воды на раскалённой стали, а затем растаяла, оставив после себя тонкую дымку. Он кивнул в сторону, и девушка уперлась взглядом в свою руку. Шрама не осталось, боли — подавно. Несколько мгновений она крутила кистью, словно не могла поверить, а теперь вопросительно заглянула ему в глаза: — Зачем? И правда. Зачем? Как и этот, многие другие вопросы остались без ответа. Случайная встреча резко перевернула привычный мир с ног на голову: наделила слабых силой, а сильных сбросила с пьедестала. Обратила Голода жертвой, вынуждая ждать милости той, чью жизнь он должен был оборвать. Вновь обратившись к мечу, он мечтал, чтобы она наконец поняла его смятение. Он легко подхватил клинок. Лезвие лежало в ладони спокойно, почти умиротворённо. Больше не тянуло вперёд, не пульсировало жаждой, не шептало о крови. Наконец, как и положено, всадник был хозяином, меч — ждал приказа. Мужчина зашёл за стеллаж. Здесь, растянувшись на полу, лежал смертный — в поисках спасения он нашёл последнее пристанище. Голод кинул короткий взгляд за спину: девушка, повинуясь немому приказу, следовала за ним. Стоило ему лишь направить клинок в сторону бездыханного тела, бессмертная, словно позабыв о собственной боли, метнулась к мёртвому, упала на колени и, укрыв крыльями, зло прорычала: — Он уже мёртв. Что ещё тебе от него нужно? Резкая смена её настроения позабавила мужчину; взгляд, полный ярости, заставил его губы дрогнуть в едва заметной усмешке. Он небрежно качнул клинком в сторону, призывая отступить, но девушка была непреклонна. — У него два варианта. Первый: придёт Чума и обратит его в свою марионетку. Всадник и сам не понимал, отчего начал распинаться. Отчего искал примирения с девушкой, которую видел впервые, отчего хотел, чтобы она поняла и… не осуждала. Он нервно дёрнул плечом, словно это могло избавить от навязчивых мыслей, а затем продолжил: — Второй: я его сотру, и он обретёт покой. Голод замолчал, оставляя девушке время на решение, которое она так или иначе не хотела принимать. Ярость в глазах сменилась горечью, а затем — безысходностью. Борьба, которую она вела сама с собой, опустошала; тяжёлое молчание затягивалось. Девушка всё глубже утопала в бездне отчаяния, поэтому всадник склонился и приподнял её подбородок рукоятью меча. Она слабо кивнула в знак согласия, а когда Голод вновь направил клинок в сторону человека, отвернулась. — Смотри внимательно. Крови не будет. Остриё меча едва коснулось плеча человека. Оболочка дрогнула и начала иссыхать: кожа натягивалась, пространство наполнилось омерзительным треском ломающихся костей. Когда энергия окончательно покинула тело, оно рассыпалось пеплом в руках бессмертной, ещё мгновение назад прижимающей его к себе. Она, не моргая, смотрела на ладони, пока сквозь пальцы осыпался прах. Шепча одними губами, она обращалась к — всадник знал — уже давно мёртвому богу. Девушка вновь взглянула на мужчину, затем медленно опустила взгляд к лезвию. В следующее мгновение она вздрогнула и коснулась шеи там, где её ранил клинок. Осознание, словно ушат холодной воды, обрушилось на плечи, и она в страхе отпрянула, вопросительно заглядывая всаднику в глаза. — Не знаю, — ответил он на немой вопрос. Когда наконец клинок был опущен в ножны, раздался гон. Он сотряс мир смертных, небеса и ад, никто не мог скрыться от столь ужасающей силы. Девушка, что находилась всего в нескольких метрах от эпицентра, скрючилась, прижимая руки к ушам. Душа на мгновение покинула тело, а теперь возвращалась назад, заставляя трястись, словно в приступе лихорадки. Из носа хлынула кровь, девушка упала на колени и жадно хватала ртом воздух, который — до этого момента она не осознавала — был отравлен силой всадника. Несколько мгновений она приходила в себя, размазывая по лицу кровь, а затем сфокусировалась на чёрной фигуре, стоящей в шаге от неё. Когда всадник хотел было проделать то же самое, что и с раной, она отпрянула. Жест оказался весьма красноречивым, и пальцы Голода застыли в воздухе, так и не достигнув цели. — У нас мало времени, она скоро придёт в себя. Девушка не сразу поняла, о чём речь, однако с возвращением чувств смогла ощутить еле ощутимое присутствие ещё одного всадника. Она в ужасе взглянула на мужчину, но он уже уверенно ступал к её друзьям. Всадник предугадал это. Он остановился и вытянул руку вперёд. Вместе с сильным порывом ветра, что разметал чёрные волосы в стороны, в одно мгновение перед ним предстала девушка с распахнутыми крыльями. Она не успела произнести ни слова, когда в ужасе уставилась на палец всадника, чуть ли не касающийся её глаза. — Предсказуемо. После короткого взмаха рукой из его носа хлынула кровь — он облизал губы. Издевается! От обиды и злости, от первобытного страха перед всадником девушка не сразу заметила. Она, слишком ошеломлённая, чтобы думать, слишком сбитая с толку, чтобы бояться, озиралась по сторонам. Мир вокруг поблёк — остались лишь чёрное и белое. Теперь всадника перед ней окружал сгусток смоляной энергии, клокочущий и дымящийся. — Обернись. И она обернулась. И она увидела. Аура Мими была мягкой, струящейся. Она обволакивала хозяйку, укрывая её в малиновом свете. Напротив — аура Ади. Колючая, кислотно-оранжевая, она жалась в клубок, словно не желая навредить тем, кто рядом. Два бурных потока силы стремились к девушке, проходили сквозь неё. Она посмотрела перед собой — густая тьма всадника без остатка поглощала энергию её друзей. — А теперь скажи: какого цвета ты? Бессмертная прижала ладонь к солнечному сплетению. Глубоко вдохнула. О, Шепфа, как же она боялась! Боялась не увидеть, боялась окончательно убедиться в том, что пуста. Из забвения её выдернул тихий щелчок. Открыв глаза, она отметила: Голод не торопился, наоборот — казалось, смаковал этот момент. Он достал сигарету, глубоко затянулся и, поймав на себе взгляд девушки, качнул головой в сторону её живота. Проследив за осыпающимся на пол пеплом, девушка взглянула вниз, но… ничего не увидела. Судорожно задрожали руки, самые страшные опасения подтвердились — в ней нет ни капли силы. — Так какого же? Очередной вопрос звучал откуда-то со стороны. Задал его всадник или же нечто иное, спрятанное глубоко в её подсознании, — не важно. Вопрошающий издевался, желал причинить больше боли. Обвинял в бессилии и беспомощности, напоминал, что ей — слабейшей из бессмертных — никому не помочь. — Я пуста. Раздался тихий смешок. Сначала ей думалось — показалось, но вот второй, чуть громче, а затем Голод, выронив сигарету и согнувшись пополам, расхохотался. — Вот именно — именно поэтому я не имею над тобою власти! Его безумный голос хлестнул по ушам. Он с трудом поднял голову, прикрыл лицо рукой, но даже это не смогло скрыть его хищный, кровожадный оскал, предназначенный ей. И только ей. Девушка отшатнулась, словно он собирался ударить, а затем врезалась в него спиной. Его волосы упали ей на плечо, он склонился и тихо, угрожающе прорычал: — Но советую приглядеться внимательнее. Его дыхание опалило шею. Страх сковал, крик застрял в груди. Не пошевелиться, спрятаться — подавно. Тело налилось свинцом, и единственное, что она могла делать, — беспомощно хватать ртом воздух в надежде, что отпустит. Голод вновь оказался перед ней. Потеряв опору, она осела на пол, подол белоснежной юбки раскинулся вокруг. Всадник присел рядом и склонил голову. Подобрал потерянную сигарету и, потушив о её нагрудник, нечеловеческим голосом прокричал: — Сюда смотри! Девушка поджала губы, зажмурилась, стараясь не дать выхода слезам. Ничтожная! — И как же ты собиралась нам противостоять, насекомое? Эхом повторял её мысли Голод. — Бросилась бы на клинок Чумы, как на мой? Чем она могла возразить? — Ждала бы, пока Смерть пронзит тебя мечом? Горько признавать, но он был прав. — Может, позволила бы Войне сломать твою тонкую шею? В голове отчётливо прозвучал хруст её собственного хребта. — Или сделаешь вид, что не видишь, как я поглощаю тех двоих? Девушка распахнула глаза, замахнулась. Едва не ударила, но остановилась. Голод не дрогнул, не пытался уклониться, лишь без интереса рассматривал ладонь, остановившуюся в нескольких сантиметрах от лица. Хотел коснуться, но девушка отдёрнула руку. Несколько долгих мгновений он смотрел в сторону, а затем разочарованно выдохнул: — Взгляни ещё раз. Всадник отчеканил слова и указал на её грудь. Девушка виновато опустила глаза. Голод с интересом считывал эмоции. Печаль, обида, злость — все эти чувства она направляла внутрь, преумножая в сердце. Бессмертная, словно бомба замедленного действия, копила всё в себе, и однажды должна была рвануть. Восхитительно. Он бы не отказался на это посмотреть. Девушка долго всматривалась в пустоту, получая в ответ такой же пристальный взгляд. Водила руками по груди, словно пыталась что-то нащупать, — тщетно. Раз за разом смахивала предательские слёзы, норовившие скатиться по щекам. Бесполезно. Нет в ней никакой силы, ничего в ней нет. Всадник просто наслаждался её терзаниями, питался страхом и муками. За всё это время он мог тысячу раз убить всех троих, но медлил. Чего же он ждал? Слеза сорвалась с ресниц. Падая, она вдруг всколыхнула воздух. Вот же оно. Нечто прозрачное, едва оформленное, даже эфемерное вместе с ударами сердца пульсировало в области солнечного сплетения. Она вскинула удивлённый взгляд на всадника, затем снова опустила, попыталась коснуться, но пальцы прошли сквозь. — Это… — Да, — Голод оскалился, — это именно то, что мне нужно. Она не успела отпрянуть, и он слабо стукнул пальцами по её рёбрам. Из груди вырвался вопль. Она и не знала, что умеет кричать так оглушительно, так отчаянно, до сорванных связок, до искр в глазах. Словно сотни мечей пронзили плоть, а затем кто-то доставал их один за другим. Боль скручивала, а затем тянула в разные стороны. Клубок ненависти и обиды раскручивался, разом выплёскивая все чувства наружу. Сила билась, струилась по венам и, достигая каждой клетки тела, раздирала на части. Будто она была детским конструктором, разбитым вдребезги, и теперь её собирали вновь. Всадник не без удовольствия наблюдал за рождением чего-то нового, поистине прекрасного, способного если не творить, то уничтожать. Девушка тяжело дышала, не отводя от него полного ненависти взгляда, и всадник разразился смехом. Глубоким, злым, отдающимся эхом в затуманенной голове. Он в восторге вглядывался в её лицо, запечатлевал в памяти ненависть, всецело направленную на него. Рождённую им и принадлежащую только ему. Бесконечная, казалось, пытка на деле длилась недолго. В мгновение ока боль сняло как рукой, звон в ушах стих, и она обессиленно завалилась на бок. Вокруг плыло, но девушка отчётливо видела изумрудный блеск его обезумевших глаз. Смех стих внезапно. На мгновение ей подумалось, что она вот-вот провалится в беспамятство, но вдруг тело стало лёгким, а в голове прояснилось. Она мысленно выругалась. Он снова это сделал, снова забрал боль. Бессмертная неуклюже села. Всадник застыл рядом, его ладонь — точно над её головой. От безумия не осталось и следа, и теперь он всерьёз оценивал ту, которую сотворил. Он тряхнул запястьем, запустил руку в карман. Щёлкнул колёсиком, словно это было каким-то ритуалом, и, поджигая сигарету, бросил: — А теперь съешь меня. Она ослышалась? Съешь? Но его взгляд был твёрдым, скорее приказывающим, чем просящим. Девушка неуютно поёжилась. — Да что ты вообще несёшь? — словно сплёвывая, огрызнулась она. — И, что более важно, что ты со мной сделал? — Не буквально, — рассуждал он, не удосужившись ответить на вопрос. — Накорми это, — он указал ей на грудь, — мной. Девушка проследила за его жестом. Ниже, у солнечного сплетения, клубилась энергия. Не эфемерная, а вполне оформленная, она искрилась и переливалась всеми цветами сразу, но в то же время оставалась прозрачной. Девушка прикоснулась. Казалось, почувствовала — мягкая. — Как? Всадник слабо пожал плечами: — Не знаю. Девушка обречённо выдохнула. Устала. Только сейчас она осознала, насколько чертовски сильно устала. Страха не осталось. Неужели нечто, чем она даже не умела управлять, придавало ей столько храбрости? Впрочем, плевать. Кого бояться? Этого истеричного всадника не понять. Захочет — раздавит, не захочет — и на том спасибо. Её судьба — его прихоть. На несколько долгих минут она даже забыла о миссии. Девушка бросила виноватый взгляд за спину. Мими и Ади всё ещё мучились, всадник до сих пор поглощал их силы. — Ладно, не все сразу. Убирайтесь, пока не явилась Чума. Точно. Ещё и Чума. Брат не лучше сестры, такой же припадочный. Вот только она не станет нежиться с бессмертными, как Голод, и от этой мысли желание убраться подальше отсюда только усилилось. Девушка встала, метнулась к друзьям. Дыхание было слабым, лица обескровлены. Пора. Чем быстрее, тем лучше. — Ах да, горн. Выгодная сделка: три жизни в обмен на безделушку. Да чтоб ты провалился! Теперь каждое его слово было наполнено издевкой, хлестало по щекам, и, о Шепфа! От истощения она не находила, что сказать. Девушка выудила из-под нагрудника горн. Качнула в руке и вдруг почувствовала исходящую от него зловещую силу. До неё дошло: Голод назвал его… как? Безделушкой, ради которой они бессонными ночами разрабатывали план. Безделушкой, ради которой они были готовы пожертвовать всем. Безделушкой, ради которой они положили бы головы, не приди за ней именно Голод. Внутри что-то надломилось, оглушительно треснуло. Ярость вспыхнула, как огонь, наполнила руки силой и, повернувшись к мужчине, бессмертная прокричала что было сил: — Да подавитесь вы своей безделушкой! Она отправила горн в полёт через всю комнату. Всадник поймал, но даже не взглянул. Его глаза были прикованы к девушке, а в следующее мгновение он оказался всего в шаге от неё. Она вздрогнула от неожиданности, но не отступила, когда всадник тихо произнёс: — Вот так. Молодец. Бессмертная проследила за его взглядом. Ореол у груди оставался прозрачным, но внутри клубилась чужая чёрная, словно смоль, сила. За спиной раздался сдавленный стон, и девушка обернулась. Демоница вопросительно смотрела на неё из-под полуопущенных ресниц. Малиновая энергия слабо подрагивала, но больше не тянулась к всаднику. — Превосходно, — прошептал Голод, — но ты слегка перестаралась. В подтверждение его слов раздался вопль. В одно мгновение на бессмертных обрушилась новая, сокрушительная сила другого всадника. Чума неслась прямо к ним, полная ненависти, готовая уничтожать всё на своём пути. — Ублюдок! — стены дрожали от инфернального воя Чумы. — Я разорву тебя на куски! — Прочь. Всадник махнул рукой в сторону демоницы, точно туда, где она прятала камень телепортации. Он знал. С самого начала знал, что отпустит их. Не отобрал, не уничтожил их последний шанс на спасение, а теперь, словно живой щит, стоял между бессмертными и безумной сестрой. Эта мысль возникла в её голове только сейчас, когда она дочитывала последние слова заклинания. На мгновение она осеклась, уперлась взглядом в спину всадника и крикнула: — Вики! Меня зовут Вики. Последнее слово сорвалось с её губ, и, схватив друзей за шиворот, девушка нырнула в портал. Голод несколько мгновений смотрел в пустоту, которую она оставила после себя, а затем хмыкнул: — Что ж, Вики, — он затянулся, — я буду с нетерпением ждать того дня, когда ты поглотишь меня полностью.

***

Чума ворвалась в комнату, словно ураган. Пол трескался под тяжёлыми шагами её второй ипостаси. В мгновение ока она оказалась рядом с братом, расслабленно восседающим на стуле. С силой опустила руку ему на плечо, а второй выбила из пальцев сигарету. — Какого дьявола ты обнажил клинок?! Женщина отпрянула, ощутив слабость, вызванную его силой. Голод разочарованно наблюдал за тлеющим бычком, а затем, зачесав длинные волосы назад, поднял на неё скучающий взгляд. — А ты чего так вырядилась? — Потому что только так, — она топала, и пол под её каблуками расползался трещинами, — я могу хотя бы стоять на ногах! Голод оскалился, давая Чуме понять, что её истерика для него — забава. Женщина изо всех сил ударила по ближайшей стене, которая тотчас осыпалась. Шумно выдохнула, пытаясь унять ярость, в то время как брат раскуривал новую сигарету. В очередной раз она бросила полный ненависти взгляд на мужчину, который даже не обратил внимания, а затем улыбнулась. Она впилась когтями в свою грудь и разорвала плоть, провела ладонями по лицу, обнажая человеческую сущность, и, переступив с ноги на ногу, сбросила остатки своего воплощения. — Братец, — она вновь обратилась к Голоду, направляя на него всю подавленную ярость, — пусть твоя зубочистка остаётся в ножнах. Всегда, — прошипела она в конце. Вальяжно пройдясь по комнате, женщина остановилась у чемодана. Провела по нему ногтями, привлекая внимание брата противным скрежетом. — Зачем ты его достал? — Хотел полюбоваться безделушкой. — Не знала, что мой самый любимый брат — ценитель прекрасного, — Чума по-детски хлопнула в ладоши. — А что с бессмертышами, которым ты показывал фокусы с мечом? — Отпустил. — Ты моя радость, — всадница приложила руки к губам, а затем послала всаднику воздушный поцелуй. — Эти игрушки смогут хотя бы немного нас развлечь. Голод ухмыльнулся, отмечая, что хоть в чём-то он солидарен со своей обезумевшей сестрой. Это точно был конец света. Он вновь возродил в памяти лицо бессмертной, которая за короткое время смогла показать ему весь спектр эмоций существа бессильного, знающего о скорой погибели. Это будоражило. Возможно, то единственное, что за тысячелетия существования вызывало в нём отклик. Всадник затянулся в очередной раз, смакуя её имя. — Что-что, милый? Говори громче, хватит бормотать себе под нос, — прощебетала Чума. — Вики. Кто она? — О, ты тоже её заметил? — Чума развернулась на пятках. — Она гвоздь нашей развлекательной программы, — всадница мечтательно вздохнула, — самая непослушная из моих птенчиков. На мгновение она умолкла, обращаясь к каким-то далёким воспоминаниям, а затем вновь подняла на всадника глаза, в которых плескалось привычное безумие: — Её надо очень, — прорычала она, — очень сильно наказать. Чума пошатнулась. Попыталась что-то сказать, но обессиленная рухнула на колени. Голод остановился подле неё и презрительно посмотрел сверху вниз. — Нет, Чума, ты её и пальцем не тронешь. Он склонился и потушил сигарету о подол её платья. Прошептал над самым ухом: — Я её хочу.