Я люблю тебя

– Я всецело уверен в том, что он не любит меня.

– Я говорил тебе об этом уже давно. Неужели это не было для тебя очевидно?

– Было. Я с самого начала был уверен во всём этом. Просто всегда оставалось время для надежд.

– Мы не в театре, Лу.

– Конечно не в театре. Но было бы хорошо…

             Голова опускается, позволяя золотым волосам водопадом скатываться по плечам, укрытым тонкой белой рубашкой и ладонями друга, как всегда пришедшего его утешить. Со временем ему становится мерзко от самого себя. Руки тянутся к кухонному мини-бару, вытягивают оттуда старое вино, давно скрытое в глубине ящика с данным обещанием самому себе, которое он просто не может сдержать, когда Вольтер смотрит на него. Смотрит так, будто у них что-то может получиться, будто можно и дальше не верить опасениям Эриха, будто можно дальше позволять себе тлеть в разожжённом пламени такой сильной любви, в существование которой Лукьян даже не верил.       Ему с ним слишком хорошо. А ему с ним очень тяжело. И не ясно точно, кому «ему» и с кем, с «ним»? Насколько сильно Лу терзает ему душу своими бесконечными сценами и взглядами. Как сильно тот устал от его самых искренних улыбок? Как долго ещё он будет терпеть его рядом с собой? Пока спектакль не закончится на самой печальной для зрителя ноте? Никогда еще Лу так не мечтал о том, чтобы эта пьеса не имела и не знала конца. Сейчас же в его глазах пляшут огни. Что-то горит, и он чувствует запах от обжигающей пальцы забытой им сигареты, с которой он готов вечно засматриваться на Вольтера, игнорируя ожог.       Около его дома распускаются цветы. Долго стоявшие засохшими бутоны наконец начинают чувствовать тепло солнца откуда-то сверху и трепетать, становясь смелее. Они наконец готовы подпускать к себе лучи, доверить им внутренность бутона, тянуться вверх и забывать, каково это – сохнуть и мёрзнуть. Они снова светятся отблесками капель росы, они снова тянутся обнять кого-то самыми мягкими в мире лепестками. Холодные на ощупь: от корней, разросшихся под землёй и присыпанных сверху мелким грунтом, помнящих этот цветок ещё совсем маленьким и безнадёжным ростком; от стебля, удерживающего самую изящную и сладко пахнущую часть цветка, пока его не сломит холодный сильный ветер, ломающий, гнущий пополам; от листьев, пропускающих через себя кислород, фильтрующих воду, свет и воздух, лишь бы забрать от всего этого только самые важные и необходимые для себя части ради того, чтобы продолжать жить. Эти цветы вынуждены быть единственным отблеском жизни в огромной пустыне, осыпающей их песчаными бурями, которым нет конца.       Яркие кляксы среди ковра грязи и песка, без малейшей возможности отыскать оазис, даже будь он миражом покойника. Лукьян любуется ими, слыша его голос. Если бы ему захотелось изобразить свою любовь к нему – он бы взялся за самые яркие оттенки всех цветов радуги, преобладало бы что-то теплое, что-то с красивым названием: киноварь, тициан, шафран, янтарь, орхидея. Эти слова имеют приятный аромат, они греют, будучи беспорядочными кляксами – никак иначе эту любовь не обозначить. Ах, если бы только ему захотелось, он бы тут же отложил кисть и вернулся бы к бокалу вина, затерявшегося среди пустых бутылок полусладкого, среди его тревожных мыслей и страхов, сводящемуся лишь к одному.       Он не переживёт, услышав слово «нет» вновь.       Закрываясь руками от всего мира, боясь открыть веки и взглянуть на кого-либо рядом, стягивая золотые нити волос у самой макушки. Он прячется, в то же время навзрыд рыдая и выкрикивая свое местоположение, лишь бы пришёл именно он и наконец согрел с той искренностью, на которую способен в отношении грязного и ничтожного мужчины, столь сильно желающего внимания с его стороны.       Он сжимает солнце так крепко, что чувствует, как с ладоней постепенно слезает кожа, отслаивается, начиная гореть. Но ему так холодно без этой звезды, что он лишь вжимает её лучами в свою грудь, позволяя пробить своё сердце насквозь, поджигая его. Без него так холодно и темно, что всё это перерастает в панику столь стремительно, что невозможно не взвыть, вытягивая руки в сторону последнего луча, пока слезы тут же высыхают от жары и обжигают щеки.       Только в его объятия он готов падать с таким необъятным доверием, что, не предупреждая спрыгнет с краю пропасти, оставив в метре от обрыва всё, что когда-либо ценил и создавал своими же руками, вокруг чего так долго рос и учился всему, что сейчас еще способен знать и уметь.       Ему кажется, что с каждым сиплым выдохом сквозь губы он невольно проговаривает признание. Честно признать, ему, кажется, уже мерещится собственное слово. Никогда не получая ответа, не слыша отражения этой фразы, не слыша ничего, начинающегося на букву «л» в ответе, он считает, что сошел с ума и на самом деле ничего не говорит. Его смысл, его свет, его начало и конец выработал иммунитет к этим словам, к этому яду, горчащему им двоим на бледных губах, который никогда не отравит того, кого хотелось бы видеть обессиленным в своих объятиях, только бы он никогда больше его не покидал. И если Вольтер учится игнорировать «люблю», то Лукьян не может более существовать в этой оглушающей тишине.       Он – его зависимость. Его присутствие, голос, милые беседы в самые уютные в его жизни вечера, глубина его глаз, случайная улыбка – новая таблетка, отравляющая организм. Она борется с любыми обезболивающими в виде компании Кравчика, работы в театре, бутылки жгучего алкоголя, ударяющего по мозгам в попытке просто уже наконец не чувствовать абсолютное ничто. Оно, должно быть, сравнимо с мраком вселенной, усыпанной звёздами, когда в свете каждой он видит отблеск его взгляда, эхо его голоса, мерещится движение его рук и тепло, будто дразнящее окутывающий угол, царапающий и прокалывающий острейшими иглами насквозь каждый раз, когда Вольтер смеет отвернуться.       Он дарит ему свое пламя, беря в ответ выстуженную спальню, в которой просыпается в одиночестве, в которой собственный жар гаснет быстрее свечи на подоконнике, в которой он начинает тонуть в своих страхах и боли, вырывающей его органы беспощадно и жестоко. И пальцы всё сильнее немеют, не могут больше в кулаки сжиматься ладони, с трудом вздымается грудь для вдоха, итогом которого станет легчайшее облако пара, согревающее кончик носа на столь короткий миг, что его и не существует. Как и части тех надежд, что он хранил в золотой клетке не погибающей жар-птицей, всё же нашедшей один единственный существующий способ для побега и самоубийства, после которого не останется даже горстки пепла, походящего на остатки вишневой сигареты в пепельнице на кухне.       Пластинка крутится в проигрывателе бесчисленное количество раз, пока с поверхности не начинают пропадать очертания нот, разносящихся по комнате и пронзающих барабанные перепонки. В его голове кружится самая искренняя любовь, пока не стирается понимание жизни без неё, вгоняющее в густую тоску, затягивающую внутрь выкопанного им же самим болота. Лу начинает слышать, как фальшивит скрипач, хотя это вовсе не так. Слышит пропущенную ноту пианиста, хотя симфония безупречна во всем, даже в секундном и заглушенном в следующий же момент звоне треугольника. Этой музыке недостает лишь чего-то резкого.       Его крика, который он глушит в приятельском плече, страшась отпустить ещё и его.       В телефоне и в альбоме фотографии на память, ничего не значащие и не несущие никакой истории для одного из них. Для другого – это единственный способ запечатлеть то, чего он боится больше никогда не увидеть рядом с ним.       Лукьян стучится в дверь, не имея возможности ни выбить её, ни просто открыть. С его стороны ручки нет вовсе, но он ломает ногти, скребя ими по дереву и вымаливая у человека по ту сторону открыть, имея ручку, которую, кажется, даже не хочет сжать пальцами.       Он идет к зеркалу, в котором постепенно перестает видеть себя, не имея света, который можно отразить. Он стоит на сцене, репетируя в одиночестве монолог, который не слышит и не контролирует никто – зал пуст. Он щелкает выключателем в бессмысленном ожидании заставить перегоревшую лампочку снова светиться; он никогда в жизни не дотянется до неё сам и побоится кого-либо к ней подпускать. Он должен ему своё сердце, пусть долг и не брал – алый центр всей его любви и нежности сам прирос к его имени. Он чувствует его вкус: сладковатое «возможно», чуть более кислое «я не уверен», острое «прости» и горькое «я знаю», сводящее скулы.       Он снова остается один спустя какое-то время, убрав все бутылки, наведя кое-какой порядок, который не кажется ему хоть немного уютным и долгожданным. Он давит пальцами на свои плечи, подергивая пальцем руки, об которую неосознанно тушил сигареты. Лежит долго. Смотрит куда-то далеко в совсем близкую к нему стену, в которую тычется носом. И на холодном полу судорожно дышит, замечая едва видимый свет где-то в стороне, будто промелькнувший за его спиной только ради того, чтобы вывести из транса. Лукьян двигается резко, разворачивается, но никого не видит. Лишь успевая заметить, как угас экран телефона, лежащего в паре сантиметров от его головы.

. . .

– Алло? Лукьян? У вас что-то случилось, к чему звонок в такой час?

. . .

– Алло? Лукьян. Всё в порядке?

. . .

– Я могу приехать, если это необходи…

– Я люблю тебя.

. . .

– Я люблю тебя, Вольтер.

. . .

– Люблю…

– Я знаю.