Право молчать

***

День рождения Тилла. 7:30 утра

Тилл проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. Рефлекс сработал быстрее сознания — он дёрнулся, отшатнулся к стене, вжимаясь спиной в холодные обои. — Тише, тише, — мать стояла на коленях на его кровати, рука замерла в воздухе. — Я просто хотела… — Не надо меня трогать, — голос был хриплым, чужим. Мать опустила руку. Её лицо — вечно уставшее, вечно виноватое — сейчас выглядело особенно измученным. Она работала в две смены, чтобы оплатить эту квартиру и Тилл знал, что должен быть благодарен. Но благодарность не приходит, когда внутри — сплошная ржавчина. — У тебя сегодня день рождения, — сказала она. — Семнадцать лет. — Я помню. — Я испекла торт. Ну… купила. Испекла бы, но духовка… — Спасибо. Три слова. Три пустых слова, которые ничего не значили. Мать знала это. Тилл знал это, но они оба делали вид, что всё нормально ведь так было проще. Она посидела на краю кровати, теребя край халата. — Твой отец звонил. Сказал передать привет. — У него нет моего номера? — Он… боится тебе звонить. — Правильно боится, — Тилл отвернулся к стене. — Мне не нужен его "привет" Мать вздохнула. Встала. Поправила одеяло — машинально, как робот, запрограммированный на заботу, которая уже не работала. — Я сегодня на двойную смену. Вернусь поздно. В холодильнике курица, суп, торт. Если кто придёт — не стесняйся. — Никто не придёт. — Может, та девочка. Мизи. Тилл промолчал. Сердце кольнуло — привычно, тупо. Мать постояла ещё секунду. Потом наклонилась и быстро поцеловала его в макушку — так, чтобы он не успел отстраниться. — С днём рождения, Тилл. Я тебя люблю. — Угу. Дверь закрылась. Через минуту хлопнула входная дверь. Потом тишина. Тилл лежал, глядя в потолок. Белый, без ничего.

***

14:30

Тилл сидел на кухне и тупо смотрел в телефон. Сообщений было три: от матери — «торт в холодильнике, не забудь»; от оператора — «с днём рождения!»; от Ивана — «я приду». Он не ответил ни на одно. Тилл поставил торт на стол по привычке — дешёвый бисквит с масляным кремом, украшенный ягодами из заморозки. Мать старалась. Тилл смотрел на него и чувствовал тошноту. Внезапно, в дверь позвонили. Он не пошёл открывать. Позвонили ещё раз. Потом ещё. Потом в дверь забарабанили кулаком. — Тилл! Открой, я знаю, что ты дома! — это был голос Мизи. Тилл встал. Пошёл открывать. Руки дрожали — он сунул их в карманы, чтобы она не заметила. Мизи влетела в коридор, обдав его запахом сладких духов и морозного воздуха. На ней была ярко-розовая шапка с помпоном — нелепая, слишком детская. Она сняла её, тряхнула волосами, и вся серая прихожая будто стала светлее. — С днём рождения! — она обняла его — быстро, по-дружески, но Тилл замер, как кролик перед удавом. — Я принесла подарок! Она протянула маленькую коробочку, завёрнутую в блестящую бумагу. Тилл взял, но не распаковал. Тилл аккуратно положил подарок на тумбочку. — Спасибо. — Ты даже не посмотрел! — Посмотрю потом. Мизи надула губы, но спорить не стала. Прошла на кухню и сразу же увидела торт. — Ого! Твоя мама испекла? — Купила. — Всё равно мило. Может выпьем чай? Тилл кивнул и поставил чайник. Достал кружки — две. Почему-то подумал об Иване и достал третью. Поставил обратно. Потом снова достал. Мизи села на стул, болтая ногами. Рассказывала про учёбу, про какую-то девушку, которая вчера написала ей в соцсетях, про новый клип группы, которую Тилл не слушал. Он молча кивал, подливал чай, резал торт. Делал вид, что слушает. На самом деле он ждал. В дверь снова позвонили. Мизи замолчала на полуслове. Тилл не двинулся. — Ты откроешь? — спросила она. — Не хочу. — Тилл… Он пошёл открывать. Знал, кто там. Знал ещё до того, как увидел в глазок чёрную куртку и мокрые от снега волосы. Иван стоял на пороге. Без подарка. Без улыбки. Просто стоял, глядя на Тилла в упор. — Можно войти? — Нет. — Я всё равно войду. И он вошёл. Не спросил, не отодвинул Тилла плечом — просто шагнул внутрь, как будто имел на это право. Тилл отступил — не потому, что испугался, а потому что Иван смотрел так, что хотелось исчезнуть. Мизи выглянула из кухни. — О, Иван! Ты тоже пришёл? — Пришёл, — сказал Иван. Разделся, повесил куртку на вешалку — аккуратно, как дома. — С днём рождения, Тилл. — Спасибо, — голос Тилла был деревянным. Они втроём сели на кухне. Мизи болтала, Иван молчал, Тилл смотрел в кружку. Чай остыл, он не пил. Мизи рассказывала что-то про летние планы — про море, про поездку, про то, как будет здорово. Тилл слушал вполуха. Он смотрел на руки Ивана — длинные пальцы лежали на столе неподвижно, как у статуи. Эти пальцы вчера сжимали его запястье, оставили следы, которые до сих пор не прошли. — …а ты, Тилл? — Мизи коснулась его руки. — Ты поедешь с нами? — Куда? — На море! Я же говорю! — Не знаю. — Ну как хочешь, — она обиженно отодвинулась. — Ты сегодня странный, чужой какой-то.. — Он всегда странный, — тихо сказал Иван. — Просто ты замечаешь это только иногда. Мизи посмотрела на него с недоумением. — Что ты имеешь в виду? — Ничего. Просто факт. Повисла неловкая тишина. Мизи переводила взгляд с одного на другого, чувствуя, что происходит что-то, чего она не понимает. Её это бесило. Она привыкла быть центром внимания Тилла, привыкла, что он смотрит только на неё, а сейчас он смотрел в стол. Или на Ивана, но не на неё. — Ладно, — она встала. — Мне пора. У меня ещё дела. — Останься, — сказал Тилл. Слишком быстро и жалко. Мизи покачала головой. — Не могу, извини. Поздравляю ещё раз. Она чмокнула его в щёку — быстро, не глядя. Надела шапку, вылетела в коридор. Через секунду хлопнула дверь. Тилл остался на кухне с Иваном.

***

Тишина. Иван сидел, сложив руки на столе. Тилл — напротив, вжавшись спиной в спинку стула. — Зачем ты пришёл? — спросил Тилл. — Поздравить. — Ты уже поздравил. Можешь идти. — Не могу. — Почему? — Потому что ты не хочешь, чтобы я уходил. Ты хотел, чтобы Мизи осталась, чтобы не оставаться со мной наедине. Потому что ты боишься того, что произойдёт, когда мы останемся одни. — Ничего не произойдёт, — голос Тилла легонько дрогнул. — Уже произошло, — Иван встал. Обогнул стол. Подошёл к Тиллу. Тот не двинулся — тело словно парализовало. — Ты сидишь и смотришь на меня, как на приговор. Но ты не бежишь. — Потому что мне некуда бежать, это моя квартира. — Но ведь дверь открыта. Тилл промолчал. Иван наклонился, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Тилла. Дыхание — тёплое, ровное — касалось щеки. — Ты хочешь, чтобы я тебя ударил? — спросил Иван шёпотом. — Чтобы сделал больно? — Отойди, — прошептал Тилл. — Нет. — Отойди, или я… — Или ты что? Ударишь меня? Уже пробовал и не помогло. Позовёшь на помощь? Мамы нет, соседи привыкли к крикам. Убежишь? Не убежишь. Ты прирос к этому стулу. Ты прирос ко мне. Иван взял Тилла за подбородок — резко, больно, заставляя смотреть в глаза. — Тебе наконец-то семнадцать. Сколько из этих лет ты хотел умереть? — Отпусти. — Я отвечу вместо тебя. Все семнадцать. Ты хотел умереть с самого начала, потому что кто-то сказал тебе, что тебя не должно быть. И ты поверил. Но я скажу тебе кое-что пострашнее. Иван наклонился опасно близко, их губы почти соприкасались. — Тебя не должно было быть. Это правда. Твоя мать не хотела тебя. Твой отец сбежал. Ты родился случайно, по ошибке, в неправильное время. Это факты и ты знаешь их лучше меня. Тилл дёрнулся. Иван сжал пальцы сильнее — на коже останутся синяки. — Но вот в чём штука, — продолжил Иван. — Меня тоже не должно было быть. Меня не должно было быть здесь, но мы оба живы. Ошибка за ошибкой. Сбой за сбоем. Ты знаешь, что это значит? — Что? — выдавил Тилл. — Что мы имеем право быть. Хотя бы потому, что Вселенная облажалась. А ты… ты имеешь право быть вдвойне, потому что я тебя вижу. Я выбираю тебя, из всех ошибок мира я выбираю тебя. И он поцеловал его. Не нежно. Не спрашивая. Грубо, властно, вжимая в стул. Тилл попытался оттолкнуть — Иван схватил его за запястья, сжал вместе в области груди. — Отпусти.. — Тилл вырывался, но Иван был сильнее. — Отпусти, урод! — Бейся...— сказал Иван в губы. — Кричи. Я хочу, чтобы ты меня ненавидел. Ненависть — это тоже чувство. Ты не умеешь любить, но ненавидеть — умеешь. Так ненавидь меня, делай больно. Сделай мне больно, Тилл, пожалуйста. Тилль замер. Слёзы — нет, не слёзы, просто влага — выступили на глазах. Он смотрел на Ивана и не узнавал его. Или узнавал — впервые по-настоящему. Чужой. Больной. Одержимый. И такой же одинокий, как он сам. — Ты больной, — прошептал Тилл. — Я знаю. — Ты… ты не любишь меня. Ты просто хочешь обладать. — Какая разница? — Иван провёл большим пальцем по губе Тилла — нежно, почти ласково, так не похоже на то, что было секунду назад. — Какая разница, как это называется? Любовь, одержимость, болезнь. Я здесь. Я не ухожу. Это единственное, что важно. Он отпустил запястья. Тилл не убежал. Сидел на стуле тяжело дыша. — Нужно покурить... — сказал он. Иван протянул пачку которая лежала на кухонном столе. Тилл закурил прямо в комнате. Руки тряслись так сильно, что пепел падал на пол, на стул, на торт, который мать купила на его день рождения. — Ты пересёк черту, — сказал Тилл. — Какую черту? — Я не разрешал тебе делать...ЭТО.. — Ты не оттолкнул. — Я пытался! — Значит недостаточно сильно. Тилл затянулся — до кашля, до боли в лёгких. — Чего ты хочешь от меня? Скажи прямо. Чтобы я тебя трахнул? Чтобы я тебя убил? Чтобы я сказал, что ты мне нужен? — Я хочу, чтобы ты перестал врать себе, — Иван сел на стул напротив. Спокойный. Как ни в чём не бывало. — Ты врёшь каждый день. Что ты не боишься, что тебе всё равно, что Мизи — твоя любовь, что ты не хочешь меня и что эти следы на запястье — просто глупость. Перестань. Просто будь собой. — Я блять даже не знаю, кто я! — Зато я знаю, — Иван спокойно ответил — Ты — человек, который рисует меня в скетчбуке, который не спит ночами, потому что боится, что я исчезну. Который смотрит на Мизи, потому что боится смотреть на меня. Который… — он аккуратно взял Тилла за руку и поднёс к своему лицу. — Который сейчас ударит меня. Я знаю. Давай. Ударь. Тилл сразу же отдёрнул руку от лица Ивана. — Не хочу. — Врёшь. — Да правда не хочу, — повторил Тилл. — Я не хочу делать тебе больно. Я не хочу, чтобы ты делал больно мне. Я просто хочу, чтобы ты ушёл. — Если я уйду, ты останешься один и ты это ненавидишь. Ты ненавидишь одиночество больше, чем меня. Тилл замер, потом медленно поднял руку и ударил. Кулак врезался в губу Ивана — не слабо, как вчера на мосту, а сильно. С настоящей злостью и болью. Голова Ивана дёрнулась в сторону. Губа треснула. Потекла кровь — яркая, алая, нереальная в серой кухне. Иван облизал губу и улыбнулся как ни в чём небывало. Кровь размазалась по зубам. — Ещё..— сказал он. Тилл ударил снова, и снова в то же место. Кровь брызнула сильнее, окрашивая костяшки пальцев Тилла алой кровью. — Ещё...— повторил Иван. Тилл занёс кулак в третий раз — и не смог ударить. Рука в этот раз повисла в воздухе. — Не могу.. — прошептал он. — Не могу.... Иван взял его руку и прижал к своему лицу — к мокрой, окровавленной губе. — Ты не можешь, потому что я тебе нужен— сказал он. — Как воздух, как боль, как сигарета, от которой хочется кашлять, но ты всё равно куришь. Тилл убрал руку от губы Ивана и медленно закрыл лицо руками. — Что ты со мной делаешь? — спросил он глухо. — Делаю живым, — ответил Иван. Иван встал со стула и подошёл сзади. Положил руки на плечи Тилла — не сжимая, просто положил. Тилл вздрогнул, но не отстранился. — Посмотри на меня, — сказал Иван. Тилл поднял голову и слегка запрокинул назад. Губа и подбородок Ивана были в крови, которая немного засохла. Но глаза — спокойные. Почти счастливые. — Видишь? — сказал Иван. — Ты сделал мне больно. Ты меня изменил и оставил след. Никто не оставлял следов на мне. Только ты. Тилл смотрел на кровь, на разбитую губу, на спокойные глаза. И чувствовал — внутри что-то ломается. Не кости, не рёбра, а та стена, которую он строил годами. Та, за которой прятался от мира. — Я боюсь, — сказал он. — Чего именно? — Себя. Тебя. Того, что будет. — Будет то, что будет, — Иван провёл пальцами по волосам Тилла — мягко, почти невесомо. — Но ты будешь не один. Тилл осторожно взял его за руку. Сжал так сильно, что побелели костяшки. — Не уходи — прошептал он. — Не уйду. — Поклянись. — Не умею клясться, но я останусь. Они так и остались — Тилл на стуле, Иван за его спиной, оба сломанные, оба дышащие слишком часто. На столе стоял почти нетронутый торт, на полу догорала сигарета, в воздухе висел запах крови, табака и чего-то ещё. Чего-то, у чего не было названия.

***

Час спустя

Иван сидел на краю ванны, пока Тилл обрабатывал его разбитую губу перекисью. Руки Тилла больше не дрожали, а движения были точными, почти медицинскими. — Больно? — спросил Тилл. — Нет. — Лжёшь. — Немного, — признал Иван. — Мне нравится. — Ты ненормальный. — Мы это уже выяснили. Тилл наклеил пластырь — и посмотрел на свою работу. — Будет шрам, — сказал он. — Хорошо. Я хочу, чтобы он остался. Тилль опустил руки. — Иван. — М? — Я не знаю, что между нами происходит, но я не могу это остановить. — Не пытайся. — Я не пытаюсь. Просто… — он замолчал. — Просто что? — Просто немного страшно. Иван взял его за руку и переплёл их пальцы вместе. — Мне тоже. — сказал он. — Впервые за много лет. Это странное чувство, я даже забыл, как оно называется. — Надежда, — тихо сказал Тилл. — Нет, надежда — это когда ждёшь чего-то хорошего, а я жду тебя. И это не надежда. Это явно что-то другое. — Как это называется? — Не знаю, но мы придумаем название. Вместе. Тилл посмотрел на их переплетённые пальцы. На свою руку — без шрамов, только с уже едва заметными красными следами от вчерашней хватки Ивана. — С днём рождения, Тилл... — сказал Иван. — Спасибо, — ответил Тилл. — Это был самый худший день рождения в моей жизни. — И самый настоящий? — Безусловно — сказал он. — Самый настоящий.

***

Вечер, 20:00

Мать вернулась раньше. Увидела торт с кровавыми каплями на нём, потухшую сигарету на полу и пластырь на губе Ивана. Она ничего не спросила. Только тихо поставила чайник, достала новый торт из пакета — на работе дали премию, и она купила получше. Разрезала и разложила по тарелкам. Иван сидел за столом как ни в чём не бывало. Тилл — рядом. Плечом к плечу. — Вы друзья? — спросила мать. — Да.— сказал Иван. — Нет...— сказал Тилл. Мать посмотрела на них. Улыбнулась — устало, по-старчески. — Разберитесь, — сказала она и ушла в свою комнату. Они остались на кухне вдвоём. Торт был сладким, чай — горьким. Кровь на пластыре Ивана уже засохла. Тилл взял телефон и увидел пропущенное от Мизи: «Надеюсь, у тебя всё прошло хорошо! Позвони мне завтра)» Он удалил сообщение не прочитав до конца. — Ты уверен? — спросил Иван. — Впервые в жизни — нет, — сказал Тилл. — Но мне плевать. Он взял кусок торта. Откусил. Прожевал. — Не очень вкусно, — сказал он. — Как и всё в этом мире, — ответил Иван. Они доели торт в тишине. Не смотрели друг на друга, но их ноги под столом соприкасались — колено к колену, голень к голени. Тилл не отодвинулся, а Иван не давил. Так они и сидели — два сломанных человека, два осколка, которые врезались друг в друга так сильно, что уже не могли разъединиться, и не хотели. Красная точка на потолке — но это был не потолок Ивана, просто отражение уличной рекламы — мигала за окном. Тилл смотрел на неё и не считал. Впервые за долгое время ему не нужно было считать.