Батон с колбасой

Опять пришлось тащить этот чертов портфель, набитый так, будто я не ехал после школы домой, а готовился пережить ядерную зиму в школьном подвале. Метро было забито до состояния мясного пресса. Многослойные туши с кислыми зимними мордами жались друг к другу, как несвежие пельмени в кастрюле. И я стоял там, прижатый к двери, с этим своим черным, уже тогда уставшим от жизни портфелем, который весил как труп небольшой собаки. Рюкзаки я тогда не носил. Может, потому что ходил в длинном черном пальто и мне казалось, что рюкзак под ним выглядел бы как школьная горбатость. Портфель же можно было держать в руке, как будто ты не подросток, а какой-то мелкий чиновник из депрессивного райцентра. С рюкзаком, наверное, таких проблем бы не было. Но у меня был портфель. И, как потом выяснилось, это был конструктивный просчет. Когда поезд остановился, толпа качнулась наружу, и я вместе с ней. Я уже почти вышел, но мой баул вдруг влип в чащу из чужих бедер и тяжелых сапог. Словно этот человеческий фарш внезапно обрёл зубы и решил проглотить мои вещи целиком. Я дернул. Со всей силы. С тем отчаянием, которое бывает только у школьника, который знает: если сейчас эта дрянь уедет без него, в школе ему просто не поверят. Ручка осталась у меня в руке. На секунду я даже замер. Стоял на платформе, как идиот, с этой пластиковой ручкой на саморезах от собственного портфеля в ладони, будто мне вручили обломок от моей будущей биографии. Двери уже сходились, как челюсти, и я успел вцепиться в ремень. Рванул еще раз. Портфель вывалился наружу, ударил меня по ноге и чуть не раскрылся прямо на платформе, чтобы высыпать наружу все свое бумажное говно на радость прохожим. Тяжелый он был не потому, что я носил там что-то полезное. Если бы там лежало что-нибудь нужное — скажем, пистолет, бутылка бульбаша или хотя бы кусок свинца, чтобы однажды кинуть им в окно школы, — это можно было бы понять. Но нет. Там были учебники. Учебники, рабочие тетради, тетради с правилами, тесты, сборники, пособия, и вся эта печатная шваль, которая якобы должна была превратить меня в человека, достойного централизованного тестирования. И сверху, как вишенка на торте, лежал "Репетитор по русскому языку" формата А4. Эта штука была обязательной. Вообще у нас были и обычные государственные учебники. Те, которые школа выдает тебе якобы для того, чтобы ты учился. Но открывали мы их, по-моему, раза три за год. Может, четыре, если считать тот случай, когда кто-то просто перепутал книжки. Зато "Репетитор по русскому языку" был святыней. Без него ты был никто. Без него ты как будто приходил на урок неготовым к жизни, не говоря уже о поступлении в вуз. И все это шло от Натальи Анатольевны. На вид ей было где-то между пятьюдесятью и вечностью. Светлые вьющиеся волосы, лицо, которое всегда выглядело так, будто его только что достали из школьного архива вместе с портретами передовиков труда, и глаза — кажется, широко посаженные, хотя, может, это я уже додумываю. Мне было тяжело на нее смотреть. А еще тяжелее — слушать. От одного ее голоса внутри поднималось чувство, будто тебя медленно заворачивают в мокрую газету. Помимо обычных уроков она вела еще и платные факультативы, на которые нас, как и положено приличным школьным баранам, начали заранее загонять под видом заботы о будущем. За два года до поступления. Как будто без этой ранней дрессировки я непременно вырос бы в человека, неспособного правильно расставить запятые и, как следствие, обреченного на социальное разложение. Разумеется, для этих факультативов нужно было купить еще больше литературы. Все, что она рекомендовала, мы покупали. Горскую, тесты, сборники, какие-то тонкие тетради с заданиями, какие-то толстые с упражнениями, еще что-то, еще и еще. Если книга толстая — значит полезная. Если их шесть — значит шанс на будущее выше. Если за них заплатили — значит ребенок обязан внезапно стать собранным, благодарным и внутренне мотивированным. И я ходил на эти факультативы. Ездил к черту на кулички за этими тетрадями. Таскал все это на себе. Сидел там с кислой мордой и делал вид, что еще способен верить в смысл происходящего. Обычно я садился на второй парте второго ряда. Почему именно туда — не знаю. Проблема была еще и в том, что никогда нельзя было точно понять, что именно понадобится сегодня. Один раз это могла быть Горская. В другой — какой-нибудь сборник тестов. В третий — тетрадь с упражнениями, которую никто не открывал месяцами, но именно в этот день она внезапно оказывалась "обязательной". Поэтому я, как последний мул, носил все сразу. Иногда мне казалось, что автор "Репетитора по русскому языку" — это вообще псевдоним Натальи Анатольевны. Что никакого автора не существовало. Что она просто где-то по ночам сидела дома в халате, выдумывала еще пятьдесят упражнений на запятые и печатала новый тираж, чтобы осенью снова скормить его нам под видом образования. Как "Порше 911", только для школьного унижения. Новая версия каждый год, а разницы почти никакой. Однажды это ощущение стало почти материальным. В какой-то момент меня вообще припахали разгружать универсал, забитый этими книжками. Багажник набит под крышу этой макулатурой, словно кто-то решил открыть подпольный книжный картель прямо при гимназии. И вот ты стоишь, школьник, вытаскиваешь пачки пособий по русскому языку и понимаешь, что мы разгружали учебники которые потом должны были купить. И после всего этого на родительском собрании моему отцу сказали, что у меня, оказывается, равнодушное отношение к предмету. Именно так Наталья Анатольевна и выразилась. Равнодушное. А что я должен был испытывать? Любовь? Благоговение? Эротическое напряжение при виде новой версии "Репетитора"? После этого я пересел назад. Это произошло без революции и скандалов. Просто в какой-то момент стало ясно, что вторая парта — это для людей, которые еще надеются, будто вся эта комедия к чему-то ведет. А у меня надежда кончилась раньше, чем школьный год. На последних партах было лучше. Там было меньше смысла и меньше старания. Там я и сошелся с одним чуваком из "Б" класса. До сих пор не знаю, как именно это случилось. Наверное, просто у людей с одинаково кислой мордой есть какой-то свой способ узнавать друг друга. Мы начали постоянно сидеть вместе. Болтали, угорали с какой-то ерунды, перекидывались фразами, от которых становилось хоть немного легче переживать этот цирк. И в какой-то момент уроки русского языка впервые стали ассоциироваться не только с пылью, тоской и книжной контрабандой, но и с этим приятным школьным чувством, когда ты уже почти не слушаешь, что происходит у доски, и живешь в своем маленьком, последнем ряду, где еще можно дышать. И, конечно, были те, кто ко всему этому относился иначе. Или делал вид, что иначе. Люди, которые действительно учились, записывали, уточняли, вели поля в тетрадях, покупали цветные стикеры, задавали вопросы с выражением лица, будто сейчас им откроется не устройство бессмысленного школьного ритуала, а сама истина. Возможно, они и правда что-то там находили. Возможно, им действительно хотелось учиться. А возможно, некоторые дети просто раньше других понимают, что в любой системе лучше сразу влюбиться в собственную клетку. Она сидела где-то впереди и, как мне тогда казалось, бесконечно что-то спрашивала. Поднимала руку, уточняла, переспрашивала, снова уточняла, и все это с той особой школьной интонацией, от которой у тебя внутри медленно умирает последний живой нерв. Мы с моим соседом по последней парте уже начинали переглядываться, когда она в очередной раз запускала свою серию уточнений. Это было похоже на пытку водой, только вместо капель тебе на голову капали банальные вопросы. И в какой-то момент я не выдержал. Наклонился чуть в сторону и сказал вслух, как мне тогда показалось — достаточно тихо: — О боже, да пристрелите ее уже наконец.