Пепел старшего брата

Птица свила себе гнездо в колоколе,

Рыба уснула на дне облаков.

Кто-то считал уходящие волны,

Но перепутал их с числом шагов.

(с) ... Гарп пришёл на рассвете, хотя позже Сайлас не смог бы с уверенностью сказать, действительно ли это был рассвет или просто один из тех часов между ночью и утром, когда мир кажется выцветшим и ненастоящим. Последние дни он почти не спал, а когда человеку долго не хватает сна, время начинает вести себя странно: минуты растягиваются, часы исчезают, а воспоминания о вчерашнем дне иногда кажутся ближе, чем то, что произошло час назад. Он сидел на крыльце дома Дадан и смотрел на туман, медленно сползающий с горы Колбо. В какой-то момент ему показалось, что рядом кто-то сел. Совсем рядом. Настолько близко, что плечо должно было коснуться его собственного. Сайлас даже повернул голову, уже зная, кого увидит. Никого там не было. Это случалось всё чаще. Не видения. Не голоса. Скорее привычка памяти заполнять пустые места теми, кого больше рядом нет. Гарп ничего не сказал про его вещи. Не спросил, уверен ли он. Не попытался переубедить. Просто стоял рядом, засунув руки в карманы плаща, и смотрел куда-то вдаль, будто они оба пришли сюда наблюдать за морем. — Корабль скоро отходит. Сайлас кивнул. Ему хотелось оглянуться на дом Дадан ещё раз. Почему-то казалось, что если посмотреть сейчас, то он увидит Эйса на пороге. Сонного, взлохмаченного, недовольного тем, что его разбудили. Или Луффи, который будет махать руками и спрашивать, куда все собрались. Или Сабо с очередной книгой под мышкой. Но он не обернулся.

***

На корабле было шумно. Новобранцы знакомились, спорили, рассказывали друг другу истории о том, какими великими дозорными станут в будущем. Сайлас слушал вполуха и смотрел в блокнот. Он не помнил, сколько раз уже открывал его за последние два дня. Каждый раз ему казалось, что там должно быть что-то важное, что-то, что он забыл. Иногда он действительно находил записи и несколько секунд пытался вспомнить, когда их сделал. Некоторые строки он не узнавал вовсе. Это пугало сильнее, чем хотелось признавать. На одной из страниц было написано: «Купить бинты для Эйса». Сайлас долго смотрел на эти слова. Потом закрыл блокнот. Потом открыл снова. Потом вспомнил, что Эйс остался на горе Колбо. А бинты были куплены несколько месяцев назад. Он не помнил, зачем вообще записал это напоминание. Или помнил. Но память словно пряталась от него за мутным стеклом.

***

База встретила их ветром и криками сержантов. Последующие дни быстро превратились в одно бесконечное серое пятно. Подъём. Тренировка. Завтрак. Стрельба. Бег. Ужин. Сон. Снова подъём. Иногда Сайлас ловил себя на том, что не может вспомнить, какой сейчас день недели. Иногда — что не помнит, ел ли сегодня вообще. Один раз он обнаружил у себя на подносе пустую тарелку и несколько минут пытался понять, когда успел закончить обед. Когда у него болело тело, ему становилось легче. Физическая боль была понятной, простой и предсказуемой. Однако гораздо хуже было, когда его память начинала путаться.

***

На пятый день во время кросса он внезапно понял, что не знает, где находится. Ноги продолжали двигаться сами по себе, дыхание сбивалось от нагрузки, кто-то бежал рядом, кто-то кричал впереди, но всё происходящее вдруг показалось совершенно чужим. Он смотрел на спины других новобранцев и никак не мог вспомнить, почему бежит вместе с ними. На одно страшное мгновение ему показалось, что он снова ребёнок и находится на Батерилле. Потом — что сидит возле кровати матери. Потом — что держит на руках новорождённого Эйса. Картинки накладывались друг на друга настолько быстро, что начинала кружиться голова. Чья-то рука толкнула его в плечо. Мир вернулся обратно. Сайлас обнаружил, что стоит посреди дороги. — Ты чего застыл? — спросил Ренцо. Сайлас открыл рот, но не сразу смог ответить. В тот момент он не был уверен, как зовут Ренцо, хотя они разговаривали каждый день. Именно тогда он впервые по-настоящему испугался. Не казни. Не смерти. Не будущего. А того, что однажды может забыть лицо Эйса так же легко, как забывает имена людей вокруг. Мысль засела в голове и больше не уходила.

***

Когда Берт сорвался с утёса, Сайлас не успел подумать. Позже он честно пытался вспомнить этот момент, как до этого дошло, но память снова подвела его. Он помнил только вспышки: скользкий камень под ногами, крик, мелькнувшую над обрывом руку и внезапную уверенность, что если сейчас ничего не сделать, произойдёт что-то непоправимое. Точно такую же уверенность он испытывал много лет назад, когда маленький Эйс полез на дерево выше, чем следовало. Точно такую же, когда Луффи едва не утонул. Точно такую же, когда мать Эйса перестала дышать. Последнее воспоминание ударило неожиданно. Слишком неожиданно. На мгновение Сайлас утратил ощущение времени и забыл, какой сейчас год. Он сидел на земле у подножия утёса, слыша голоса людей вокруг, но перед его глазами возникла совсем другая картина: комната, полная темноты, и женщина, лежащая на кровати. Плач ребёнка... Эйс? Обещание, данное самому себе, когда он был ещё совсем ребёнком и не мог отвечать за свои слова. Он обещал беречь его. Всегда. Наверное, именно поэтому он прыгнул за Бертом. На мгновение ему показалось, что это был Эйс.

***

Той ночью он долго не мог уснуть. В казарме давно погасили свет, новобранцы сопели на соседних койках, а ветер за стенами монотонно бился о ставни. Сайлас лежал на спине и пытался вспомнить голос матери. Сначала ему казалось, что он почти вспомнил. Потом голос начал ускользать. Потом исчез совсем. Он попытался представить её лицо. Получилось хуже. Через несколько минут он уже не был уверен, действительно ли помнит её глаза или просто придумал их позже. И тогда пришло осознание, от которого стало холодно. Он забывал их. Всех. Постепенно. Не сразу. Незаметно. Как море, которое каждый день забирает одну песчинку за другой, пока однажды на берегу не останется ничего. Сайлас повернулся на бок и достал из кармана последний листочек. Несколько секунд он просто смотрел на него. Затем он написал: «Что за чертовщина со мной происходит? Начни уже помнить». Утром он перечитал запись и долго не мог понять, что именно имел в виду прошлой ночью. Это тоже начинало становиться привычным.