Я тебе не принц

Остаток недели проходит относительно спокойно с точки зрения поведения Шарля, но значительно напряжённее — в плане подготовки к предсезонным тестам. Из-за новых правил команды получили дополнительную сессию в Барселоне. Частную — слава богу — потому что Макс не помнит, когда в последний раз команда была такой нервной и дезориентированной. Все будто ходят по тонкому льду, не желая смотреть правде в глаза. Старые добрые времена действительно ушли с фабрики Red Bull, а их внутренние тесты были менее чем оптимистичными. Макс гадает, откуда Шарль черпает терпение и оптимизм. И можно ли в этом утопиться. Возможно, школа выживания в Ferrari сделала его ещё более безумным, чем предполагалось. Все встречи, внутренние сессии на симуляторе, таблицы с данными, отправленные поздним вечером, пролетают в одно мгновение — и вот уже Макс и остальная часть команды, работающая на трассе, вдыхают холодный морской воздух страны, которая может похвастаться сносной погодой даже глубокой зимой. Пять дней официальных тестов позволяют каждой команде использовать три из них для работы на трассе. Чтобы настроить детали перед официальными тестами с трансляциями. Период, когда можно ошибаться. И всё же, несмотря ни на что, Макс чувствует себя немного легче, когда снова оказывается в паддоке. Уникальный ритм работы — все заняты своим делом, с одной общей целью, которая тяжёлым грузом лежит на его плечах. В этом чувстве ответственности есть что-то, что заставляет его чувствовать себя живым. Должно быть, запах бензина и резины так действует на мозг Макса. Дело не в том, что он проснулся и решил: сегодня я буду покладистым. Это как-то... само собой вышло. За первые несколько недель совместных симуляций и PR-активностей Макс привык видеть Шарля в цветах Red Bull. Но наблюдать, как он расхаживает по гаражу в гоночном комбинезоне, который вполне мог бы быть комбинезоном самого Макса, разговаривает с людьми, которые провели лучшую часть десятилетия, стараясь сделать всё, чтобы он не обыграл их пилотов, — это, пожалуй, даже более умопомрачительно, чем когда он впервые увидел его в роли напарника. Эффект Леклера держит весь гараж в мертвой хватке. Трудно вспомнить, когда в последний раз весь персонал старался вести себя наилучшим образом с новым пилотом — а их было много за последние сезоны. Макс наблюдает, как люди ловят каждое слово Шарля. Как он, в свою очередь, слушает их инструкции и указания, впитывая всё. Особенно приятно видеть, как он завоёвывает уважение, даже не сев за руль — он не отпускает бессмысленных комментариев, не говорит просто ради того, чтобы быть услышанным. Если быть честным с самим собой, Макс должен признать, что испытывает гордость. Тот неловкий, иногда вспыльчивый, отстранённый и временами высокомерный мальчишка, за которым он наблюдал, проходящего через все уровни гоночного мира, вырос в мужчину, который умеет заставлять мир вращаться вокруг себя с лёгкостью. Чёрт, люди даже стараются его тихо впечатлить. А он — он просто слушает их. Нечасто Макс приходит к выводу, что ему ещё многому нужно учиться. Его привычка скакать на волне славы былых дней и побитых рекордов, когда он сам был едва взрослым, служила оправданием для многих его капризов. Так что он тоже старается. Новый сезон — новый Макс? На вступительном собрании он оставляет все свои острые вопросы о двигателе при себе. Позволяет другим вести и решает хотя бы попробовать надеяться. В первый раз. — Первый пункт сегодня: аэродинамическая краска и температура шин, — произносит кто-то из инженеров в гарнитуру. — Низкие температуры всё ещё мешают работе шин. Макс откидывается на спинку стула, скрестив руки, и кивает так, будто не слышал этого последние три зимы подряд. Напротив него напарник держит руки расслабленно сложенными, сосредоточенный и спокойный. — Шарль проедет первые двадцать кругов, — звучит следующее. — Ему нужно больше времени за рулём. Наступает короткая тишина. В такой момент Макс обычно возражал бы — из принципа, если не из-за чего-то ещё. Новая машина, новые правила, равные условия. Но он не возражает. Вместо этого голос Макса врывается в тишину — ровный, почти... мягкий. — Справедливо. Он поворачивается, встречаясь взглядом с Шарлем. В нём есть что-то более нежное. Более тихое. Завораживающее — настолько, насколько это вообще возможно с Леклером. — Только не слишком сильно изводи новое рулевое колесо, — добавляет Макс. — Оно ещё не изучило твои капризы. Шарль опускает голову. На его лицо выползает улыбка. Маленькая, которую он пытается скрыть, но у него не получается. — Я буду нежным, — говорит он, слишком искренне, с французским акцентом, звучащим так неуместно в гараже Red Bull, что это делает его ещё более притягательным, чем обычно. — Оставлю лучшее на потом. Это тихое обещание, упакованное в шутку. Люди вокруг смеются, но Макс чувствует, как оно приземляется где-то мягко в груди. Его взгляд задерживается слишком долго. Шарль не отводит глаз. Позволяет Максу пережить этот маленький момент без стыда. Никто другой в комнате, кажется, ничего не замечает.

***

Зелёная краска атакует лёгкие всех находящихся поблизости, и не успевает пройти и двадцати минут, как Макс видит, как Шарль впервые запрыгивает в машину. Ноги взлетают, он погружается внутрь, исчезая за хало. Это заставляет Макса замереть. Будто до него наконец доходит — это происходит на самом деле. Сдвиг в истории, упакованный в слои повседневной ерунды. Шарль Леклер присоединился к Red Bull. Конечно, были тесты и всё такое. Но это — настоящее, другое. Это также задевает нерв в мозгу Макса, о существовании которого он не подозревал. Видеть Шарля в «своей» машине — это искажённая версия реальности, которая не должна была случиться, — перестраивает что-то фундаментальное в его нутре.  Макс ловит себя на этом и засовывает эту мысль глубоко-глубоко. Вместо этого он ёрзает на стуле, на котором сидит, и сосредотачивается на болтовне в своих ушах. Звук выезда Шарля из гаража разрезает шумоподавляющие наушники. Воздух, как и все в гараже, дрожит от предвкушения. Макс пытается игнорировать горький восторг, бегущий по его кровотоку. Это не то удовлетворение, которое он получает, когда сидит за рулём. Или когда смотрит на талантливого новичка, впервые осваивающего машину. Он забыл это чувство — тупую, но отчётливую боль от осознания, что его дни спокойной гегемонией подходят конец. Время притупляет всё. Но стоит Шарлю сесть за руль — и вот он снова семнадцатилетний. Голодный. Одержимый. Готовый доказывать, что он здесь главный. Неприятное чувство. До безумия вызывающее зависимость. Несмотря на то, что Шарль начинает медленно, выезжая из пит-лейна жалко-измерительно, уже к третьему повороту Макс начинает замечать проблески его фирменного стиля вождения. Тяжёлый на заднюю ось — полная противоположность тому, как настроена машина на стороне Макса. Он знает из записок встречи, что машина Шарля менее ориентирована на чувствительность передней оси, чем машина Макса, но под шасси это одно и то же. К седьмому повороту второго круга Шарль идёт ва-банк. Позднее торможение, гораздо позже, чем рекомендуется. — Шины холодные, — докладывает Шарль по радио, голос стабильный, лёгкий. — Тормоза вроде нормальные. По крайней мере, пока. Он попадает в апекс и проезжает через него. И Макс внезапно не уверен: это его пугает или заводит. Кто-то отвечает, кто-то другой что-то помечает, а пыль движется вокруг них, будто всё нормально. Но ничто не нормально. Больше нет. Потому что Шарль не просто в машине. Он здесь. Машина слегка дёргается в первом секторе, и вместо того чтобы бороться, Шарль балансирует на грани, используя дёрганье как часть траектории. Макс знает эту игру. Понимает точный уровень наглости, необходимый для такой попытки. Новый сезон, тот же Шарль. Инженер выдаёт ему информацию о том, какой режим использовать, чтобы попытаться прогреть шины. Это немного тревожно — смотреть на график температур и видеть, насколько материал не реагирует. Макс надеялся, что аэродинамический отдел взломал код, но ясно, что это будет преследовать их на любой холодной гонке. Шаг за шагом, поворот за поворотом уверенность Шарля, кажется, растёт с каждым виражом. Макс смотрит на трассу краем глаза, но его настоящее внимание приковано к цифрам. К тому, как Шарль использует педаль газа, как дирижёрскую палочку, вытягивая баланс в местах, где ему не место. Никаких лишних действий или драмы. Только инстинкт, самоотдача и то, чему Макс так и не смог подобрать название. Это не самый быстрый способ прохождения поворота — не всегда, — но это та манера вождения, которая оставляет намёк на обещание в будущем. Такая, что говорит: у меня есть некая тактика и я её придерживаюсь. Это должно раздражать его. Эта элегантность, приправленная грёбаной самоуверенностью. Макс ловит себя на том, что задерживает дыхание. Эта грация, до бесконечности раздражающая, заслуженная. В паре с доказательством. Шарль здесь, чтобы доказать свою точку зрения. — Постарайся избегать белых линий, — советует его инженер по пилотскому каналу. Это заставляет Шарля прервать круг, машина дёргается, и ясно, что он не был готов получить такой комментарий от голоса, который едва знает. Он оставляет его без ответа. Внезапно ритм сбивается. На прямой случается небольшое подёргивание сзади — где такого не должно происходить, — и Макс инстинктивно подаётся вперёд. Задняя часть всё ещё борется с ним, а шины всё ещё за милю от нужного рабочего окна. Но Шарль, конечно, всё ещё толкает машину так, будто законы физики — всего лишь вежливая рекомендация. — Он сейчас вылетит, — комментирует кто-то по основному каналу, который Шарль не слышит. Потому что, возможно, он и вылетит. Но если это случится, у Макса есть странное подозрение, исходящее из примитивной, горячей части его гоночного мозга, что это будет намеренно. И Макс — больной ублюдок — почти надеется на это. Просто чтобы посмотреть, как Шарль восстановится. Его желание сбывается через несколько поворотов. Он видит это прежде, чем это случается. Лёгкое недоворачивание на входе. Машина скользит по траектории, и Макс почти кричит слово «тормози», будто это может достичь его через эфир и что-то сделать. Но слишком поздно. Задняя часть срывается в середине поворота. Ярко и неприглашённо. Будто машина решила напомнить пилоту, что он не всемогущ. Занос выбрасывает заднюю часть машины наружу, и только по чистой удаче и умелому спасению Шарля он не врезается в стену. По счастливой случайности, на расстоянии в несколько сантиметров. Макс выдыхает так, будто его ударили. Адреналин подскакивает, и он инстинктивно поворачивает голову к той части трассы, где застряла машина. Он знает, что из пит-лейна это не видно, но его тело двигается само. С Шарлем всё в порядке, конечно, но болид застрял, и вскоре выезжает машина безопасности. Макс волнуется не из-за какого-то разворота. Он несколько обеспокоен той частью себя, которая хотела этого увидеть. Будто наблюдение за безрассудством Шарля оправдывает его собственное. Честно говоря, ему невозможно понять, что его эмоции пытаются ему сказать в данный момент. Он встаёт с кресла в пит-лейне, чтобы не слушать всю эту предсказуемую болтовню. Единственный человек, с которым он действительно хочет поговорить, — это сам Шарль. Но прямо сейчас есть около двадцати человек с более высоким приоритетом. Макс в очереди, но довольно далеко. Не то чтобы ему было важно пролезть без очереди, но он понимает, что Шарль, вероятно, не оценит. Когда Шарль наконец возвращается в гараж — шлем снят, волосы растрёпаны — он выглядит не как человек, который только что ошибся, а как человек, которого оскорбило само существование реальности. Над переносицей залегает эта упрямая морщинка, которая всегда появляется, когда он о чём-то размышляет, а не просто реагирует. Выражение его лица непривычно нечитаемо, и, как и ожидалось, он немедленно направляется к инженерам. Макс отворачивается. Чтобы не поддаться желанию вклиниться в этот разговор и, возможно, принять командование на себя. Он тихо выходит. Он планирует провести вынужденный перерыв в своей комнате пилота. Отвлечься достаточно, чтобы создать ментальное пространство для собственного выезда. Не каждая его мысль должна быть обёрнута вокруг Шарля Леклера. Уединение длится около десяти минут. Громкий стук немедленно сменяется открытием двери, не давая Максу времени на реакцию. Он застигнут врасплох во время проверки результатов недавней гоночной симуляции, на которой он не смог присутствовать, и если бы это был кто-то другой, у него было бы несколько тёплых слов насчёт того, что его так беспокоят. Но Шарль входит так, будто только что вернулся с обычной кофе-паузы. Весь спокойный теперь, волосы уже убраны на место, огнестойкий комбинезон расстёгнут наполовину и болтается на талии. На щеках розовый румянец от холодного воздуха снаружи, в глазах блеск, граничащий с озорством. На долю секунды Макс задаётся вопросом, не заблудился ли он. Следующий момент посвящён осознанию того, что, несмотря на его дебютный круг, закончившийся почти аварией, он выглядит... нормально? Он садится, плюхается на диван, отчего Макс чувствует себя немного меньше по сравнению с Шарлем, который стоит в своём обычном величии. — А вот и ты. Прячешься... — представляет Шарль свою идею приветствия и смотрит на Макса так, будто видит его насквозь. Ответ приходит с небольшой задержкой. Что-то сегодня в Шарле обезоруживающее — в том, как он говорит, в том, что он не расстроен. — Ты меня искал? — Макс приподнимает брови, выходит немного глупо. Шарль фыркает и плюхается на диван, рядом с Максом, довольно нецеремонно. — Ну, похоже, ты единственный, кто не ищет меня, так что... Макс смотрит на него, затем на пространство между ними. — В этом предложении есть что-то глубоко тревожное, — честно комментирует он. Шарль кладёт локоть на подлокотник и подгибает пальцы под челюсть. Отдыхает, будто застрял в аэропорту в ожидании самолёта. Беззаботный. Кажущийся выше всего этого. — О, нет, вызывайте врача, — улыбается он, сарказм капает с каждого слова. Макс сопротивляется желанию уставиться прямо на его рот. — Я уверен, он уже пытается тебя найти. — Что ж, — вздыхает Шарль, слишком довольный собой. — Лучше держи свой раздражающий голос при себе. Макс чувствует, что с каждой секундой Шарль занимает всё больше места на диване. Он подгибает ногу, отдыхая, и теперь его колено беспокоит Макса. — Извини, ты меня искал, да? — дразнит Макс, пытаясь настроиться на ту же волну. — Да, чтобы сказать тебе держать язык за зубами, — парирует Шарль, будто это очевидно и смешно. Он уклоняется, и Макс начинает замечать трещины в его маске. Он слишком сильно теребит пальцы для кого-то такого спокойного. Макс пока не нажимает. — Я не разговаривал до того, как ты вошёл. Шарль закатывает глаза. — Опять ты со своей «логикой». Это уже перестаёт быть забавным, знаешь ли. Они смотрят друг на друга. На мгновение дольше, чем нужно. И вот тогда всё действительно ломается. Это не взгляд уверенности. — Шарль, — пытается он рассуждать, тон падает. — Макс... — отрицает тот приглашение, голос отражает его. Затем они отворачиваются одновременно, будто могут ослепнуть, если продолжат смотреть. Шарль откидывается назад, позволяя голове упасть на подушку, будто это обычный четверг. Макс остаётся на месте, напряжённый, гиперосознающий всё и не знающий, что делать с пальцами. Мягкий, горький запах резины и масла двигателя всё ещё липнет к коже на его руках. Глубокий вдох. Возможно, Макс сможет не облажаться снова. Он сосредотачивается на том, чтобы собрать как можно больше информации с лица Шарля, прежде чем снова заговорить. Челюсть напряжена, глаза пусты, губы потрескались. Шарль не в порядке. По крайней мере, не совсем. — Как тебе машина? Это повисает в воздухе, и затем, будто включили свет, Шарль складывается. Падает, не двигаясь и не произнося ни слова. Энергия уходит. Удивительно, но только один вопрос нужен, чтобы Шарль сбросил вуаль. — Ты о развороте? Это очевидно по его тону, по тому, как его тело сжимается. Оптимизм отступает, уступая место неприятной, настоящей тревоге. Он кусает губу и смотрит в никуда. На Шарля неприятно смотреть таким. Но часть Макса рада, что он выбрал его как убежище. Он не знает точно, почему он придаёт такое значение тому, что Шарль пришёл к нему. Напарники разговаривают, делятся трудностями, работают вместе. Каждый случай — уникальный набор сложных проблем, подавленных или навязчивых, это не имеет особого значения. Нет инструкции, как справляться с существованием своего напарника. Макс это знает. Действует по полному инстинкту и надеется на лучшее. — Если хочешь поговорить об этом... — он выбирает мягкий подход, боясь спугнуть его. Шарль кривит улыбку. — Ты и я оба знаем, этот разворот просто...Пфф, — он пожимает плечами, будто преуменьшая значение. И Макс согласен. Разворот преувеличен. — Да, но причина, по которой он случился, — нет. Шарль бросает на него понимающий, цинично-озабоченный взгляд. Редкий, лишённый бравады, пропитанный жестокой честностью. Подпитываемый тающими иллюзиями. Тем, что это доказывает о машине. О том, с чем они столкнулись. Они сели в одну лодку, и если одна утонет, другая последует за ней. Новая эра. Макс воспринимает это как таковую. — Они все перепуганы? — спрашивает Макс, кивая в сторону двери. Позволяя себе добавить заинтересованности в речи.  Шарль поворачивает голову, будто кто-то может войти. — Они хорошо делают вид, что это не так. — Это звучит немного туманно, с тяжёлым оттенком будущей головной боли. Макс немного двигается, достаточно, чтобы его колено коснулось колена Шарля. Оно остаётся там. Никто из них не двигается. — Это их работа. Они будут ломать головы, чтобы придумать способ снять с себя вину. Взгляд его напарника всё ещё прикован к двери. — Я уже такое видел. Слова повисают в воздухе, и вдруг всё снова кажется неизбежным. Они, пилоты, могут попытаться сдвинуть небо и землю, но если вся машина не работает гладко, если не сойдутся все звёзды, они ничего не смогут сделать. Макс знает это. Он также понимает, что не может продолжать смотреть на Шарля, не говоря ни слова, слишком долго. Итак, он делает то, что умеет лучше всего. Начинает анализ. Он использует более лёгкий тон. — Я думаю, проблема в тепловой задержке задней подвески... — говорит он, и после некоторого его одинокого монолога Шарль сдаётся, и это перерастает в дебаты, полные диких жестов и сосредоточенных нахмуренных взглядов между двумя одержимыми машинами парнями. Это работает. Макс отвлекает Шарля настолько, что воздух снова становится лёгким, как в старые добрые времена. Он почти разочарован, когда кто-то приходит забрать их обоих обратно.

***

Когда наступает время выезда Макса в ранний полдень, гараж пустеет и становится странно тихим. Каким-то образом это тревожит, даже несмотря на то, что именно так Макс предпочитает видеть их рабочее пространство. Любой, кто не нужен конкретно для сессии, — это препятствие. Так что для него это победа. Вроде того. Он достаточно хорошо знает эту индустрию, чтобы улавливать тонкие знаки. Что-то не так. Он изо всех сил пытается отбросить эти сомнения, войти в зону и сосредоточиться на том факте, что наконец-то снова сядет за руль машины в реальной жизни. В жизни не так много вещей, которые могут сравниться с этим ощущением. Рёв двигателя вибрирует сквозь его тело, будто он никогда и не уходил. Его первый дом, место, которому он принадлежит. Даже спустя годы это не проходит. Они были правы — он рождён и вырос для этого. Они опускают машину, и он не ждёт устного разрешения, чтобы выехать. Холодный воздух бьёт по его шлему. Шины вибрируют. Шасси поёт. Это накрывает его, как всегда. Вот оно. Ничего подобного этому не существует в природе для Макса. Ни шампанское, ни рекорды, ни даже победы. Ну, это, наверное, ложь, но всё же — этот механизм, оживающий под его телом, заставляет Макса чувствовать себя человеком, достойным существования. Он легко проходит первые два круга, позволяя всему устаканиться. Шины скользят по асфальту, всё ещё холодные, но терпимые. Тормоза визжат в поворотах. Никаких отвлекающих факторов. Никаких PR-встреч. Никакой клеветы в СМИ. Только он и машина, заново знакомящиеся после долгой зимы разлуки. И на мгновение это чертовски идеально. Он забыл, каково это — нормально дышать до этого момента. Он всегда забывает. Ему не нужно толкать, ещё только ощущения руля, пульсирующего в руках, достаточно, чтобы его грудь треснула. Новая машина, новые правила. Третий круг, он начинает входить во вкус. Ищет ритм. Поздний апекс здесь, ранний газ там. Небольшое движение на входе, чтобы проверить заднюю часть. — Шины и тормоза хорошо прогреваются, — голос раздаётся по связи, и в сердце Макса закрадывается намёк на гордость. Шарль не получал этого сообщения. — Баланс должен быть стабильным. Поворот четвёртый, он берёт больше бордюра на входе, просто чтобы встряхнуть машину. Шасси поглощает это чисто. Он слегка тянет ногу с педали газа на длинном левом повороте, ожидая всплеска протеста со стороны задней оси. Немного нестабильности. Той, ради которой он живёт. Того одного лишнего шага, который принёс ему чемпионства. Реакция машины застаёт его врасплох. Газ реагирует медленно, руль жужжит. Почти... подвисает. Какого хрена? Он пролистывает режимы двигателя, просто чтобы прочувствовать переходы. Всё переключается без единого рывка. Слишком гладко. Макс хмурится под забралом шлема. Шестой круг. Он тормозит рано, чтобы прогреть диски. Сердце бешено колотится, потому что... потому что есть крошечная, едва заметная задержка, когда тормоза реагируют на его команду. — Тормоза странные, — докладывает он. Задержка в ответе Джи-Пи тоже. — Понял, Макс. — Будто кто-то убавил громкость. Будто он кричит в подушку. — Помни, Макс, сейчас не нужно толкать. Просто собираем данные. И вот оно. Его инстинкты кричат громче, чем когда-либо. Что-то не так. Машина обречена. Он слышит это в голосе Джи-Пи. То, что для некоторых может быть безобидным комментарием, для Макса — ярко-красный флаг. Он так давно следует этому голосу, что может улавливать мелочи, которые просачиваются без намерения. Он входит в полную, не со скоростью, а с грязью своего вождения. Пробует каждый трюк в своей книге. Каждый нетрадиционный манёвр, который может выдержать эта трасса. Результаты оставляют кислый привкус во рту, и только его острые инстинкты удерживают его в фокусе. Он не докладывает о своих выводах дальше. Потому что если он сделает это сейчас, то попадёт во власть своего растущего беспокойства. Тормоза отказываются работать в медленных поворотах. Когда он переключает передачи, цифры на руле меняются, но он чувствует, что есть промежуток, прежде чем двигатель реагирует, и худшее из этого всего — абсолютно худшее — руль, кажется, имеет собственный разум. В одном повороте он реагирует идеально, как по команде Макса. В другом у него странный интервал реакции. — Джи-Пи? — спрашивает он, изо всех сил пытаясь скрыть лёгкую панику в голосе. Он говорит себе, что ему это кажется. Что задержка — это он, а не машина. Но он никогда не был достаточно хорош во лжи о гонках. — Да, Макс? — Сколько ещё кругов? Он спрашивает не потому, что хочет продлить сессию. Наоборот. Ощущение от машины глубоко неправильное, возможно, несколько частей барахлят, и чем дольше он остаётся внутри, тем более отчаянным он становится. А это обернётся катастрофой для всех участников. Это худшая машина, которую он когда-либо чувствовал под своими руками. Когда он наконец выходит, это похоже на пробуждение от кошмара. Макс плачет не часто. Но сейчас он сдерживает слёзы, пытаясь сохранить самообладание. Если ему придётся управлять такой машиной весь год, всё кончено. Он станет одним из тех пилотов, которые упустили возможность уйти из карьеры и будут вынуждены наблюдать, как его наследие катится в тартарары. Как Шарлю удалось прийти после своей сессии и вести себя так повседневно — это выше его понимания. Паника полностью охватывает его. Он немедленно ищет Джи-Пи. Вываливает на него всё — каждую деталь, которую он получил, каждую странную реакцию и всё, чего, кажется, не хватает машине. Его речь занимает около десяти минут без перерыва. Только когда у него заканчивается дыхание, до него доходит. Джи-Пи едва слушает его. На его лице то самое выражение, которое он надевает, когда Макс случайно начинает долгий рассказ о своих котах. Только на этот раз это не смешно. Это убивает и ломает душу.

***

Когда Макс начинает сыпаться, он делает это быстро. Он натыкается на Шарля, когда всё ещё ошеломлён и сбит с толку тем, что Джи-Пи  завершил их разговор под предлогом того, что уже поздно. Какого хрена это вообще значит? Они на грани катастрофического сезона, так что Макс действительно не видит, как хороший сон вообще возможен. Шарль, с другой стороны, выглядит так, будто только что вернулся с йога-ретрита. Куртка расстёгнута, поза расслаблена, одной рукой он теребит телефон, большой палец рассеянно скользит по экрану. Раздражающе — это самая небрежная версия Шарля, которую Макс видел за последние недели. — Привет, — говорит Макс, голос слишком настойчивый. Он догоняет его в коридоре, ведущем от инженерных кабинетов. Шарль поднимает взгляд, безразличный. — Привет. — Я хотел спросить, — начинает Макс и тут же переходит во что-то лихорадочное. — Как тебе показалась машина сегодня? — он сглатывает и плохо контролирует темп своей речи. Это привлекает внимание Шарля. Он хмурится. — Нормально. Не пойми неправильно, она другая, но... — Пустой ответ. Макс ненавидит такие. — Не втирай мне эту херню, — настаивает Макс, полностью осознавая свою интенсивность, растущую с каждой секундой наблюдения за этим небрежным Шарлем. — Газ, например. Тебе не показалось, что он слегка запаздывает? Как будто он... — он колеблется, — не полностью синхронизируется с командами? Шарль смотрит на него. Сначала пустым взглядом. Затем оно сменяется чем-то более настороженным. Заинтригованным, даже. Но не так, как хочется Максу. — Ты спрашиваешь меня о задержке газа? — переспрашивает Шарль голосом, слишком мягким, слишком отрывистым. Будто он настроен дать понять, что его сердце бьётся сейчас в три раза медленнее, чем сердце Макса. — Ты же знаешь, у нас не совсем одинаковые настройки. Макс почти оскорблён этим бесполезным комментарием, но пытается пропустить его мимо ушей. — Дело не в настройках, — быстро говорит Макс. — Это что-то более фундаментальное. Как слой отклика. Руль тоже. Ощущается... фильтрованным. И торможение... — Ты думаешь, машина фильтрованная? — перебивает Шарль. Маленькая улыбка играет в уголке его рта, будто он услышал плохую шутку, но не хочет показаться грубым. — Макс, ты проехал на этом шасси больше кругов, чем кто-либо здесь. Сердце Макса падает. — Поэтому я и говорю, что что-то не так. Наступает долгая пауза. Достаточно долгая, чтобы позволить надежде просочиться. Достаточно долгая, чтобы Макс подумал: возможно, возможно, Шарль сейчас скажет, что тоже это почувствовал. Что он понимает. Что у этой паранойи есть союзник. Но Шарль переминается с ноги на ногу, убирает телефон в карман и делает шаг назад. Макс смотрит на него — небрежная улыбка, которая когда-то преследовала его дни, отстранённый и закрытый наклон головы. Как призрак прошлого. Вот каково это было несколько лет назад, когда бы они ни разговаривали. Соревнование: кто кого перехитрит. Это второй раз за сегодня, когда Максу напоминают о чувстве, которое он забыл. — Может быть, ты просто привык к машине, которая делает именно то, что ты ожидаешь, — мягко говорит Шарль, будто разговаривает с ребёнком. — Эта машина настроена под новые правила... Она не будет такой же. Это не жестоко. Но это разрезает Макса на части. Снисходительно, самым элегантным способом. Шарль дарит ему вежливый кивок, уже наполовину отвернувшись. — Я бы остался поболтать, но у меня спонсорская съёмка через двадцать минут. Макс смотрит на него. — У тебя сейчас фотосессия? Шарль пожимает плечами. — Мы добавили кое-что дополнительное с командой. И вот так — то, на что Макс надеялся — общее знание, невысказанное, понимание на уровне кожи пилота, который чувствует машину так же, как он, — умирает у него в груди. Возможно, Шарль не почувствовал этого. Или, может быть, он почувствовал. И ему было всё равно. Что может быть хуже. Он стоит здесь ещё мгновение, в коридоре, который внезапно кажется слишком широким и слишком тихим. Затем поворачивается и идёт в другую сторону. Снова один. Когда Макс начинает сыпаться, он делает это быстро. В номере отеля недостаточно стен, чтобы Макс мог на них пялиться. Он пытается смыть всё это в душе — эффект примерно такой же, как пытаться утолить голод водой. После того, как он расхаживает взад-вперёд неизвестно сколько времени, он заставляет себя поверить, что он просто перегибает. Не то чтобы он в это верит. Не то чтобы это помогает ему уснуть. Около 7:30 утра кто-то тихо стучит в его дверь. Так тихо, что если бы не бессонная ночь Макса, он бы и не проснулся. Сначала он думает просто проигнорировать. Это, скорее всего, сбитая с толку горничная, стремящаяся прибраться у него в комнате — увы, только буквально. Поскольку его разум уже на взводе от переосмысления, навязчивая мысль входит в него. Может быть, это Шарль. Пришёл с утренним озарением. Он ловит себя на мысли, что надеется на это. Шарль будет стоять за дверью, и как только Макс впустит его, они начнут пылкую, полную паники дискуссию об ужасном состоянии машины. Шарль будет проводить руками по волосам и расхаживать взад-вперёд... И Максу докажут, что он не ошибался насчёт своих предположений, что Шарль не потерял любовь к гонкам где-то между фотосессиями и открытием PR-пакетов. Он встаёт быстрее, чем следовало бы. Небрежно спешит к двери в одних боксерах — Шарль видел его голым, нечего стесняться. И часть Макса, глупая и, видимо, неудержимая, хочет, чтобы это был тот самый Шарль. Тот, кто чувствует машину так же, как он. Тот, кто слышит изъян в тишине, как и он. Кто появляется рано утром и, что более важно, — понимает. Кто говорит: да, я тоже это чувствовал. Как только он открывает дверь, Макс понимает, что эта часть его по-настоящему глупа. Это не Шарль. Конечно, нет. Это Джи-Пи. Сердце Макса совершает это медленное, ужасное падение с большой высоты — не крушение, а устойчивый ступор. Надежда сгорает, как топливо. Лицо Джанпьеро нечитаемо, но это тот тип нечитаемости, который Макс знает много лет — тот, который означает плохие новости. Он ничего не говорит. Джи-Пи — тоже. Они знают друг друга слишком хорошо, чтобы понимать: это не визит вежливости. Что-то не так, и Макс был прав с самого начала. Ахренительно. Макс молча отступает в сторону, челюсть напряжена, кожа слишком остро осознаёт, насколько он гол. Он чувствует себя странно обнажённым сейчас. Не из-за боксеров, а потому что он открыл дверь с надеждой на лице. Джи-Пи, который знает его лучше, чем кто-либо, вероятно, увидел это. Прилив дискомфорта накрывает его — далёкий от скромности, потому что быть раздетым перед тем, кто знает, что тебя сейчас выпотрошат, чувствуется недостойно. Он скрещивает руки на груди. — Можно войти? — спрашивает тот, очевидно, чисто из вежливости. Макс не отвечает. Просто отступает ещё дальше, медленно и настороженно, внезапно чувствуя себя очень проснувшимся. Дверь захлопывается. Макс бесцельно идёт глубже в комнату и обращается к гостю, не поворачиваясь к нему лицом. Он чувствует желание закричать, и единственный способ разбавить это — сарказм. — Доброе утро. Пришёл украсть несколько часов моего такого-важного-сна? Ему не нужно поворачиваться к Джанпьеро, чтобы знать, какое именно выражение лица его преследует. Обеспокоенное, избегающее и неуверенное в своей почве. — Макс... Прежде чем я скажу, мне нужно, чтобы ты попытался сохранить хладнокровие. Макс опирается на край стола. Усмехается наивной идее, что эта инструкция сработает. Руки скрещены, нога дёргается. — Ты здесь не для того, чтобы сказать, что мне показалось, да? Он наконец удостаивает своего инженера, самого доверенного союзника, одним нормальным взглядом. Всё написано на его лице. У него усталая поза человека, ведущего внутреннюю битву. Макс заставляет себя проявить к нему немного сочувствия. — Нет, — тихо говорит Джи-Пи. — Я здесь, чтобы сказать... что ты недооценил это. Макс издаёт резкий выдох. Губы сжаты. — Чёрт возьми. Макс видел мужчину мертвецки серьёзным, но это новый уровень. — То, что я собираюсь тебе сказать… я должен был подписать очень длинный контракт. — Он замирает, зная, что будет дальше, и не может позволить себе расклеиться прямо сейчас. — В частности, о том, чтобы не говорить тебе. Выражение чистого отвращения расползается по лицу Макса. Это не первый раз, когда они делают что-то подобное. Но всегда это было какой-то ерундой. Никогда — о машине. Никогда. Стены сжимаются. Он мечет в Джи-Пи стрелы. Это резко. Скорее всего, несправедливо. Но Джанпьеро — единственный выходной клапан, который сейчас есть у Макса. — Хватит этой прелюдии. — Ладно, — вздыхает Джи-Пи, и на секунду Макс боится, что он сейчас уйдёт. Но он не уходит. — Я скажу, если ты пообещаешь мне две вещи. Обе будут стоить мне работы, если ты расскажешь кому-нибудь, что я дал тебе эту информацию. Пальцы Макса впиваются в скрещённые руки почти до боли. — Хорошо, — говорит он тихо, несмотря на постоянное желание кричать на весь мир. — Первое. Раз мы работаем вместе так долго, как друг, я хочу, чтобы ты знал: я был очень против того, чтобы скрывать это от тебя. — Бла-бла-бла. — Ну, ты здесь. Так что это, наверное, что-то доказывает, — отвечает Макс, но в его словах нет ни капли доброты. Он ценит, что Джи-Пи честен с ним, однако кажется, что это происходит слишком поздно. — Ладно, — Макс изучает лицо мужчины так, будто его будут тестировать по этому поводу позже. Его глаза не совсем встречаются с глазами Макса — мечутся между стеной, полом, углом стола, будто ищут более мягкое место, чтобы приземлиться. Можно почти сказать, что кто-то заставляет его говорить, хотя это, вероятно, полная противоположность. Удивительно, но он продолжает. — Второе. Ты никому не можешь рассказать. Они сразу же сложат два и два и поймут, что это я тебе сказал. Если бы взгляд мог убивать, Макс был бы уже за решеткой. — Можешь просто, блять, сказать это ради всего святого? — Комната холодная, но взгляд между ними холоднее. Утренний свет, просачивающийся сквозь блэкаут-шторы, придаёт всему выцветший серый оттенок. — Макс. Пожалуйста, — настаивает Джи-Пи, отчаяние просачивается наружу. Каждая секунда молчания длиннее предыдущей. Макс действительно думает об этом. Останавливается на неизбежном. — Да, без разницы. Я никому не скажу. — Ладно, — вздыхает Джи-Пи, но это не смягчает его лица. — Ещё раз, это была не моя идея. — Господи Иису... — Ты ездишь на машине с демо-двигателем. Слова разрезают комнату, и на мгновение Макс уверен, что он ослышался. Бесстрастное лицо Джи-Пи отрицает это. — Че-во? — запинается Макс, медленно и механически, будто его мозгу нужно время, чтобы догнать. Он догоняет. Довольно быстро. — Но это не объясняет... — Нет, это не объясняет задержку газа и всё остальное, что ты правильно заметил, — холодно говорит Джи-Пи, голос едва не извиняясь. — Должен сказать, я немного горжусь тобой. Макс не реагирует на комплимент. Его разум уже на несколько миль впереди, выстраивая несколько сценариев катастрофы, объясняющих, почему это происходит. Часть его отказывается в это верить. — Джи-Пи. Почему мы используем макет двигателя? Ответ медленный и терпеливый. — Не макет. Это почти готовый прототип. Настоящий не готов. Мы надеемся, что он будет готов ко вторым тестам в Бахрейне. Макс замирает. Даже его дыхание забывает, что делать. Его кровь? Кипит. — О боже... — И... — вклинивается Джи-Пи и тут же колеблется. Переминается с ноги на ногу. Одна пятка отрывается от пола и один раз касается его. Нервный тик, который Макс видел раньше, но только когда мужчина собирается сообщить что-то, что нельзя будет замять. Макс изо всех сил пытается сдержать гнев. — Есть ещё?! — К сожалению, — говорит Джи-Пи и закрывает глаза. Будто это может заставить всё исчезнуть. — В цеху была большая обеспокоенность, что ты ушатаешь двигатель с первого захода. Но не Шарль, потому что для него это первые круги, — объясняет он неохотно. — Мы ожидаем, что он будет хотя бы немного осторожен. Кроме того, ему нужно изучить настоящий двигатель, — Джи-Пи делает паузу, и Макс сглатывает — медленно и громко в собственных ушах. — Но не с тобой. Они слишком боялись этого... Так что... — Что — «так что»? Он чувствует, как предательство накапливается, как обломки. Джи-Пи готовится к последнему удару. — В твою машину была установлена система. AI-помощник производительности. Думай об этом... как об очень продвинутой версии Smart Driver Assist, которую ставят на современные дорожные машины. Макс просто смотрит. Всё давит. — Ты говоришь мне, — каждое слово вырезано из неверия, — что я ехал с... с грёбаными учебными колёсами? — Это больше похоже на... — Нет, — перебивает Макс, голос повышается. — Не смягчай. Я знал, что что-то не так. — Он указывает пальцем на Джи-Пи. — Ты позволил мне вести эту машину. Впервые он по-настоящему взрывается. По мере того как гнев усиливается, он отворачивается, тяжело дыша, делает несколько лихорадочных шагов по кругу. Тишина набухает между ними. Сердце Макса бьётся достаточно сильно, чтобы он чувствовал его в зубах. Он желает, чтобы Джи-Пи солгал. Желает, чтобы он просто переосмыслил всё. Вместо этого он был прав. И он ненавидит это. Ненавидит, что он не был безумцем. Его инстинкт самосохранения включается. Он работает на полном автомате. — Как это, блять, вообще законно? — На секунду Макс чувствует, что его нет в комнате. Будто он смотрит на всё сверху. Застрял в паутине дилетанства и плохих решений, которые приведут к упадку его карьеры. Потому что если это выплывет наружу... — Это не законно, — констатирует Джи-Пи просто и ясно. Встречается с ним взглядом, будто пытаясь смягчить удар. Ясно как день, что, хотя он и разделял мнение Макса, пропасть между ними, вероятно, никогда не была больше. Макс, что вполне понятно, начинает себя накручивать. — Фантастика. Блестящая идея. Рисковать моей карьерой и репутацией из-за чьей-то некомпетентности. Он приподнимает брови, и всё его тело напрягается, будто готовясь к драке. Джи-Пи выдерживает паузу, прежде чем ответить. — Помогает ли осознание того, что это было и моим мнением, когда они мне сказали? — Нет. Макс хочет что-нибудь ударить. Всё, чтобы не дать вырваться своему чистому гневу на единственного человека, который, как он знает, не заслуживает этого. Борьба его природных импульсов против последней рациональной части его мозга, которая всё ещё способна работать под тяжестью этой информации, — это та битва, которую он проиграл бы несколько лет назад. Сегодня он справляется. Едва. Он пытается склониться к логической части этого разговора. Сделать его настолько фактологическим, насколько это возможно. — Кто знает об этом? — медленно спрашивает он. — Механики. Сердце Макса падает. Это так унизительно. Они обращаются с ним как с ребёнком! Джи-Пи продолжает. — Все из отдела разработки двигателей... Хорнер. Макс уже знает, что этот момент никогда не покинет его память. Образ его доверенного друга, стоящего перед ним и объявляющего, что всё действительно пошло прахом. — Я отправлю им особенно большой букет роз. Отличная работа, команда. Честь быть её частью. И вот в чём дело, не так ли? Неважно, знал Макс об этом или нет. Если это выплывет наружу, он будет носить это на лице до конца своей жизни. — Они обещают доставить финальный двигатель в Бахрейн. Они не могут позволить себе не сделать этого, — спорит Джи-Пи, и Макс вынужден рассмеяться. Так же, как они обещали доставить его к этой тестовой сессии? Оба они достаточно хорошо знают, что это не работает с Максом. Джи-Пи, должно быть, отчаивается. Макс становится холодным. Опасно холодным. — Чего ты ожидаешь от меня? Лицо Джи-Пи застывает в уродливом принятии. — Я ожидаю, что ты примешь это как взрослый человек. Будешь вести себя так, будто не знаешь. Но не позволяй состоянию машины влиять на твою уверенность, — говорит он, и ясно, что он проиграл эту битву некоторое время назад. Тем не менее, он глубоко вдыхает и пытается найти позитив. — Твой инстинкт был верен. Ты был прав. Макс надеется, что он сможет сделать именно это. Потому что, с какой стороны ни посмотри — он загнан в угол теми, кому он, по глупости, всё ещё доверял. После стольких лет. Никто из них не произносит ни слова после этого. Джи-Пи уходит с опущенными плечами, тяжесть ситуации только умножается, а не делится и распределяется между ними. А Макс? Он просто... сидит. Уставший, отчаянно желающий более простых дней и такой уставший. Нет ни одной позитивной мысли в его голове. Осознание того, что в этой текущей конфигурации лучший сценарий — что никто не узнает... Что он будет ковылять по трассе перед всеми и играть с ними в игры... Это бьёт сильнее, глубже, чем он когда-либо думал. Конечно. Его другой вариант — втащить FIA в это дело, опередить любой скандал, сообщить обо всём и обо всех. Покинуть команду с грохотом и пропустить этот сезон.  Потому что за такое отстраняют от гонок. Его желудок почти выворачивается. Он почти делает этот звонок. И всё же, почему-то, он словно заперт в собственной версии стокгольмского синдрома. Они выигрывали чемпионаты вместе. Он знает, что большинство людей — стойкие, безмолвные герои, которые выкладываются на пределе, чтобы у Макса был лучший шанс управлять приличной машиной. Вынужденные подставлять под сомнение свою трудовую этику под приказами некомпетентных лидеров. «Ты либо в игре — либо на выход.». Любимая фразочка Хорнера звенит в ушах Макса, как барабан. Выставляя это на всеобщее обозрение, он также тянет за собой всех остальных. А судя по тому, что он видел в этой индустрии, настоящие виновники всё равно отмажутся через юристов. Какой-нибудь невинный механик станет козлом отпущения, и жизнь продолжится. Никогда не будет просто гонок, а? Всегда приходится платить. Личной жизнью, репутацией или тем, чтобы не блевать от себя.

***

Он не принял душ. Он не ел. Просто накинул толстовку. С единственным планом — бесцельно прожить этот день. Коридор кажется слишком ярким, слишком стерильным. Телефон жужжит один раз, и он лениво проверяет определитель номера. Его менеджер. Отлично. Вместо того чтобы избегать, Макс поднимает трубку и не произносит ни слова. Это уже не имеет значения. — Доброе утро, Макс, — начинает он тоном, слишком бодрым для такого раннего звонка. — Извини за ранний звонок, но есть кое-что, что ты должен знать. Это служит кнопкой детонации для едва сдерживаемой ярости Макса. Ещё одна шестерёнка в этой уродливой машине. Макс не может пройти через всё это снова. Слушать и впитывать ещё один набор причин, почему это должно было быть сделано. Они будто все собрались вокруг него и ждали последнего момента. Он уже ездил на нелегальной машине. Его руки не чисты. — Как давно ты знаешь? — спрашивает он, обречённо, переходя прямо к делу с тоном, настолько твёрдым, что это удивляет даже его. Пауза. — Что ты имеешь в виду? Макс закрывает глаза. — Как давно ты ждал, чтобы сообщить мне эту информацию? — Эм, — его менеджер колеблется, но быстро приходит в себя. — Это пришло поздно вечером вчера. У него во рту металлический привкус. Ярость поднимается так быстро, что у него кружится голова. — Интересно. Это прелюдия. Макс позволит ему запутаться в своей паутине слов, прежде чем нанести удар. — Решил, что это не тот вопрос, который может переждать ночь, — защищается его менеджер, и это звучит слишком расслабленно, учитывая серьёзность обсуждаемой темы. Неужели все вокруг Макса сошли с ума? Неужели никому больше нет дела? Хватка Макса на телефоне усиливается. Если бы это было что-то более дешёвое, чем титан, он бы его сломал. — Оценка «отлично». Со знаком минус. Ему нужно сделать паузу на несколько секунд, чтобы прийти в себя, прежде чем он сможет оставаться хоть сколько-нибудь в теме. — Кто тебе сказал? — Предполагаю, ты знаешь. Макс проводит рукой по волосам — резко, дрожа. Его кожа горячая. Он больше не уверен, лихорадка это, ярость или и то и другое. Он проглатывает тысячу разных оскорблений. — Кто тебе сказал, — повторяет Макс, на этот раз больше как угроза. Его менеджер говорит, не колеблясь, будто это не имеет значения. — Это сказал сам Кристиан. Он посчитал, что это достаточно деликатный вопрос, чтобы сообщить его лично. Макса снова тошнит. Абсолютная наглость. — Трогательно. Его менеджер вежливо игнорирует тон Макса и продолжает с той же раздражающей, слишком расслабленной интонацией: — Я уже разработал запасной план, Макс. Думаю, мы можем пропустить это мимо ушей. Вот оно. Мир наклоняется. Слова имеют так мало смысла, что Макс вынужден проверить, действительно ли он их слышал, или они ему приснились из-за недосыпа. — Что?! — Мы просто наймём кого-нибудь другого. В конце концов, отношения и так были не очень хорошими, — говорит он так, будто они обсуждают ошибку в расписании, а не карьероразрушающее предательство. — Прости? Остальной мир действительно сошёл с ума. Это ясно как день. Они все сумасшедшие. Теперь они хотят нанять кого-то другого на место Хорнера? И как именно они собираются это сделать? — Макс, чтобы мы были на одной волне. Как ты думаешь, о чём мы говорим? Макс делает паузу. Пересматривает разговор — и внезапно он начинает обретать гораздо больше смысла. Его мозг двигается быстрее, чем человек на другом конце линии, уже на десять шагов впереди, проигрывая последствия, заголовки, отрицания. Хаос настолько громкий, что он едва слышит свои мысли. Поэтому он тянет время. — Ты мне скажи. Ты позвонил. Он почти видит, как его менеджер кивает. — Конечно. Ну... это Анна. — Что? Всё останавливается. Не потому, что он понимает — потому что это имеет ещё меньше смысла, чем раньше. — Анна, твой PR-менеджер, — начинает объяснять его менеджер. — Ну, твоя, эм... Через две недели её переведут непосредственно в команду Red Bull. Это если мы не сможем найти достойную замену. Мозг Макса делает запись. — Прошу прощения, что? — Ах. Извини, решил, ты знаешь, — говорит он и оставляет пространство для реакции Макса. Которой нет, потому что какого хрена. Его менеджер снова начинает говорить вскоре. — Ну, они достаточно любезны, чтобы позволить нам работать в установленные сроки, до начала сезона, — говорит он так, будто не говорит абсолютную чушь. Если бы они были достаточно любезны, чтобы пойти на хер. Макс смеётся тем жестоким смехом, на который он способен только тогда, когда всё действительно пошло по пизде. — Позволь мне говорить совершенно ясно, — говорит он голосом, странно лёгким и лишённым всяких эмоций. — Мне абсолютно насрать на Анну. Приятно сказать это вслух. По крайней мере, он выпустил пар. — Отлично, тогда позволь мне разобраться с этим. — Да пожалуйста, — соглашается он с сарказмом, капающим с губ. Даже незнакомец бы заметил. Его менеджер держит линию и говорит тоном, который раздражающе фактологичен. — Макс, есть что-то, что ты хочешь мне сказать? Ещё один смех. Да. На самом деле, он хочет выкрикнуть всё это, чтобы не кружиться в одиночестве. Но количество потенциальных судебных исков, которые это повлечёт, угнетает мозг Макса. Чем меньше людей знают, тем лучше, наверное. Ему нужно обдумать это, прежде чем вовлекать кого-то ещё. Люди, даже те, кому он платит, похоже, делают всё, что им вздумается, в эти дни. Но в одном он уверен. — Да. Позвони в Aston Martin. Скажи им, что я готов к разговору. Слова его менеджера эхом отдаются в мозгу. «Это сказал сам Кристиан». Макс может только гадать, насколько спланированным отвлечением это было со стороны его руководителя команды. Заставить его команду заняться этой хернёй. Идеальное отвлечение. Направить маленький фонарик им в лица, чтобы они не видели тот, что побольше, за ним. Если по венам Макса текла неразбавленная злость, теперь она приправлена горечью. Он смотрит в пол на мгновение дольше, чем нужно, прежде чем снова пошевелиться. Это не ясность. Это импульс. Ничто другое больше не имеет смысла, поэтому он полагается на единственное, что осталось: движение.

***

Оба гонщика в комбинезонах. Механики роятся вокруг машин, как муравьи перед дедлайном. Напряжение уже жужжит, как статика. Макс намерен избегать всех как можно больше. Держится на расстоянии, потому что слишком хорошо себя знает. Если кто-то совершит ошибку и заговорит с ним, они, вероятно, получат всю ту фрустрацию, которую он умудрился накопить за последние 24 часа. Естественно — его находит Шарль. Стоит без дела, у задней стены гаража, рядом с холодильником полным напитков. Шлем Макса зажат под мышкой, челюсть напряжена, глаза опущены. Шарль ухмыляется, небрежно, голосом, который звучит обаятельно. Макс замечает его слишком поздно. — Знаешь, — его новый напарник оглядывает его с ног до головы, усмехается и делает долгий глоток из банки Red Bull, прежде чем совершить роковую ошибку — открыть рот, чтобы сказать что-то ещё. — Если бы я знал, что Анна уйдёт, а ты начнёшь так стонать... Я бы сам с ней зафлиртовал ещё в прошлом сезоне. Макс бросает на него самый грязный взгляд из своего арсенала. Смотрит на это о-такое-невинное лицо Шарля и проклинает богов за то, что они наделили его этой уникальной способностью бить туда, где больнее всего. Значит, он тоже спит с Анной? Это плохо поставленная шутка или способ по-настоящему и полностью сломать Макса? Он, наверное, даже не видит дальше собственной жестокости. Зелёные глаза танцуют от удовольствия, и Максу приходится использовать всё, что у него есть, чтобы не сломаться. Шарль подталкивает немного дальше, усмешка кривая. — Что? Так сильно по ней скучаешь? Макс в одном неправильном слове от того, чтобы сказать что-то, что развяжет войну. В этот раз Шарль относительно невиновен, ввязавшись в игру, правила которой ему ещё неизвестны, и у Макса сегодня нет эмоциональной стабильности, чтобы спокойно объяснять. Так что, по сути, он оказывает ему услугу, отшивая его. Он пытается уйти, пока не стало хуже. Однако Шарль хватает его за локоть и тянет обратно. Это его ошибка. Торжественное выражение написано на его лице, насмешливость уходит. Будто он начинает понимать, что просчитался. — Макс, у тебя всё ещё есть возможность... — Она могла уйти три месяца назад, я бы и не заметил, — выплёвывает он. Брови Шарля хмурятся в замешательстве, и это то, с чем Макс действительно, реально не может сейчас справляться. — Если ты правда думаешь, что меня это хоть как-то волнует, то, возможно, мы действительно не знаем друг друга. Шарль выпрямляется, краски с его улыбки смываются. — Я имею в виду... Макс смеётся. Горький звук, короткий и резкий. Самоуверенный и нефильтрованный. — Чёрт возьми. Шарль вскидывает руки в универсальном жесте «отвали». — Ладно. Извини. Я думал... — Может, не стоит пробовать это снова. Просто стой в углу и будь красивым. Хотя бы это у тебя хорошо получается. Это перебор, он понимает. Возможно, это его извращённый способ позвать на помощь. Шарль, конечно, не может быть настолько слепым. Момент, когда Макс подумал, что Шарль пришёл к нему в номер утром, проносится в голове. Знакомое чувство опустошения, ложной надежды возвращается. Ему действительно нужно перестать отдавать Шарлю должное там, где оно явно не заслужено. Шарль смотрит. — Я просто пытался разрядить обстановку. — Нет никакой обстановки, — говорит Макс. — Нет никакого, блять, диалога. Это приземляется как пощёчина. Не потому, что громко, а потому что это так и есть. Разрыв между ними больше, чем гараж. Шарль глотает. — Ты прав. Он поворачивается, спина напряжена, и уходит к своему инженеру, не сказав больше ни слова. А Макс просто стоит там. Шлем под мышкой, костяшки пальцев побелели от хватки. Что ж, по крайней мере, это улажено. Это идеально вписывается в нарратив, честно говоря. Макс почти смеётся — громко, цинично, — когда узнаёт. Из-за погоды они переносят их сессии на одно время. Так что когда они наконец выезжают на трассу вместе, Шарль получает сырую, недоделанную машину, а Макс будет ковылять по кругу, как хромой пёс. Тот факт, что Шарль даже не знает, делает всё только более ироничным. Уверенность Макса — подана на золотом блюде Шарлю, чтобы тот её сожрал. Обычно ему плевать на болтовню. На глупые выводы, которые люди делают по итогам тестов. Но это просто несправедливо. Он игнорирует Шарля, садясь в свою комичную пародию на машину Формулы-1. Кто-то протягивает Максу перчатки. Он не благодарит. Он украдкой наблюдает, как Шарль садится в машину — как ни в чём не бывало. Волосы уложены, осанка идеальна, наверняка уже сочиняет какую-нибудь нахальную фразу для механиков, когда вернётся с лучшим набором данных, чем у Макса. И все они будут кивать и создавать ему ложное чувство безопасности. По правде говоря, обоих готовят к провалу. Шарль так же по пояс в этом дерьме, просто ослеплён новизной. И всё же Макс не может отделаться от желания говорить с ним начистоту, будто это всё ещё имеет значение. С парнем, который утверждает, что ему плевать на чужое мнение. С его напарником, который беспощадно всколыхнул его мозг флиртом, а затем, видимо, развернулся и сделал то же самое с остальной командой. Каждое движение обдумано. Каждый взгляд рассчитан на то, чтобы Макс понял: он никогда не был исключением. Макс смотрит на заднюю часть гаража, где толстовка Шарля свисает со старого сиденья. Красный цвет, который больше не принадлежит Ferrari — нет, это синий Red Bull. Который ещё не поглотил его, как эта несправедливая машина может. Но поглотит. Совсем скоро. Он слышит голос Шарля в одной из гарнитур — низкий, сосредоточенный, без лишних усилий. Он спрашивает о настройках режимов так, будто просто подбирает музыку в Spotify. Максу не нужно этого делать. Он знает, что будет дальше. Он идёт к машине молча. Забирается внутрь. Застёгивает ремни. Радио щёлкает. — Макс, твоя очередь. Прогревочный круг и затем три круга на время. Без ответа. Только рёв зажигания и резкий вдох, который он не может остановить. Если они хотят сравнения, они его получат. Если Шарль будет танцевать с этой машиной, Макс заставит её кричать. Всё начинается на прогревочном круге. Дистанция сокращается быстрее, чем кто-либо ожидает. Задняя часть машины Шарля появляется в его поле зрения, как беззащитная добыча. Первые несколько поворотов ощущаются как ад, обёрнутый в карбон. Они установили, ёбаный, детский монитор под шасси, и машина хочет, чтобы Макс ехал так, будто боится следующего поворота. Система помощи задерживается в каждом повороте, как призрак, притупляя остроту его контроля. Он пытается её стряхнуть — дёрнуть резко, жечь газ, прожигать тормоза. Ничего. Она впитывает его, как губка. Теперь, когда он знает, что она там, он мысленно возвращается ко вчерашней сессии и пинает себя за то, что был таким глупцом, что не заметил раньше. Он следует за Шарлем и наблюдает за его движениями. Макс снова пролистывает режимы двигателя, охотясь за хоть каким-то намёком на чистую реакцию и возможность выбора. Он не получает ничего. Только упрямая покладистость машины, которая ему не доверяет. Шарль входит в следующую связку поворотов с той самой точностью, которой Макс когда-то восхищался. Теперь это ощущается как насмешка. Каждое время в секторе дразнит его через наушник — мягкие перезвоны командного предательства. Внешняя траектория, раннее движение руля, газ танцует на грани. Это идеально. Элегантно. Умно. Макс видит красный. Он забывает о Джи-Пи. О других машинах на трассе. Забывает о прототипе двигателя. Забывает о чёртовой системе помощи, пытающейся контролировать его действия. Это мой манёвр. Дёрг задней части перед поворотом и уход к следующему. Это то, что сделал бы Макс — если бы машина позволила. Он сжимает руль крепче, переключает режим прямо в повороте, снова, просто чтобы заставить её реагировать. Она едва даёт ему это. — Не делай этого, — голос Джи-Пи предупреждает в ухе. — Нам нужно, чтобы этот двигатель проработал всю сессию. Макс не отвечает. Вместо этого он сокращает разрыв до машины Шарля. Три десятых. Две. Он ловит взгляд заднего антикрыла впереди, и что-то внутри него щёлкает. — Макс, — резко говорит Джи-Пи. — Успокойся. Мы не... — Не разговаривай со мной. Они сражаются три поворота. Шарль не глуп. Он понимает. По крайней мере, это осталось прежним. Он пытается избежать полноценной битвы, но Макс не отпускает. И его напарник отвечает. Шарль держит внутреннюю траекторию, Макс вытесняет его наружу. Не касание, но достаточно близко, чтобы, наверное, вызвать панику в гараже. И наконец — Макс понижает передачу, нажимает на газ слишком рано и слишком долго. Перегружает систему. Выходит за пределы. Двигатель взрывается. Громко. Заметно. Драматично. Эффектно. Вся машина трясётся и безжалостно отправляет его на гравийную обочину слева. Белый дым. Машину дёргает. Макс сидит внутри, молча. Гордость и мелочность поглощают его целиком. Он ныряет в это добровольно. Впервые в жизни тяжесть спадает с плеч от того, что он уничтожил двигатель. Временный рай. Он не бросает перчатки. Нет необходимости кричать. На самом деле, он ещё не был таким спокойным и удовлетворённым с начала этой пред-предсезонной ерунды. Просто вылезает, проходит мимо машины, даже не взглянув на неё. На самом деле, он чувствует себя бешеным. Эта маниакальная разновидность удовлетворения. Он вынужден бороться с улыбкой, сползающей с его лица. Люди расступаются, будто не хотят касаться его настроения. И Макс чувствует это — он доказал свою точку зрения. Он знает, что большинство членов команды в этом гараже знают о вспомогательной системе. Чёрт, им сказали задолго до того, как он вообще получил намёк. Это не их вина, люди, которые это вызвали, слишком трусливы, чтобы присутствовать на месте. Это не смягчает желание что-то доказать. Не играйте с Максом. Не делайте из него дурака. Он сожжёт дом дотла, даже если сам будет стоять внутри.  Прямо перед выходом один силуэт привлекает его внимание. Хорнер. Наполовину зарывшийся в тени, как политик на похоронах. Просто стоит слишком близко к чьему-то уху, кивая слишком часто, слишком вежливо. Их взгляды встречаются. И вот оно всё. «Я знаю, что ты делаешь.  Ты знаешь, что я сделал.  И ни один из нас не может, блять, с этим ничего поделать». Он просто придаёт вес всего своего удовлетворения одному слову, когда проходит мимо него, только для его ушей. — Упс. Он не останавливается, чтобы увидеть реакцию. Люди нарисуют его вспыльчивым злодеем. Ничего нового. Это роль, которую он умеет играть. Новый сезон, та же история.

***

— Ты взорвал свой двигатель. На тестах. Намеренно. Макс сидит с комфортом в своей комнате пилота, снова удостоенный присутствием Шарля, который на этот раз даже не постучал. Бесстыдно ворвался. Даже немного привлекательно, по скромному мнению Макса. — Трудно сказать. Может быть, машина просто не вывозит меня. Он знает, что просто летит на волне собственного выигрыша и того факта, что показал средний палец команде, которая намеренно подставила его. Эти слова исходят откуда-то из глубины него, его мозг слишком ошеломлён, чтобы редактировать их. Да и похер, правда? Шарль стоит неподвижно, руки на бёдрах, и на его лице это выражение «я-так-зол-пожалуйста-поцелуй-меня». — Ты чуть не выбил меня в девятом повороте. Макс выпячивает губы и имитирует поцелуй. — Если бы я хотел тебя выбить, — лениво говорит Макс и закатывает язык, — ты бы знал. Шарль резко выдыхает через нос, затем один раз фыркает. Без тени юмора. — Теперь ты устраиваешь шоу и здесь? — почти кричит он, брови взлетают высоко. — Соревнование эго перед двадцатью инженерами, которые должны притворяться, что не видели, как ты выбросил полмиллиона евро на ветер? Макс склоняет голову, прищуриваясь с притворным размышлением. — Такое длинное предложение... Шарль не клюёт на наживку. — Ты испортил мой заезд, Макс. Это низко даже для тебя. Он иногда такой невинный, правда? Находит самый лёгкий ответ и просто придерживается его. — Мы могли бы остаться в Англии и просто кататься по парковке. Это привело бы к тем же результатам, — комментирует Макс и наблюдает, как вера Шарля в доброту души Макса покидает его лицо. Давно пора. — Ты хорошо выглядел там, — честно говорит Макс, без какого-либо подтекста, не в силах указать на истинный источник этой навязчивости, которая овладела им. И не достаточно сильный, чтобы бороться с ней. — Горячо, — он приподнимает бровь в одобрительном намёке. — Иди на хер, Макс. Шарль стоит там, будто не знает, куда девать своё разочарование. У Макса есть идея. Очевидно. Он рассеянно кусает губу, будто посылая сигнал. Смотрит с удовольствием, как взгляд Шарля метнулся к его рту. — Приходи ко мне в номер позже, — слышит он себя. И, да похер, почему бы и нет — Макс этого хочет. — Завтра мы не гоняем, — спорит он, голос воздушный и самоуверенный. — Ты сможешь пережить разбор полётов с напоминанием о моём члене у себя в заднице, да? Он оставляет Шарлю пространство для реакции. И когда тот не реагирует, он нажимает дальше. — Или ты предпочтёшь улететь к Анне? Теперь ясно, основываясь на реакции, что Шарль просто шутил насчёт Анны. Не то чтобы это что-то меняло. Странное, нечитаемое выражение поселяется на лице Шарля. Ближе всего Макс мог бы сравнить это с усталостью. — Наслаждайся своей маленькой истерикой, — говорит Шарль наконец, поворачиваясь к двери. — Просто не впутывай меня в это в следующий раз. Макс смотрит, как он уходит, медленная усмешка расползается по его лицу. Следующее предложение он произносит на языке, в котором он уверен, что Шарль бегло говорит. — В следующий раз постарайся не отставать. Шарль замирает и стоит неподвижно долго, очень долго. Есть секунда, когда Макс искренне думает, что его сейчас ударят. И находит это волнующим. Давай же, Шарль. Действуй. Затем в голосе Шарля появляется твёрдый тон, его спина всё ещё повёрнута к Максу, пальцы сжимают ручку двери. — Напиши номер комнаты. С этими словами он хлопает дверью на выходе.