Фотография.

Пожалуй, он сожалел об этом. О том, что у него нет ни одной его фотографии. Эта мысль не давала покоя. *** Они не были друзьями. Это слишком громкое слово для двоих, которые не умеют доверять. Просто так получилось. Джонатан не помнит, когда это началось. Может, в тот день, когда Билли врезался в его машину на парковке, вылез, хлопнул дверью, посмотрел на помятое крыло и сказал: «Заплачу. Не ссы». И заплатил — наличными. И уехал, кажется, даже не обратил внимания. А потом они случайно столкнулись в магазине. Билли брал пиво, по нему было видно, что это явно не первая бутылка за сегодня; Джонатан брал хлеб и что-то к чаю для матери, сбережений оставалось немного. Билли посмотрел на его корзину, усмехнулся: «Не кисни, болван» — и бросил туда пачку чипсов. «Не благодари». Крабовые. Он не мог знать, что Джонатан их не любит. Но Джонатан хотел послать Харгроува за подачки. Не вышло. Уилл, ждущий в машине, спалил лишнюю сладость и все умял, не особо интересуясь, почему брат купил краб. Да и Джонатан не отвечал. Уиллу понравилось. Джонатан не смог злиться на то, что радовало Уилла. Но Харгроув бесил. Как скажет Байерс позже, их много что связывало. Они мало знали друг друга, но так или иначе пересекались, словно это был чертов квест, где из всех игроков остались вы двое. У Джонатана был личный таймер, с чего все началось. С чего началось Оно. *** Пять. Это было в парке. Вечер. Когда воздух уже пахнет осенью, но в пальто ещё не закутываешься — просто ёжишься и врёшь себе, что не холодно, а потом шмыгаешь и бесишься на все вокруг. Джонатан сидел на лавке, смотрел на тёмное озеро. Какую-то херню в ушах слушал. Не помнил, что это был за день недели. — Эй, фотограф, чего сидишь один? Девушка бросила? Байерс поднимет взгляд, уже понимая, что от него не отстанут. Не сейчас, не когда от них прет перегаром. Он также знает, что это рисково — идти наперекор, но, вашу ж мать, как же вы все достали. Он хмуро смотрит на шайку из трёх человек, сильнее сжимая в руках камеру. Хорошо хоть, это не Харрингтон. Не хотелось бы повторения. Джонатан встал. Сжал кулаки. Знал, что не справится, но и не побежит. Да и куда тут бежать. Смотрит прищурившись, почти лениво. От этого еще больше тошно. Как же вы все достали. — Пошли вы, — выплюнуть сквозь зубы. Один из них толкнул его в плечо. Джонатан качнулся, но устоял, только кулаки сжал сильнее, готовый бить. И быть избитым. В голове мелькнула мысль, что показываться в таком виде дома не лучшая идея. Придётся забежать в прачечную и попытаться позже привести себя в порядок. Плечи напряглись. Второй замахнулся. — Отвалите от него, — голос. Спокойный. Ленивый. Слишком внезапный для готового уже бить в ответ Байерса. Они, все четверо, нелепо замирают. Голос не спутать. — Чё? — Сказал — отвалите. Не видите, он не в вашей лиге. Идите пиво пейте. Трое переглянулись. Кто-то хотел возразить, но Билли посмотрел — и передумали. Бросили взгляд исподлобья (все, как обычно, досталось Байерсу), развернулись и ушли. Джонатан всегда удивлялся умению людей отпугивать кого надо одним видом. Он стоял, напряжённый, с морозом во взгляде, и смотрел на Билли. Тот докурил, бросил бычок в траву и затушил. — Чего уставился? Иди домой, Байерс. Нефиг тут шастать. Байерс ушел. Воровато оглядываясь назад и не понимая, что на того нашло, но готовый принять это и не задавать вопросов. *** Четыре. Джонатан бродил вокруг школы, ища глазами Уилла, который снова куда-то запропастился. Он должен был выйти с друзьями, но ни его, ни друзей здесь не было. Байерс-старший только вздыхал и продолжал небрежно рассматривать пейзаж, когда взгляд зацепился за сгорбившуюся фигуру неподалеку. Харгроув выглядел отвратнее обычного. Губа подбита, под носом уже засохла кровь, одежда в пыли и изрядно помята, будто не раз прокатили в земле. Такой прикид был ожидаем от любого придурка школы. Такой прикид был необычен для конкретно этого придурка. Байерс остановился рядом, смотря сверху вниз. — Похож на дерьмо? — усмехнулся Билли, косясь на него то ли весело, то ли еще что — Джонатан не горел желанием выяснять. Он вообще не хотел подходить, просто... Просто. — Похож, — ответил Джонатан. И тут же добавил: — Но ты всегда похож. Билли хмыкнул. Они стояли так минут десять, потом Джонатан встал, нахмурился, снова оглянулся вокруг и позвал за собой. — Пойдём. У меня есть аптечка. — Не надо. — Я не спрашивал, — он ушел вперед, будто то, что сейчас происходило, само собой разумеющееся. Билли вопросы лишние не задавал. Билли пошёл. Впервые за долгое время — пошел в след. Уилл, кстати, в тот день долго извинялся за опоздание. И Билли он не застал, к счастью. *** Три. С того момента они часто говорили. Кажется, Билли посчитал, что раз его бесконечный поток энергии вытерпели в первый раз, еще когда Джонатан обрабатывал ушибы и порезы, параллельно матеря парой ласковых, то вытерпят и дальше. Билли не нуждался в подтверждении своих мыслей. Он лишь ошивался возле байеровских подработок и время от времени напоминал о себе, а также о своем дряном характере. Тем не менее, дошло до того, что Билли признался в хуевости своего отца, Джонатан — матери. Спонтанно. — Я люблю ее, правда. Но порой она так... — Ни во что не ставит, да? — Нет, но... — Да не ссы, — Харгроув толкнул его в плечо. — Все свои. Джон бы поспорил. Правда поспорил. Но он слишком устал за день. И он помолчал, глядя в потолок. Потом кивнул на дверь в кладовую: — Чай будешь? — Ненавижу чай. — Будешь. Билли зашёл. Это было маленькое помещение, только и созданное, чтобы сотрудники время от времени прятались в нем ради небольших перекусов. Они сидели, пили чай (Билли морщился, но пил), молчали в конце концов. Джонатан молчал довольнее всех, окунувшись наконец в тишину и покой, только периодически морщился на столь же довольное сюрпарие Харгроува. Тот миленько улыбался и все продолжал. Кому расскажи, не поверят. Никто из них больше не говорил о важном. Казалось, это оно и есть. Осязаемое. Плотное. Только коснись. Это странно, непривычно и слегка пугало. Тогда они оба не обратили на это внимания. *** Два. Билли заехал за Джонатаном — не договаривались, просто кому-то снова моча в голову ударила. — Садись, прокачу. — Куда? Билли усмехнулся. Отвёл взгляд. Сделал вид, что поправляет зеркало. — Не ссы. Успеешь домой до темноты. Джонатан сел. Они ехали за город, молчали. Включили радио — играло что-то старое, почти забытое. Билли подпевал фальшиво, периодически то недотягивая, то беря слишком высоко и пискляво, подражая голосу в динамиках, но подпевал с каким-то странным удовольствием. Байерс отстукивал пальцами ритм по коленям, развлекая себя пейзажем за окном. Иногда взгляд скользил левее, и он замечал профиль водителя в пока еще нежно золотых лучах. Джонатан не дышал, глядя на него. Джонатан, будто в замедленной съёмке, наблюдал каждый изгиб, каждое касание мягкий лучей нахальной усмешки. Поджимал губы и промаргивался. Потом — новый куплет, и будто ничего не было. Они остановились у озера. Сидели на капоте, смотрели на воду. Холодало. И оба делали вид, что им тепло. — Байерс, — сказал Билли. — Ты… нормальный. Для фрика. — А ты Придурок. С большой буквы. — Ага. — Билли усмехнулся. — Но ты терпишь. — Ты тоже. Билли посмотрел на него. Долго. Внимательно, будто впервые видит. Потом отвернулся. — Тебя не нужно терпеть. Билли сказал это в воду, не глядя. Как будто не ему. Как будто ветер унёс. Джонатан не ответил. Он просто сидел, смотрел, как темнеет небо, и чувствовал, как внутри что-то сжимается — сам не понимает, что. Они замолчали. Холодные ветра трепали волосы, Джон достал фотоаппарат и теперь умиротворенная тишина разбавлялась щелканьем фотика. В кадр попало все: птицы, лес, закат, чужая машина. Билли в кадр не попал. Джонатан никогда его не фотографировал. — Поехали, фотограф. Холодает. Они вернулись. Билли высадил Джонатана у дома. Не попрощался. Джонатан смотрел вслед и не мог понять садящее чувство разочарования где-то в груди. Это было в субботу. Во вторник Билли позвонил в последний раз. *** Один. Ночью. Джонатан не спал, сидел на кухне, смотрел в окно. Телефон завибрировал: — Байерс. Голос Билли был странным: говорил он тихо, почти шепча, и почти смерти подобно, когда слышишь такой тон от Харгроува. — Надеюсь это не новость о том, что ты кого-то сбил, — сходу встревает Джон. — Что? Нет, нет, я виртуоз на дороге, ты же знаешь, — посмеивается в трубку. Позже смех сам собой затихает, образуя в воздухе липкое ощущение недосказанности. Ее было слишком много в последние дни. Три ночи. Звонки в три ночи бывают либо от бывших, либо от нынешних, либо от копов. Джонатан фыркает от такой ассоциации. Вот сейчас нужно хоть что-то, чтобы разбавить это гнетущее молчание между ними, но у Билли нет для этого слов, а Джонатан слишком сука, чтобы помогать ему. Особенно в три ночи. — Слушай, — Билли замолчал. Кашлянул. — Я, блять, даже не знаю, зачем звоню. — Билли, ты пьян? — Нет. — Пауза. — Я… в торговом центре. Старом. Мне кажется, я схожу с ума. Его голос дрогнул на последних словах и по линиям проводов пронеслось фантомное ощущение чужого страха — оно оседало на коже Байерса, вызывая нестерпимый зуд. Джонатан напрягся. — Что случилось? — Я не знаю. Я не… — Билли замолчал. Слышно было только дыхание — частое, рваное. — Я, блять, не знаю, что со мной. Но мне страшно. Билли никогда не говорил, что ему страшно. Даже когда ему было. Это всегда упоминалось вскользь, будто и не к нему относилось, но чаще все таки умалчивалось. Было непривычно слышать такие слова от такого человека. Джонатан закополился, одевась. — Я еду. Где ты? Ты с отцом? — Джонатан прикусил язык прежде, чем понял саму суть вопроса. Но это первое, что пришло на ум. На том конце замолчали. Помехи, блядские помехи. Да что сегодня со связью?! — Билли! — пробует снова Байерс, уже не опасаясь перебудить всех в доме. — Не надо. — Голос стал глуше, как будто Билли зажал трубку рукой. — Не надо, Байерс. Я просто… хотел услышать твой голос. Напоследок. — Что значит «напоследок»? — Джонатан уже натягивал куртку, искал ключи. — Билли, блять, у тебя не смешные приколы, ясно? Я еду. Слышишь? Куда ты, блять, встрял, адрес? — Слышу... — Билли выдохнул, почти весело. — Ты злой. Как всегда. — Я злой, потому что ты — мудак. Как всегда. Скажи, где ты? Тишина. — Прощай, Джонатан. Гудки. Джонатан подлетает к телефону. Джонатан перезванивает. Перезванивал. Пять раз. Десять раз. Номер не отвечал. Он сел в машину, завёл, выехал со двора. Выместил на Харгроуве весь словарный запас. Он наматывал круги по городу, проехал мимо дома Харгроув, мимо школы. «Старый торговый центр» — в Хоукинсе их было два. Он объехал оба — нихуя. — Да блять, — удар пришёлся на руль. Джонатан прикрыл глаза, считая до тридцати. Он вернулся домой под утро. Мама что-то причитала, он отвечал вяло и почти безучастно. Не спал. Смотрел в телефон, надеясь на звонок. И вот он, тот момент. Когда что-то точно изменилось. — Билли Харгроув погиб. Джонатан смотрел, слушал и не слышал. В голове стучало глухое: "Погиб". Погиб. Погиб. Погиб. Странно это все. Шутки странные. Сказать, что Билли звонил ему? Сказать, что Джонатан не понимает, что происходит? Сказать, что ему страшно, что он хотел бы обсудить это с Харгроувом, но тот, как ему говорят, сдох? Они никто. Их что-то связывает. Джонатан промолчал. Он не плакал. На похоронах, когда смотрел на отца Билли — тот стоял прямой, сухой, не проронил ни слезинки. Джонатан хотел спросить у него, правдивы ли были все слова Билли о Вас? Действительно ли Вам настолько плевать? К чему были эти вопросы. Он не плакал и дома, когда мама удивлённо спросила, где он был. — Похороны, мам. Сегодня похороны. Пустого гроба, — скрипнуло что-то в голове. Макс сказала. — Вы были друзьями? — Нет. Не были ведь? Он не плакал ночью, когда смотрел в потолок и слышал голос. «Прощай, Джонатан». Он сорвался через неделю. В душе. Стоял под ледяной водой, так, что тело било судорогой. Уткнувшись лицом в плитку, и не мог остановиться. Они никто. Их ничто не связывает. Но последним, что пожелал слышать тот мудак — его голос. Он плакал, а вода лилась, и в голове крутилась одна мысль. Джонатан прокрутил этот звонок раз десять. Он запомнил каждую фразу и ее оттенок. Возможно, ему следовало быть мягче тогда. Да. Он был злым, как сказал Билли. Потому что если бы он сказал что-то тёплое, тот бы засмеялся или повесил трубку. Но может быть — не засмеялся бы. Может быть, он ждал. А Джонатан все испортил. Он вышел из душа с красными глазами. Сел на кровать. Взял телефон. В книге контактов нашел номер — неподписанный, но вызубренный наизусть. Гудки. — Абонент недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже. Еще. Еще. Еще. Руки тряслись, он сбрасывал и набирал снова и снова, пока телефон с ревом не отлетел в стену. «Абонент недоступен». «Абонент недоступен». «Абонент. Недоступен». — Я ненавижу тебя. Он сказал это в пустоту. В первый раз. В последний. Навсегда. Слова резанули по ушам. — Мудак. Голос сорвался — не мог говорить. Душило. Потому что если сказать ещё хоть слово — придётся признать, что он чувствует не только ненависть. Признавать такое — признать, что что-то было. Что он болен. Но если бы он знал, что это их последний разговор, поступил бы он иначе?.. Не имеет значения. Мудак, как и полагается всем мудакам, умер в одиночестве. И они все еще никто друг другу. Их все еще связывает слишком многое дня "никого". — Джонатан, ты обедать будешь? И блядская жизнь все еще продолжается. Да. Потому что это блядская жизнь и ей плевать. Плевать. Он поднялся с кровати, растер лицо руками, придавая ему чуть более здоровый вид. Мятая футболка сгодилась для похода на кухню. Джонатан дернул ручку. Взгляд упал на фотоаппарат, висевший на стуле. Пожалуй, он сожалел об этом. О том, что у него нет ни одной его фотографии. И... Нужно купить крабовые.