Настя и Картофель-Пошляк

На дворе стоял апрель. Настя уныло разглядывала свои веснушки в мутном зеркале. Мама с папой уехали в город «зашибать копейку» и обещали привезти блок жвачки «Love is...», если Настя будет слушаться бабушку. А слушаться бабушку означало одно: путь в Бездну. — Настька! — донёсся с кухни зычный голос Анны Петровны под бодрое шипение радио «Маяк». — Слезай в погреб, набери ведро на драники. Только выбирай ту, что с глазками, её в первую очередь изничтожить надо! Настя вздохнула, взяла эмалированное ведро с отбитым боком и пошла на улицу, прямо к холмику погреба. Из темноты тянуло сырой землёй и чем-то древним. Девушка зажгла старый фонарь, который светил тусклым оранжевым кругом, и начала спускаться по шаткой лестнице. Деревянные ступени скрипели под ногами Насти, будто предупреждая её о чём-то. Фонарик выхватывал из темноты кучи картошки, разложенной по углам погреба — и девушка замерла, широко раскрыв глаза. Это была не просто проросшая картошка. Это было что-то... другое. Бледные, почти полупрозрачные побеги толщиной с её руку извивались между банками с огурцами, как змеи. Они пульсировали едва заметно, будто дышали. На одной особенно длинной ветке Настя разглядела что-то вроде глаз — крошечные, чёрные, словно маковые зёрна, но... смотрящие. Она резко отступила назад, задев плечом полку с вареньем. — Бабуль! — крикнула Настя, но её голос тут же поглотила сырая тишина подпола. Сверху донёсся только стук кастрюль. Настя облизнула пересохшие губы. «Ну и ладно, сама справлюсь», — подумала она и осторожно шагнула вперёд, поднимая ведро как щит. Картофельные ростки зашевелились, но не нападали — просто слегка дрожали, будто смеялись. Один из них медленно потянулся к её ноге, и Настя увидела, что на конце у него есть что-то вроде крошечных коготков. Она сглотнула и ткнула в него ведром. Росток отпрянул, но тут же другие начали вытягиваться из кучи, образуя подобие паутины между полками. Настя почувствовала, как что-то холодное и упругое скользнуло по её щиколотке. Она вскрикнула, но звук застрял в горле — толстые побеги уже обвивали её ноги, поднимая подол клетчатого сарафана. Фонарик выпал из руки, ударился о земляной пол и — погас. В тот же миг с оглушительным скрежетом захлопнулся люк погреба, будто его кто-то дернул за невидимую веревку. Настя замахнулась ведром с такой силой, что эмаль звякнула о ближайшую полку, рассыпав по темноте звонкие осколки звука. – Отстаньте! — прокричала она, но голос дрожал, выдавая страх. Вдруг из самой гущи картофельных щупалец раздался хриплый шёпот, будто кто-то говорил, продираясь сквозь слой земли: "Не бей... Я не укушу..." Настя замерла, ведро всё ещё занесённое для удара, дрожало в её руках. — Ты... ты разговариваешь? — прошептала она, чувствуя, как картофельные побеги ослабили хватку вокруг её ног, но не отпустили совсем. Из темноты между банками с маринованными грибами донёсся тот же хриплый шёпот, будто земля сама заговорила: "Всегда... разговариваю. Но никто... не слушает." Девушка опустила ведро, но не выпустила его из рук. — Бабушка велела набрать картошки на драники, — сказала Настя, пытаясь звучать твёрже, чем она себя чувствовала. Побеги зашевелились, и один из них, самый толстый, с теми самыми чёрными точками-глазками, медленно протянулся к её руке. Настя отпрянула, но голос зашипел: "Не бойся... Я не кусаюсь. Хочу... предложить обмен." — Какой обмен?— нахмурилась Настя, чувствуя, как что-то холодное и шершавое, как старая мешковина, коснулось её ладони. "Ты берёшь... картошку. А я... ...я глажу тебя по голове. Только раз." Голос звучал почти умоляюще, и Настя вдруг представила себе этого картофельного монстра — одинокого, сидящего в темноте годами, мечтающего о простом человеческом касании. Она невольно рассмеялась: — Ты что, как котёнок? — Вроде...того,— зашипел голос из темноты, и побеги зашевелились, как будто смущаясь. Настя почувствовала, как уголки её губ сами собой потянулись вверх — этот монстр с картофельными щупальцами вдруг показался ей не страшным, а жалким, как брошенный щенок. Она осторожно опустила ведро на земляной пол. Холодные, шершавые отростки скользнули по её волосам, осторожно, будто боясь поранить. Настя зажмурилась, ожидая подвоха, но вместо боли почувствовала лишь неловкие, дрожащие прикосновения — точь-в-точь как бабушка гладила её по голове, когда Настя приносила из школы пятёрку. "Ты... тёплый," — прошептал голос из темноты, и в этом шёпоте вдруг послышалось что-то почти человеческое. Пока картофельные щупальца медленно перебирали её русые пряди, другие побеги зашевелились у её ног. Настя ахнула, когда из кучи выкатились несколько чистых, ровных клубней — без ростков, без глазков, идеальные для драников. Они сами плюхнулись в ведро с глухим стуком. "Вот... возьми. Лучшие," — прошипел монстр, и его "рука" дрогнула у её виска. Неожиданно Настя поймала себя на мысли, что ей почти... жаль уходить. Она повернулась к темноте, где угадывался клубок бледных побегов. — А тебе... больно, когда бабушка тебя выкапывает? — Тишина. Потом шорох, будто кто-то переворачивается в земле. "Да. Но я... привык. Всё равно прорасту снова." Настя несла ведро с картошкой на кухню, стараясь не трясти его. Анна Петровна лишь кивнула, вывалила картошку в таз и принялась чистить, напевая под песню из радио. Драники получились хрустящие, с золотистой корочкой, и Настя, обжигая пальцы, думала о том, как странно, что они сделаны из... него. Через два дня бабушка снова отправила её в подпол. Настя уже не волновалась — она даже сунула в карман сарафана кусочек хлеба, вдруг тот захочет попробовать что-то кроме земли. Фонарик теперь светил увереннее, а ступени под ногами не скрипели, а поскрипывали, будто здоровались. Она нашла его сразу — те самые глазки-маковки сверкнули из кучи, и побеги потянулись к ней, как щенячьи хвосты. —Привет, — прошептала Настя, присаживаясь на корточки рядом. Один отросток осторожно коснулся её коленки — холодный и шершавый, но уже не пугающий. "Опять за картошкой?" — зашипел знакомый голос, и Настя кивнула, доставая ведро. Настя чуть не выронила ведро, когда побег с чёрными глазками скользнул по её коленке и потянулся к подолу клетчатого сарафана. — Ч-что?— прошептала она, чувствуя, как щеки вспыхивают жаром. Картофельные отростки зашевелились в темноте, образуя нечто вроде рта из переплетённых корней. "Юбочку... сними," — прохрипел голос, и Настя вдруг поняла, что это на этот раз это не простая просьба — побеги дрожали, как осиновый лист, а их кончики нервно сжимались и разжимались. — Ты совсем дурак? — фыркнула Настя, но тут же пожалела — картофельные щупальца съёжились, будто обиделись. Самый толстый отросток медленно вытянулся из кучи. "Просто... хочу посмотреть," — прошелестело из темноты, и голос звучал так жалобно, что Настя невольно рассмеялась. — Ну и ну! Ты же картошка, тебе бы про землю думать, а не про юбки! Тишина. Потом шорох — будто кто-то копошится в земле, смущаясь. "Я... не обычная картошка," — наконец прошептал голос. "Я помню... как выглядит солнце. И ветер. И..." Отросток с ладошкой дрогнул. "Как шелестит ткань." Настя прикусила губу — вдруг этот дурацкий монстр правда был когда-то чем-то... бóльшим? Она осторожно приподняла подол сарафана, обнажив белые трусики с выцветшими ромашками. — Вот. Смотри быстрее. Картофельные побеги замерли, будто затаив дыхание. Потом самый тонкий из них дрожаще потянулся к ткани, едва касаясь его кончиком. "Мягко..." — прошептал голос, и Настя почувствовала, как её щёки вспыхивают жаром. Но прежде чем она успела отреагировать, толстый побег вдруг резко ткнулся ей между ног — холодный, шершавый, упругий. Настя вскрикнула и отпрыгнула назад так резко, что её пятка ударилась о банку с малиновым вареньем. Её щёки пылали, будто она только что выбежала из бани. —Ты что, дурак!? — прошипела она, прижимая ладони к трусикам, где ещё ощущался холодный след корня. Картофельные побеги мгновенно съёжились, свернувшись в плотные клубки, и только один — с теми самыми чёрными глазками — дрожаще тянулся к ней, словно прося прощения. "Ты... очень добрая девочка," — прохрипел голос из тени, и побег с глазками-маковками дрожал, как мокрая ветка. "И сладкая... как малиновое... варенье." Настя нахмурилась, но уголки её губ предательски дёрнулись — никто раньше не называл её сладкой, даже родители. — Да ну тебя, — буркнула она, поправляя сарафан, но пальцы её дрожали, когда она подбирала рассыпавшиеся из ведра клубни. Настя закрыла люк погреба с таким грохотом, что со стенки сарая слетела старая жестяная кружка. Ноги сами несли её к дому — быстрее, быстрее, пока картофельные щупальца не выросли из-под земли и не схватили за подол. "Всё, всё, я больше не спущусь туда никогда," — бормотала она, крепче сжимая ведро с картошкой. Но пальцы её всё ещё дрожали там, где шершавый корешок коснулся трусиков. — Бабуль, — начала Настя, вваливаясь на кухню и ставя ведро так, что эмаль звякнула о плиту, — я больше в тот погреб не пойду. Никогда. Анна Петровна оторвалась от раскатывания теста, оставив на щеке белую полосу муки. — Это ещё с чего вдруг? — её голос звучал, как скрип несмазанной двери. — Картошку из магазина носить будем? По рублю двадцать кило? — Там... — Настя закусила губу, внезапно понимая, как дурацки звучит "там картошка меня трогает". — Там паук. Огромный. С ногу. Я его ведром ударила, но он не умер. Бабушка хмыкнула и швырнула в тесто очередной ком масла. — И что? Умрёт от голода. Или сдохнет от старости, пока ты тут дуешься. — Она резко повернулась, и Настя увидела в её глазах тот самый стальной блеск, который обычно предшествовал порке крапивой. — А ты возьми палку побольше в следующий раз. Или хочешь, чтобы родители узнали, какая ты трусиха? Что подарков не заслужила? Настя почувствовала, как её щёки вспыхивают — не от стыда, а от злости. Бабушкин приём "а родители узнают" всегда работал безотказно. Она сглотнула комок в горле и потянула за края сарафана, будто пытаясь прикрыть то место, куда несколько минут назад тыкался картофельный корешок.

***

— Настька, на стол надо накрывать! — голос Анны Петровны прозвучал как приговор. Настя стояла на кухне, сжимая в кулаке вкладыш от жвачки "Love is..." — последней, которую родители привезли из города месяц назад. Теперь она была просто смятым клочком бумаги с потускневшим рисунком. "Опять в погреб?" — прошептала девушка, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Бабушка швырнула ей два ведра вместо одного — жестяное с отбитым краем и эмалированное, всё в трещинах. — На праздниа гостей полдеревни придёт. Да не смотри так — с пауком твоим разберёмся после праздников. Анна Петровна сунула в карман Настиного сарафана дихлофос. — Коль полезет — пшыкани как следует. А то родителям напишу, какая ты... — Трусиха, знаю, — буркнула Настя, поправляя подол сарафана. Она медленно шла к сараю, волоча ведра по земле — они гремели, как цепи. Люк погреба приоткрылся с противным скрипом, будто сам не хотел этого. Настя зажгла фонарик — батарейки садились, свет был жёлтый и жидкий. "Только быстро набрать и сбежать," — шептала она, спускаясь по скрипучим ступеням. Но на третьей ступени фонарик вдруг выхватил из темноты что-то белое у её ног. Настя ахнула — на ступеньке лежал чистый, почти белый картофельный клубень без единого ростка. Рядом ещё один. И ещё. Они выстроились в аккуратную дорожку, ведущую вглубь подпола. Настя осторожно подобрала первый клубень, чувствуя его холодную, гладкую поверхность под пальцами. Она бросила его в ведро с глухим стуком, затем потянулась за следующим. Шаг вперёд — ещё одна картошка. Шаг — ещё. Дорожка из белых клубней вела её в самый тёмный угол подпола, туда, где земля пахла особенно сыро и старо. На пятой картошке она почувствовала, как что-то холодное и шершавое обвило её лодыжку. Настя вздрогнула, но не отпрянула — она уже знала эти прикосновения. "Ты... пришла," — прошелестело из темноты, и голос звучал так, будто кто-то провёл пальцами по мокрому стеклу. — Бабуля велела два ведра, — буркнула Настя, нагибаясь за очередным клубнем. Побег на её ноге дрогнул, затем другой обвил вторую щиколотку, мягко сжимая, но не причиняя боли. "Два... ведра?" — голос зашипел ближе, и Настя увидела, как из кучи выползает тот самый толстый побег с чёрными глазками-маковками. — Ага, — кивнула Настя, поднимая ведро. На праздник гостей много будет. — Она вдруг почувствовала, как побеги на её ногах слегка сжались, будто задумавшись. Затем голос прошептал что-то странное: "За одно... я гладил. За два... что ты дашь?" Настя застыла с картошкой в руке. — Что значит — что дам? Побеги зашевелились, обвивая её ноги выше, до самых колен. "Ты... сладкая," — прошипел голос, и тот самый толстый отросток потянулся к подолу её сарафана, едва касаясь ткани. "Хочу... больше." Девушка резко отшатнулась, чувствуя, как её щёки вспыхивают. — Ты что, совсем дурак? Я же тебе вчера показывала! Побеги замерли, затем медленно поползли назад, сжимаясь, будто обидевшись. "Показывала... но не давала," — прохрипел голос, и в нём вдруг послышалась какая-то детская обида. Настя сжала ведро так, что пальцы побелели. — Ну и что ты хочешь? — выдохнула она, чувствуя, как картофельные щупальца снова скользят по её голым ногам. Толстый побег с глазками вдруг развернулся, приближаясь к её трусикам. "Дать... потрогать," — прошелестело из темноты, и голос звучал почти умоляюще. Побеги обвили её ноги плотнее, но не больно — скорее, как ремни безопасности в папиной машине. Настя закусила губу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. —Ты... же обычная картошка... зачем? "Я... не обычный," — перебил её голос, и побег с пальцами вдруг коснулся её коленки, осторожно, будто проверяя реакцию. "Я помню... как выглядит солнце. И ветер. И..." Ростки дрогнули. "Как пахнет девочка." Настя почувствовала, как её щёки пылают — никто раньше не говорил ей таких вещей, даже мальчишки в школе. Она вдруг поняла, что стоит перед выбором — бросить ведра и убежать, либо... —А если я дам... потрогать, — начала Настя, голос дрожал, но в нём появилась странная твёрдость, — ты мне два полных ведра лучшей картошки? Побеги замерли, затем зашевелились, будто ликуя. "Да! Да! Лучшие... самые чистые!" — зашипел голос, и из кучи посыпались белые, гладкие клубни, будто кто-то вытряхивал невидимый мешок. Настя кивнула, но кивок этот был больше похож на нервный тик. — Только... быстро, — прошептала она, чувствуя, как пальцы её сами собой вцепились в подол сарафана. В тот же миг побеги взметнулись из темноты, как разбуженные пружины. Толстые, холодные отростки обвили её запястья, резко откидывая руки назад, а тонкие, как проволока, щупальца впились в лодыжки, раздвигая ноги с неожиданной для растения силой. "Ты... тёплая," прошипел голос прямо у её уха, хотя Настя видела лишь дрожащий в воздухе побег с теми самыми чёрными глазками. Она лежала на спине, в странном положении — словно кукла, которую бросил капризный ребёнок. Земляной пол холодил спину даже через сарафан, а картофельные щупальца скользили по внутренней стороне бёдер, будто изучая рельеф кожи. Самый тонкий отросток с нитевидными "пальцами" уже подбирался к выцветшим ромашкам на трусиках, дрожа, как голодный пёс перед миской. Настя резко дёрнулась, пытаясь сомкнуть ноги, но картофельные побеги уже обвили её бёдра, словно живые верёвки, раскидывая их в стороны с упрямой силой. Её сарафан задрался до самого живота, обнажая белые трусики — те самые, что так заинтересовали этого странного монстра в прошлый раз. —Нет, стой, я передумала! — выдохнула Настя, но её голос звучал глухо, будто погреб съел все высокие частоты. Тонкие, как проволока, отростки уже впивались в ткань трусиков, растягивая её с противным скрипом. Один особенно настойчивый корешок проскользнул под резинку, холодный и гладкий. Настя вскрикнула, пытаясь прикрыться руками, но картофельные побеги лишь сильнее оттянули её запястья назад, вонзившись в земляной пол. — Нет! Отпусти! — её голос сорвался на визг, когда шершавые щупальца потянули ткань вниз, обнажая розоватую кожу лобка. Настя зажмурилась, когда первые холодные отростки коснулись её обнажённой кожи там, куда даже бабушка не заглядывала во время купания. Они скользили по складочкам, как слепые черви, осторожно тыкаясь в нежные розовые ткани — будто картошка пыталась прочитать её тело шрифтом Брайля. — Стой, это... это не... — её голос сломался, когда два самых гладких побега вдруг свились воедино, образуя нечто вроде толстого, узловатого жгута. Гладкие стебли потыкались в неё, будто изучая рельеф незнакомой территории. Они двигались методично, как хирургические инструменты — один отросток натягивал мягкую кожу в сторону, другой осторожно прощупывал вход, третий скользил по бугорку, заставляя Настю вздрагивать. Внезапно два самых толстых побега переплелись, образуя нечто вроде скрученного каната из бледной растительной плоти, и начали медленно втискиваться внутрь. Настя закричала, но звук застрял в горле — побег, обвивший её шею, лишь слегка сжался в предупреждении. Боль была странной — не резкой, а тягучей. Она чувствовала, как холодное, шершавое щупальце растягивает её изнутри, заполняя собой всё пространство. — Стой, я... я не... — её голос сорвался на хрип, когда картофельный жгут сделал первый полноценный толчок. Кровь сочилась тонкой ниткой по внутренней стороне бедра, смешиваясь с земляной пылью подпола. Один из побегов, самый шершавый, подхватил алую каплю на свой кончик и замер, будто зачарованный её теплом. Затем он резко свернулся в спираль, впитывая жидкость с жадным шорохом, после чего другие стебли начали двигаться хаотично, словно возбуждённые этим вкусом. Настя висела в странной паутине из картофельных отростков — более толстые, узловатые побеги держали её ноги разведёнными в воздухе, обвивая каждую лодыжку тугой петлёй, в то время как тонкие, как рыболовная леска, щупальца впивались в нежную кожу бёдер, оставляя розовые полосы. Третий вид побегов, гладких и гибких, обвил её талию плотным кольцом, приподнимая так, что спина образовала дугу над земляным полом. Стебли внутри Насти двигались теперь с пугающей методичностью — вперёд-назад, вперёд-назад, как поршни. Сначала холодные и скользкие, они постепенно согревались от её тела, становясь почти человечески тёплыми. Особенно один — самый гладкий отросток, который нашёл маленький бугорок под кожей и теперь кружил вокруг него упрямо, как пёс вокруг миски с едой. Настя закусила губу, чувствуя, как низ живота наполняется странным теплом, которое никак не вязалось с грязным подполом и этими... этими штуками внутри неё. Другие побеги тем временем добрались до её груди. Один особенно тонкий отросток с пальцеобразным утолщением на конце проскользнул под ткань и ущипнул правый сосок — не больно, но достаточно резко, чтобы Настя вскрикнула. И побег с чёрными глазками-маковками дрожал перед её лицом, будто смеясь. Ростки резко дёрнулись, переворачивая её как куклу — животом вниз, ягодицами кверху, в странную позу, которую Настя видела у деревенских собак во дворе. Колени уткнулись в холодную землю, а картофельные щупальца приподняли её таз так высоко, что спина выгнулась неестественной дугой. В этот момент что-то толстое и шершавое прижалось к уже растянутому входу — новый побег, вдвое шире предыдущих, начал втискиваться внутрь с методичным упорством. Настя застонала, но звук тут же оборвался — скрученный в жгут отросток вполз в её рот, заполняя собой всё пространство до самого горла. Слюна капала на землю, смешиваясь с пылью, а в глазах плясали тёмные пятна. Она чувствовала, как три стебля теперь двигаются внутри неё в разном ритме — один толкался глубоко, другой крутился у входа, третий, самый тонкий, будто щекотал что-то под лобковой костью. Настя вскрикнула, но звук тут же захлебнулся картофельным жгутом во рту. Её тело дрожало, как осиновый лист, когда новый побег упёрся в то место, о котором бабушка говорила лишь "там грязь выходит". Тонкие, шершавые корешки уже обвили её ягодицы, раздвигая их с методичной жестокостью, обнажая розовое колечко мышцы, которое пульсировало от страха и непонятного ожидания. Побег, предназначенный для этого "нового входа", отличался от других — он был тоньше, но покрыт мельчайшими ворсинками, словно стебель молодого папоротника. Эти ворсинки теперь дрожали, облизывая сфинктер с хищной нежностью, будто зная, что это место никогда не видело солнечного света. "Нет, нет, нет..." — мысленно зашептала Настя, но её тело вдруг вздрогнуло само по себе, когда ворсистый кончик всунулся в неё. Где-то в темноте раздался странный звук — будто кто-то перелистывал мокрые страницы. Это картофельные побеги шевелились в предвкушении, некоторые даже начали выделять прозрачную, липкую жидкость, которая капала на землю с отвратительным чмоканьем. Тот самый побег с глазками-маковками теперь висел прямо перед Настей, и его чёрные точки сузились, будто он щурился от удовольствия. Настя внезапно почувствовала, как низ живота сжался странной, пульсирующей волной — будто кто-то бросил камень в тёплый деревенский пруд, и круги расходились всё шире, горячие и неудержимые. Она застыла, широко раскрыв глаза, когда это чувство накрыло её с головой, заставляя пальцы судорожно впиться в земляной пол. «Нет, не...» — мысль оборвалась, когда побег внутри неё сделал особенно глубокий толчок, и всё тело вдруг выгнулось неестественной дугой. Картофельные жгуты вздрогнули синхронно, будто почувствовав её реакцию. Настя застонала, но звук превратился в хрип — рот по-прежнему был забит скрученным побегом, а из уголков губ капала слюна. Она чувствовала, как что-то тёплое и липкое разливается внутри, когда главный побег внезапно вздулся, выпуская в неё струю прохладной, прозрачной жидкости. Субстанция оказалась странно густой — не водянистой, как можно было ожидать от растения, а скорее похожей на разбавленный мёд. Она заполняла её, растягивая стенки, а потом побег снова начал двигаться, перемешивая эту странную начинку внутри её тела. Мир сузился до тоннеля, в конце которого прыгали чёрные глазки-маковки. Воздух больше не доходил до лёгких — только картофельный жгут во рту, разбухший от влаги, давящий на корень языка. Последнее, что Настя успела подумать: "Бабушкин дихлофос..в кармане..." — прежде чем тьма накрыла её с головой, как мешок с картошкой.

***

Запах мокрой земли и лука разбудил Настю прежде, чем бабушкины пальцы впились в её плечо. — Ты что, спать здесь собралась?— голос Анны Петровны звучал так, будто пролежал всю зиму в закромах вместе с прошлогодним зерном. Настя моргнула, поднимая голову с холодной земли подпола — никаких побегов, только ведро с идеально чистыми клубнями рядом и липкая тропинка из слюны на её подбородке. Солнце резало глаза, когда они поднялись во двор. Настя шаркала босыми ногами по влажной земле, ощупывая вздувшийся синяк на лбу — бабушка сказала, что она оступилась на ступеньках и ударилась головой о пол. Никаких чёрных глаз-маковок, никаких липких отростков между ног — только странная лёгкость внизу живота, будто кто-то вынул оттуда все кости. "Грёбаный погреб," — прошептала Настя, сжимая кулаки, но тут же сплюнула через плечо, как учила бабушка. Прошло три месяца. Картошку давно засадили, и теперь стояло время первой копки. Настя тянулась за очередным кустом, когда её пальцы наткнулись на что-то странное — клубень был теплее остальных и... пульсировал. Она вскрикнула, отшвырнув картошку прочь, но когда та упала в ведро, оказалась совершенно обычной. — Ну и что ты там нашла? — бабушка прищурилась, вытирая пот с морщинистого лба. — Ничего, — Настя потёрла пальцы о передник, смахивая странное ощущение липкости. — Показалось. К вечеру ведро наполнилось доверху — клубни были крупные, гладкие, без единого ростка или пятнышка. Анна Петровна перебирала их, кивая головой. — Хорошо постаралась, — она вдруг ухмыльнулась, положив руку на плечо внучки. Настя почувствовала, как её спина напряглась. — Для него нужно особое удобрение.