Рядом

Сентябрь в Чико выдался тёплым, но уже не летним. Воздух больше не дрожал от зноя, а стал прозрачным и текучим, как вода в горном ручье, наполняясь запахами сухой травы, пыльцы и далёкой пресной свежести, обещающей скорые дожди. Листья на клёнах, выстроившихся вдоль кампуса, только начинали желтеть, и солнце, пробиваясь сквозь их ещё густую крону, ложилось на кирпичные дорожки дрожащими, лимонного оттенка бликами. Было то неуловимое время дня, которое студенты называют «мёртвым часом»: лекции первой смены уже отгремели, а вечерние семинары ещё не начались. Кампус казался вымершим. Лишь редкие фигуры торопливо пересекали лужайки, спеша в столовую или библиотеку, да где-то вдалеке монотонно шуршали колёсами велосипеды. Энтони сидел на скамье у самого входа в корпус гуманитарных наук. Скамья эта, старая, с выцветшими от солнца досками, стояла в тени раскидистой секвойи, которая, казалось, росла здесь ещё до того, как город получил своё название. Он выбрал это место не случайно — здесь его было почти не видно с основной аллеи. Тони сидел, откинувшись на спинку, и держал на коленях раскрытый блокнот. Тонкая оправа очков поблёскивала на свету, делая его и без того неяркую внешность ещё более бесплотной. Блондинистые, выгоревшие на калифорнийском солнце волосы мягко падали на лоб, а за ними скрывались глаза — удивительного, глубокого синего цвета, который редко кому удавалось разглядеть, потому что сам Тони редко поднимал взгляд. Он не писал. Он смотрел на лист, где в верхнем углу было выведено несколько строк, тут же зачёркнутых косой линией. Мысли путались. Вернее, они были кристально ясными, но формулировать их в слова, которые не звучали бы фальшиво, никак не удавалось. Позади, из открытого окна общежития, доносились приглушённые голоса и смех. Кто-то из его соседей по крылу. Тони не вслушивался в слова — он давно научился отгораживаться от этого фона, как от надоевшей музыки, которую нельзя выключить. Тот, другой смех, более громкий и резкий, принадлежал парню с третьего этажа, который пару сегодня на лекции по основам масс-медиа демонстративно громко прошептал приятелю: «А этому поэту, видимо, стихи мешают услышать, что такое объективная реальность». Все вокруг сделали вид, что не расслышали. Тони тоже. Он просто сжал пальцы на ручке сильнее обычного и до конца пары не поднимал головы от конспекта. Это было не избиение, не открытая травля. Это было что-то гораздо более изощрённое и утомляющее — та невидимая, вязкая субстанция, которая делала его невидимкой. Его не замечали, а если замечали, то лишь для того, чтобы тихо подшутить, проверить, сломается ли он. Он не ломался. Он просто сжимался в себе всё сильнее, находя убежище в ночной тишине пустого музыкального класса, где старое пианино отвечало ему мягким, бархатистым баритоном, или в этих самых блокнотах, заполненных мелким, аккуратным почерком. Тони перевёл взгляд на дорожку. Пара аспирантов прошла мимо, не глядя в его сторону. Затем — пустота. Он уже почти вернулся к своему блокноту, когда тень длинная и резкая упала на страницу, перечеркнув солнечные блики. — Это место занято? Голос был низким, с лёгкой хрипотцой, но в нём не было той вкрадчивой насмешки, к которой Тони привык. Скорее спокойная уверенность человека, который привык задавать прямые вопросы. Тони поднял голову. Перед ним стоял парень. Выше него, это стало заметно сразу, даже несмотря на то, что сам Тони сидел. Тёмные, почти чёрные волосы, небрежно зачёсанные назад, открывали высокий лоб и глаза — тёплого, медово-карего оттенка, в которых сейчас, в этом мягком свете, плясали золотистые искры. Он был одет просто: потёртая джинсовая куртка поверх серой футболки, на плече — чехол для гитары, потёртый на сгибах, словно прошёл не одну сотню миль. — Нет, — тихо ответил Тони. Голос прозвучал более глухо, чем хотелось бы. Он машинально придвинул к себе блокнот, инстинктивно прикрывая рукой строчки. Незнакомец, однако, не обратил на этот жест никакого внимания. Он легко, с какой-то расслабленной грацией опустился на другой конец скамьи, поставил гитару рядом с собой и, достав из кармана куртки пачку мятных леденцов, протянул Тони. — Будешь? Тони растерянно моргнул. Он отрицательно качнул головой. — Как знаешь, — парень пожал плечами, сунул леденец в рот и, прищурившись, посмотрел на небо, пробивающееся сквозь ветви секвойи. — Сентябрь, а всё ещё тепло. У нас в Неваде в это время уже ветра, которые сбивают с ног. — Вы… ты из Невады? — спросил Тони. Вопрос прозвучал глупо, но он не знал, что ещё сказать. Обычно с ним либо не заговаривали вовсе, либо заговаривали с какой-то целью. Сейчас же ему казалось, что этот незнакомец просто сидит рядом, потому что ему так захотелось. — Ага. Переехал. Рено достало — сплошные казино и сухость. А здесь… — он обвёл рукой пространство, словно представляя весь кампус, — здесь есть воздух. И зелень. Глаза отвыкли от такого количества зелени. Он повернул голову и, наконец, посмотрел прямо на Тони. Взгляд у него был цепкий, но не колючий. Он словно считывал информацию, как сканер, но делал это без осуждения, просто с искренним, спокойным интересом. — Я Морис, — представился он, протягивая руку. Ладонь у него оказалась сухой и твёрдой, с чёткими мозолями на подушечках пальцев — гитарными мозолями. Тони это отметил про себя, как отмечал всегда детали, из которых потом складывались его стихи. — Энтони, — ответил он. Пауза затянулась, и он, чувствуя себя неловко, добавил: — Можно Тони. — Тони, — повторил Морис, словно пробуя имя на вкус. — А что ты тут делаешь, Тони? Скрываешься от мира? Вопрос был прямым, почти дерзким, но в голосе сквозила такая отстранённая доброжелательность, что Тони не почувствовал привычного желания защититься. Он лишь слегка сдвинул очки на переносице — нервная привычка. — Пытаюсь писать, — кивнул он на блокнот. — Не очень получается. — Давно это… не получается? — Последние полгода. Тони не знал, зачем говорит это незнакомцу. Может быть, потому что знал, что они больше никогда не увидятся? Или потому что Морис слушал так, словно у него не было других дел, словно этот разговор на старой скамье под секвойей был единственно важным в данный момент. Морис медленно кивнул и, глядя на свет, задумчиво произнёс: — Полгода — это срок. Значит, что-то мешает. Или кто-то. Тони промолчал. Он вдруг остро осознал, как, наверное, выглядит со стороны: тихий блондин в очках, сжимающий блокнот, одинокий на скамье в «мёртвый час». Жертва. Он приготовился к тому, что сейчас последует усмешка или снисходительный совет. Но Морис вдруг потянулся к своей гитаре, расстегнул замок чехла и, не спрашивая разрешения, достал инструмент. Это была старая, заигранная акустика с потемневшим от времени корпусом. — Знаешь, — сказал Морис, проводя пальцами по струнам и заставляя их тихо, почти шёпотом отозваться, — я тоже рисую. И тоже последнее время — только наброски. Ничего законченного. Знаешь, что мне помогает? Тони отрицательно покачал головой, заворожённо следя за его пальцами. — Понимание того, что мир не обязан тебе подчиняться, — Морис зажал аккорд, и гитара тихо, баритонально загудела. — Но ты не обязан и ему. Это взаимно. Он заиграл. Негромко, почти про себя. Это была простая, тягучая мелодия, без слов, в которой Тони вдруг почувствовал нечто родное — ту самую тоску по чему-то невыразимому, что сам он пытался поймать в своих стихах. Морис играл с закрытыми глазами, и в этот момент он не выглядел ни уверенным, ни острым на язык. Он выглядел уставшим и очень далёким отсюда. Мелодия оборвалась так же внезапно, как и началась. — Извини, — сказал Морис, открывая глаза. В них, в этом карим медовом блеске, Тони на миг почудилась такая глубокая, выжженная пустота, что у него перехватило дыхание. — Ещё не до конца настроен. Сам ищу слова. Он убрал гитару обратно в чехол, застегнул замок и снова повернулся к Тони. Теперь он смотрел на него иначе — не как на случайного соседа по скамье. — Тони, — произнёс он его имя спокойно, даже серьёзно. — Я здесь новенький. Перевёлся на очное. Журналистика, второй курс. Сердце Тони сделало странный кульбит. Этот парень с гитарой, с цепким взглядом, с хрипловатым голосом и пустотой в глазах, которую он, кажется, один смог разглядеть, будет теперь ходить по тем же коридорам, сидеть в тех же аудиториях. Рядом. — Я… я тоже на втором, — выдавил Тони, чувствуя, как к щекам приливает неожиданный жар. — Журналистика. Морис усмехнулся — уголком рта, без тени насмешки, скорее с каким-то тёплым, понимающим удовлетворением. — Отлично, — сказал он, вставая и перекидывая гитару через плечо. — Значит, я сяду рядом с тобой на «Введении в медиаэтику». Если ты, конечно, не против компании. Он не ждал ответа. Он просто стоял, загораживая собой солнце, и в его фигуре, в спокойной, уверенной позе было что-то такое, отчего Тони вдруг перестал чувствовать себя невидимкой. Он перестал быть просто «тем тихим парнем» или «поэтом» в насмешливом шепоте сокурсников. Он стал Тони. Для кого-то одного. — Я не против, — сказал Тони, и впервые за долгое время его голос прозвучал твёрдо. Морис кивнул, легко, словно всё это время знал, каким будет ответ. — Тогда до завтра, Тони. Он развернулся и зашагал по дорожке, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву секвойи, заиграл на его тёмных волосах золотыми бликами. Тони смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом. Потом перевёл взгляд на свой блокнот. Рука сама собой потянулась к ручке. Он больше не чувствовал себя одиноким. И слова, которые никак не давались последние полгода, вдруг потекли ровно и спокойно, складываясь в строки — о встрече, о тёплом сентябре, о карих глазах, в которых прячется осень.