Бесконечный взрыв

Комната была разгромлена. Гипсовая крошка сыпалась с потолка при каждом шаге — казалось, перекрытия держатся на честном слове. Воздух, тяжелый и едкий, вонял нитроглицерином и горелым пластиком. Мебель превратилась в щепки: ножки стульев торчали из груды обломков под такими углами, будто кто-то выдирал суставы из тел. Диван вспороли от края до края, и его поролоновая начинка свисала клочьями. Обои, вздувшиеся пузырями, лопнули, обнажив голый бетон с вмятинами. В центре этого бедствия стоял Годжо Сатору — всклоченный, тяжело дышащий. Повязку давно сожгли и голубые глаза мерцали бесконечностью. Кацуки атаковал первым — классика. Рывок, скорость за гранью человеческой. Причуда мерцает на пальцах и взрывается громко, жарко у виска Годжо. Взрыв должен был разнести череп, но… Пальцы утонули в пустоте. В «Бесконечности». — Бесполезно, — Сатору даже не шелохнулся, наблюдая, как пламя застывает в сантиметре от лица. Но Кацуки — не идиот. Он бил не в Годжо. Второй взрыв. Третий. Четвертый — по кругу, окружая Годжо кольцом. Вспышки множества взрывов слепили Шесть Глаз — они не были проклятой энергией, Сатору не видел их сути. — Что ты… — начал было Сатору, но осекся. Вокруг него схлопывался воздух. Десятки взрывов выжгли кислород, создав зону пониженного давления. Природа не терпит пустоты — атмосфера вдавилась в образовавшуюся полость, наваливаясь на «Бесконечность». Сатору пошатнулся от того, как атмосфера вдруг стала весить несколько тонн. Грудную клетку сдавило, будто он лёг под гидравлический пресс. Бесконечность работала, но пространство вокруг неё сминалось, и это сминание добиралось до костей через кожу. Сама сила давления передавалась через пространство — как если бы Сатору пытался удержать дверь, за которой сотни тонн воды. Лопнул капилляр — капля крови скользнула по скуле. — Попал, — оскалился Бакуго. Сатору вытер щеку, посмотрел на красную полосу на пальцах — и рассмеялся. Глянул на Кацуки с восторгом. Шесть Глаз не могли предвидеть атаки героя — он пользовался причудой, а не магией. У Сатору Годжо была «Безграничность», а Бакуго Кацуки смог придумать, как ее обойти. Снова. Годжо исчез и материализовался за спиной Кацуки. Удар коленом, захват, рывок. Бакуго впечатался лицом в стену, оставляя кровавый след на обоях. — Потрясающий ум, но разве использовать магию и причуды не скучно? — прошептал Годжо в ухо. Голос низкий, вибрирующий. Интонация странная, тягучая, а дыхание тяжелое, обжигающее. Кацуки сглатывает. Герой скалится, принимая новые правила. И из всех сил отталкивается от стены, чтобы ударить затылком в переносицу Годжо. «Бесконечности» больше не было. — Блять! — Сатору отшатнулся, зажимая нос. Алая струя текла между пальцами, капала на разорванную футболку. Кацуки невольно засмотрелся, задерживая дыхание. Голубые глаза в этот момент вглядывались на разбитую губу Кацуки. Кацуки не дал времени опомниться. На этот раз — без магии, без причуды. Сильнейший маг современности против героя номер один. Годжо работал корпусом — уклонялся, скользил по касательной. В какой-то момент они замерли — на долю секунды дольше, чем требовала схватка. Лица в сантиметре друг от друга. Кацуки успел заметить, что зрачки у Сатору расширены, а дышит он чаще, чем должен. Герой не щадил ни его, ни себя. Костяшки сбиты, мышцы гудели. Кацуки все время сплевывал кровь. И герой, и маг покрылись ссадинами, гематомами. Багрово-красные отеки постепенно приобретали темный, синий цвет. Кулак вошёл в солнечное сплетение — неглубоко, но с такой злобой и точностью, что из лёгких вышибло весь воздух сразу. Сатору согнулся, хватая ртом пустоту, и на языке появился привкус железа. Гранатовые глаза пожирали сморщившегося от боли мага. Как же приятно было его бить. — Слабоват твой удар, — поддел Сатору и Кацуки прилетает удар в скулу, от которого потемнело в глазах. — Для «номера один». Ты хоть кого-то остановил этим? — Завались, белобрысый. Кацуки взорвался яростью и попытался ответить тем же, но Сатору перехватил его руку, вывернул, заломил за спину и прижал к полу лицом вниз. Грудью вдавил лопатки. — Победа, — Сатору дышал. Снова в самое ухо. Весь вес сильнейшего существа на планете давил на позвоночник Кацуки. — Я мог бы стереть тебя на атомы. Трижды. — И че не прикончил? — выдохнул Бакуго, покрываясь мурашками. Пальцы Годжо на запястье дрожали. Не от слабости — от перегрузки. И дыхание у мага было рваным, слишком частым. Кацуки и сам еле дышал, жар в голове мешал думать здраво. Герой повернул голову, насколько позволял захват. Расширенные зрачки и нелепое, дурацкое лицо. Словно Годжо видел Кацуки впервые. — Чего застыл? — хрипло спросил Бакуго. — Не знаю, — ответил Годжо чересчур честно. Адреналин всё ещё кипел в крови. Кацуки чувствовал, как бешено колотится сердце — от драки, от злости, от близости чужого горячего тела. Эрекция упёрлась в штаны — ткань впилась в головку, и Кацуки на секунду ослеп от смеси боли и желания. Герой взбесился. От того, что этот белобрысый урод, только что выбивавший из него дыхание, заставляет тело откликаться. Он сжал кулак, впиваясь ногтями в ладонь, — боль вернула фокус. Но эрекция никуда не делась. Кацуки извернулся и вскочил, пытаясь ударить мага по лицу. Но Годжо перехватил его кулак, и они замерли в этой неестественной позе: лица в сантиметре, дыхание перемешалось, запах крови, пота, нитроглицерина. Ну уж нет, Кацуки ему не проиграет. Бакуго шагнул вперёд и вцепился Годжо в волосы — рывком, жёстко, притягивая его лицо к своему еще ближе. Губы встретились разбито, солоно от крови, с привкусом нитроглицерина на языке. Кацуки вгрызался, словно дикое животное. Сатору выдохнул ему прямо в рот и ответил тем же. Зубы стукнулись о зубы, язык ворвался в чужой рот без спроса: жадно и настойчиво. Кацуки зарычал, попытался оттолкнуть, но пальцы сами вцепились в чужую футболку, сминая ткань. Проклятая энергия колола кожу, причуда шипела в ответ — и всё это смешивалось в один электрический разряд, бьющий в позвоночник. Годжо куснул его за нижнюю губу — больно, и Кацуки зашипел. Как же он его бесил. — Слабак, — маг не упускает возможность поглумиться. — Не умеешь целоваться? — Завали… Битва продолжилась в совершенно другом русле. Они сталкивались и сближались. Кровь перемешалась. Поцелуи были рваными — укусы, слизывания крови, короткие мгновения, когда их рты расцеплялись, чтобы сделать глоток спёртого воздуха, и снова схлёстывались. Кацуки вжимал Годжо в стену — тот отбивался, но не магией, а телом. Бёдрами, грудью, пальцами, впивающимися в поясницу. Кацуки не понимал, где заканчивается драка и начинается запретное «ещё». Они оба были в синяках, оба мокрые от пота, оба твёрдые, и это сводило с ума. Годжо толкнул его назад. Герой и маг споткнулись об обломки дивана. Груда щепок, поролона, пружин — всё это хрустнуло, когда они рухнули. Кацуки приложился лопатками, выдохнув от резкой боли, Годжо навалился сверху, не успев даже сгруппироваться. Матрас, торчащий из разорванной обивки, принял их вес. Запястья прижаты к изголовью. Годжо сверху — тяжелый, горячий, с окровавленным лицом и зрачками, расширенными до края. — Слезь! — Кацуки дернулся и замер. Потому что сила хвата Годжо была неестественной. Этот псих использовал «Бесконечность» на запястьях! Причуда зашипела на ладонях искрами, но взрывы были бессильны перед магией. — Не хочу, — мурлыкнул Сатору, наклоняясь. Кровь из разбитого носа капала на щеку Бакуго. Горячий ублюдок. — Хочу увидеть, как герой номер один просит. — Иди нахуй. — Грубиян. Сердце забилось, а дыхание остановилось — Кацуки загляделся. Восхищенный, с искоркой безумия, взгляд голубых глаз воспалял мозг. Запыхавшийся и побитый Сатору был чертовски горяч. Годжо стащил с него штаны вместе с бельем одним рывком. Кацуки фыркнул и вмазал пяткой в плечо Годжо. Сатору перехватил щиколотку. Прижал коленом к матрасу: — Не рыпайся. Сломаю. — Сдохни, придурошный. Сатору развел его колени шире. Устроился между ними. Бакуго ощутил, как воздух комнаты коснулся разгоряченной кожи. Сердце ухнуло вниз и Кацуки прикрыл глаза локтем. — Смотри, — в голосе прорезалась беззаботная нотка — Сатору задумал пакость. — Я хочу, чтобы ты видел, что я делаю. Кацуки громко фыркнул, но приподнял локоть выше, чтобы видеть. Сатору выжал на пальцы смазку — густую и прозрачную. Он ее везде с собой таскает? Продемонстрировал Кацуки, перекатывая жидкость между пальцами. Герой сглотнул. Пальцы у Сатору ледяные — даже сквозь смазку чувствовался холод, въедающийся в кожу. А кровь горячая. Контраст — ошеломляющий. Кацуки выгнулся, когда палец Годжо коснулся входа. Подушечкой указательного пальца провёл от низа к верху, едва заметно, словно перышко. Годжо коварно улыбнулся и повторил движение — ещё медленнее. Круговое, по краю, не проникая. Бакуго приподнял бёдра сам, автоматически. И тут же прикусил губу от злости на собственное тело! — Не смей, — голос сел. В горле мгновенно стало сухо. — Не смей меня… — Дразнить? — Сатору поднял глаза. Голубые, бесстыжие, пакостливые. — А если я хочу? Кацуки, боишься поддаться ласке? — Ты кого на слабо решил взять? — зашипел Кацуки. Вот только это сработало — Сатору слишком хорошо его изучил. — Делай что хочешь, мне без разницы. — Вот и отлично. Годжо наклонился и лизнул внутреннюю сторону бедра — от колена до паха, медленно, с лёгким прикусом в конце. Бакуго дёрнулся, диван скрипнул. Волосы разметались по матрасу, пальцы смяли ткань. — Что ты… — Пробую на вкус, — Годжо невинно хлопает глазами. Нагибается и творит тоже самое с другим бедром. Голубые глаза довольно щурятся. — Сладкий и злой. Идеальное сочетание. Кацуки хотел послать его куда подальше, но из горла вырвался только хриплый выдох, когда длинные пальцы сжали бедра, раздвигая их шире, а язык Годжо прошёлся по нежной коже у самого входа. Не коснулся — прошёлся рядом. — Проси, — сказал Годжо, отстраняясь. — Хочу услышать: «Сатору, войди, пожалуйста». Или назови меня «сильнейшим». — Обойдёшься, — выдыхает Кацуки, но голос уже садится. Сатору провёл кончиками пальцев по внутренней стороне бедра. Огладил круговым движением, чуть надавил, снова погладил. Сатору потянулся и вновь поцеловал внутреннюю сторону бедра, вбирал кожу языком, покусывая. Кацуки еле дышал. Жарко. — Я могу делать это весь вечер. У меня много терпения. А у тебя? Он лизнул влажную кожу у входа языком, плоско, накрывая всё чувствительное пространство, и Бакуго выгнуло дугой. Из горла вырвался сдавленный скулёж. Кацуки заскрипел зубами. Его трясло. Годжо смотрел на него снизу вверх с хитрой улыбкой. Взгляд заинтересованный разбирал Кацуки на атомы быстрее любой магии. — …Войди, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Я не расслышал волшебное слово, — пропел Годжо. — Ты охренел, если думаешь, что я стану… Годжо чуть надавил пальцем, не проникая. Кацуки дёрнулся и прорычал: — Пожалуйста, блядь. Доволен? Сатору вошёл — одним пальцем, плавно, до конца, без рывков. Бакуго задохнулся от натяжения, от того, что внутри стянуло так, будто туда залили расплавленный свинец. Стенки плавились. Сатору держал палец неподвижно, давая привыкнуть, глядя на лицо Кацуки — покрасневшее, злое, с разбитой губой и блестящими глазами. — Так лучше? — спросил он мягко. — Хуючше. Завались и продолжай, — прохрипел Бакуго. Сатору усмехнулся и начал движение. Медленно. Очень медленно. Он вводил палец за пальцем, растягивая, разминая тонкие стенки изнутри. Каждое движение сопровождал взглядом — смотрел то на место, где его пальцы исчезали в теле Бакуго, то прямо в глаза Кацуки. Кацуки метался, пытаясь скинуть Годжо коленом, но тот удерживал бёдра. Разорванные простыни были измяты, а где-то и вовсе виднелись подпалины. В какой-то момент он не выдержал, присел, и вцепился ногтями в плечи Сатору, чтобы сделать больно. Кацуки царапал спину Годжо, оттягивал за волосы, кусал собственные пальцы, чтобы не застонать в голос, но когда маг загнул пальцы внутри, стон всё равно вырвался — низкий и хриплый. — О, — протянул Сатору с неподдельным интересом. — Нашёл. — Не… смей… — скулит Кацуки, но Годжо уже повторил жест, двигаясь вперед-назад. И ещё. Кацуки выгнулся, потеряв опору, зажмурился, выдохнул что-то нечленораздельное. Тело жило отдельно от гордости — бёдра двигались навстречу, мышцы сжимались вокруг пальцев, по позвоночнику бежали искры. Ноги разъехались. Сатору дышал за ухо, покусывал кожу. Второй рукой сминал ягодицы, вжимался в бедра. У Кацуки плыло зрение — потолок, белобрысая голова, яркие глаза. — Кацуки, — шепчет Сатору и Кацуки перестает дышать, пока перед глазами не появляются звезды. — Такой красивый. Самый лучший. — …Пошёл ты, — выдыхает Кацуки, но голос не слушается — срывается на стоны при каждом движении пальцев внутри. — Сколько еще тебя ждать? Сатору на секунду замер. Посмотрел в глаза: гранатовые, рассеянные. Убрал пальцы — медленно, так, чтобы герой почувствовал каждую секунду пустоты. Кацуки сжал зубы, сдерживая скулёж от потери, и снова развёл колени — шире, насколько мог, приподнимая бёдра навстречу. Сатору смотрел на то, как этот гордый, несгибаемый парень сам раскрывается перед ним, как дрожат его ноги, как влажно блестит растянутое отверстие — и улыбался. — Красивый, — повторил он, нанося смазку на себя. — Не знаю, что хуже — твой характер или твоё лицо. Но и то, и другое чертовски заводит. — Характер тебе ещё зубы выбьет, — прохрипел Бакуго, закатывая глаза. — Входи. Я не стеклянный. Годжо наклонился, поцеловал его в уголок разбитых губ, слизывая кровь. Смазка была ледяной — как будто Сатору держал её на морозе. Внутри плавильный жар, и Кацуки на секунду теряет чувство реальности. Сатору надавил бёдрами неумолимо, медленно. Кацуки почувствовал, как его собственное тело уступает, раскрывается, принимает что-то слишком большое, слишком горячее. Края растянулись до звона в ушах. Одним движением. Кацуки заскулил, причуда заискрила на плечах Годжо. Ещё сантиметр — скулёж стал выше. Ещё — превратился в хриплый, рваный выдох. До конца — когда бёдра Годжо коснулись ягодиц Бакуго, Кацуки зарычал, запрокинул голову. Горячо. Тесно. Каждое нервное окончание горит. — Блять, — выдохнул он. — Ты… внутри. — Ага, — легко подтвердил Годжо, замирая. — Прямо здесь. Сатору пальцами очертил живот, надавливая. Кацуки дрогнул — не только от удовольствия, но и от того, что Годжо надавил на свежий синяк. Он скривился, но не сказал ни слова. Плевать. Сатору двинулся медленно. Томительно. Толчок — выход почти до конца. Кацуки стонал в такт, кусая губы, выгибаясь навстречу каждому движению. — Быстрее, — прорычал он, когда терпеть стало невозможно. — Не смей… Не смей меня жалеть… — Я не жалею, — прошептал Сатору, посасывая кожу на шее, оставляя засосы. — А наслаждаюсь. Годжо перевернул его на живот и задрал бедра. Вошел под другим углом — и Кацуки простонал высоко, протяжно, когда член коснулся напряженных нервов внутри. — Ой, — улыбнулся Сатору, замирая. — А это что было? — Придурок… Колени дрожали. Бёдра горели. Внизу живота нарастал тугой, тягучий жар. Годжо двинулся — теперь жёстче. Вбивался в Кацуки с той же силой, с какой полчаса назад бил кулаками, — ритмично, не щадя. В этой позе было глубже. Диван ходил ходуном, пружины скрипели. — Сатору… Кацуки уже ничего не понимал — удовольствие текло по венам. Жар плавил мозг, а Годжо Сатору — душу. Сатору сменил позу на изначальную — ему нравилось видеть Кацуки таким. Податливый, рассеянный, жаждущий. Колючие волосы растрепались, из разбитой губы продолжала течь кровь, ведь Кацуки не переставая кусал ее, а на скуле расцветал синяк. Сатору двинулся, выбивая стон, и широко, счастливо улыбнулся. — Какой же ты, — выдохнул он, касаясь чужой головки члена, проводя пальцами по основанию. Кацуки захрипел. — Идеальный. Раздражаешь. — Взаимно, — выдавил герой из последних сил. Тело начала охватывать мелкая дрожь. Мышцы сжимались вокруг члена Годжо с каждым толчком всё сильнее, в глазах темнело. Сатору обхватил его член и сжал в такт толчкам, и Кацуки ахнул, потому что это было одновременно слишком и недостаточно. — Смотри на меня, — шептал Годжо и Кацуки смотрел. Гранатовые глаза напротив бескрайних голубых. — Ты мой герой, Кацуки. Кацуки выгнулся, и мир рассыпался на осколки — потолок, белые волосы, собственный хрип — всё смешалось, пока где-то в пояснице не лопнула последняя струна. От такого сладкого зрелища Сатору и сам кончил следом, вжавшись до предела. Уткнулся лицом в шею Бакуго, лизнув мокрую от пота кожу. На вкус, как нитроглицерин. Они валялись на диване — переплетённые, мокрые, грязные, сбитые. Сатору навалился сверху, раскалённый, как печь, не думая слезать. Кацуки лежал, раскинув руки, глядя в потолок, и медленно приходил в себя. — …Ты меня раздавишь, — хрипло сказал он через минуту. — Не раздавлю, — так же хрипло ответил Сатору, даже не пошевелившись. — Ты же сильный. Бакуго хотел возразить — но не стал. Вместо этого он медленно поднял руку и запустил пальцы в спутанные белые волосы Сатору. По позвоночнику текла тягучая истома. В кончиках пальцев покалывало — словно там, под кожей, всё ещё мерцали искры причуды. — Слушай сюда, белобрысый, — Голос — хриплый, но командирский. — В следующий раз я буду сверху. И ты будешь просить. Ясно? Сатору, не открывая глаз, улыбнулся — лениво, с прищуром: — Ты правда думаешь, что я позволю? Ладно, попробуй. Будет весело смотреть, как ты пыхтишь. — Идиот, — беззлобно выдохнул Кацуки, чувствуя, как засыпает на его груди сильнейший мудак современности.